Часть 4 Глава 4.

Часть 4.4. Акеми. Август, 26 лет после рождения Наруто.

P!nk — Try

+++

Акеми предсказуемо не выдерживает и пускает Канкуро в свою постель после той ссоры. С учетом ее состояния, ночами они именно спят, хотя сквозь сон она и чувствует, бывает, поцелуи: его губы то ее щеки коснутся, то шеи, то плеча. Она знала, что он очень тактильный, потому что видела его с Накику, но ей казалось, что это только со своими близкими он таким может быть, а не с ней. Во время секса он всегда ее лапал, мог поймать и притиснуть к себе в коридоре; если они ночевали вместе, притягивал к себе, только это не ласка была никакая. Акеми странно, что он так себя с ней ведет, она, уже привыкшая, что за любой его нежностью должна последовать какая-то жестокая гадость, сама того не замечая, начинает себя накручивать. Поводов злиться и нервничать Канкуро ей вроде бы как и не дает: он ни к кому не пристает, — у нее на глазах, во всяком случае, а с запретом использовать чакру она не может воспользоваться своими ящерицами, — не кричит на нее, не обзывается обидно, не огрызается на любой ее вопрос, как уже было раньше, когда он очень четко давал понять, что она не имеет отношения к избранному им кругу близких ему людей. Вдруг выясняется, что Канкуро вообще-то умеет быть добрым, что взгляд у него становится теплым, когда он всем доволен, а ловкие руки умеют быть нежными. В его крепких объятиях легко почувствовать себя в безопасности; шутки, даже ехидные — ужасно смешные, а голос, которым он что-то рассказывает, зачаровывает. Все то, что Акеми раньше украдкой видела со стороны, вдруг оказывается в ее полном распоряжении. Что с этим богатством делать она предсказуемо не знает и пугается. Стань Канкуро таким по отношению к ней в начале года, то счастливее нее никого на свете не нашлось бы, но сейчас ее нервы расшатаны, и во всем она ищет плохое, все ждет, когда же сказка закончится. Спящий с ней Канкуро окутывает ее своим запахом, который ей так нравится, но спать спокойно она не может. На вторую же ночь просыпается в холодном поту от кошмара, в котором Данзо с посиневшими потрескавшимися губами перечисляет ей все ее ошибки. Она сглатывает кислый ком в горле и просто прижимается к Канкуро теснее, радуясь, что не разбудила его. Потом приходят и другие мертвецы: родители ее упрекают, Аичиро обвиняет, бабушка смотрит зло и холодно; ей снова четырнадцать, и она в том проклятом номере видит на столе тарелку с копченостями и початую бутылку авамори; безжизненное тело Яхико лежит под обломками одного из зданий Конохи; Десятихвостый одним ударом забирает жизни ее дяди и кузенов; Сай смотрит пустыми глазами и ведет лезвием танто по своей бледной шее, где-то слышится смех Накику; Канкуро снова злой и чужой, бьет ее наотмашь по лицу и говорит, говорит, говорит… Половина из того, что ей снится, не более, чем плод ее воображения. Акеми это все понимает, но избавиться от липкого ужаса, когда просыпается, не может. После очередного кошмара Канкуро ловит ее в ванной. Она плещет в лицо ледяную воду и старается не стучать зубами. Меньше всего ей хочется, чтобы он видел ее такой, и так уже ведь опозорилась как только могла, нужно сохранить оставшиеся крупицы достоинства. — Ты плакала, что ли? — спрашивает он, подходя к ней ближе и ловя за плечи. Акеми пытается стряхнуть с себя его руки, но Канкуро не дает ей этого сделать. Он сильнее, особенно, когда она такая размазня. — Все в порядке. — В каком месте? — Он все-таки заглядывает ей в лицо и видит покрасневшие глаза. — Что случилось? Три часа ночи, что тебя расстроило? — Кошмар приснился, — неохотно признается Акеми, поняв что Канкуро от нее не отстанет. — Все в порядке, — она повторяет еще раз, потому что это просто ее глупые сны. — Хочешь, попрошу Гаару Сая сюда затребовать? — Она вопросительно поднимает бровь, не понимая, при чем тут Сай. — Просто, если тебе плохо… А. Он переносит ситуацию на себя и Накику. Акеми вспоминает, как Злобушку в Щимо что-то так дернуло, что Канкуро провозился с ней чуть ли не целый день. Она поджимает губы, прежде чем успевает обвинить Канкуро в том, что ему даже попытаться утешить свою беременную жену не хочется. Это несправедливо, потому что он хочет как лучше. — В три часа ночи и попроси, ага. Глупости, я справлюсь. Если ты думаешь, что на все мои кошмары кто-то подскакивал, то ошибаешься. — Сая она любит, но ему разобраться с тем, как себя вести с людьми, всегда было сложно. — Он и так тут как штык будет к концу следующей недели, только зря суету устраивать. Пошли спать. Акеми забирается под одеяло, долго устраивается, но затихает, когда Канкуро прижимается к ней со спины и целует в плечо. Она вздыхает, накрывает его руку своей, радуясь, что он здесь. Ей, все же, намного спокойнее спать с ним рядом. А одной — уже нет. Канкуро отправляют на неделю в страну Света. Акеми от Данзо еще узнала, что там, на Косен, в детстве жила Накику со своей семьей, поэтому ее не удивляет место назначения. Видимо, возникли какие-то срочные дела, вот Гаара и выбирает своего старшего брата вести переговоры. Ничего неожиданного, он-то на миссии все еще ходит, просто в последнее время ему доставались те, которые поближе к дому. Ей расстраиваться не стоит, как и думать о том, чем и с кем он там может заниматься. Акеми садится на кровать Канкуро, машинально устраивает руку на своем животе и молча наблюдает за его сборами. — Солнцезащитный крем и презервативы не забудь, — хмыкает она, не выдерживая: он и в Щимо же думал себе кого-то найти, просто на нее опять наткнулся. — Видишь, какая я заботливая жена. — Ты дурная жена, — Канкуро опускает рюкзак на пол и приседает перед Акеми на колени. Она отводит глаза, но он ловит ее за подбородок и заставляет посмотреть на него. — Презервативы оставлю тебе на хранение, но мне больше понравилось, как мы трахались без них. — А мне нет, — закатывает она глаза. Еще бы ему не понравилось, это же она тут со всеми последствиями разбирается. И, все же, она улыбается и сама тянется, чтобы его поцеловать. Провожать к воротам Акеми его не выходит, остается с Кумо, которому Канкуро поручает за ней присматривать. Мальчик за дело берется со всей возможной ответственностью, развлекая ее изо всех сил. К дню рождения Накику Акеми удается отвлечься. Ханаби готовит праздник, подтягиваются Сай с Яхико, которых вроде как ждали, а вроде как и нет. Она не очень понимает, что происходит у ее друга и Злобушки, но на осторожные расспросы никто отвечать не торопится. В итоге она решает пока никого не трогать, тем более, что чувствует себя, кажется, хуже обычного. Ребенок шевелится, так что все, вроде бы, хорошо и переживать не о чем. Сай делает ей грейпфрутовый сок, что вызывает у нее смех, и садится с ней рядом на диванчик, протягивая руку к ее животу. Кумо тоже так делает, он разговаривает и с ее ребенком, и с ребенком, которого носит Ханаби, и с маленьким Мичиру, которого обожает. — Она тебе совсем покоя не дает? Акеми прикладывает его ладонь туда, где пинается дочь, и вздыхает. Не дает: ее девочка ужасно беспокойная, непонятно в кого только. В отца, что ли? Каким ребенком был Канкуро? Из того, что она слышала, вроде бы подходит. — Иноджин, по-моему, таким не был, Ино, во всяком случае, не жаловалась. — Ты не помнишь, каким был Иноджин, — не потому что он плохой отец, отец он как раз замечательный, а потому что он был слишком молод, и сам не знал, что делает и что вокруг него происходит. — Хотя с тем, какой он спокойный мальчик, не удивлюсь, если он правда был тихим. Сай улыбается так, как улыбается всегда при любой похвале в адрес любимого сына. Он Иноджина обожает, да и в принципе всех детей: возиться с ними ему легко, делает он это умело и удивительно весело. — Как думаешь, каким был Кумо? — Акеми даже не удивлена тому, что все опять сводится к Злобушке, поэтому закатывает глаза. Но мальчик ей и самой нравится. Да кому он может не нравиться? Его даже в ее клане за своего считают, ведь он еще и по цвету волос прекрасно вписывается, не выделяясь среди остальных Икимоно. — Паучок, наверное, был точно таким же, как и сейчас. Спроси у Злобушки? Или у Гаары, вы же подружились… Кстати! Куро тут как-то сказал, что ты поэтом стал. Почему я об этом ничего не знаю? — Она требовательно сжимает ладонь Сая и щурится. Канкуро, кажется, и сам толком не в курсе, а Накику на все вопросы только отмахивается. До Ханаби Акеми дойти просто не успевает, хотя ей очень любопытно, что же такого знают все кроме них с мужем. Кажется, это какая-то невероятно смешная шутка, так почему с ними не поделились? В конце концов, Сай ее друг, она имеет право знать! Особенно, если это что-то над чем можно посмеяться, а речь явно про нечто подобное. Ответить Сай не успевает: из коридора слышится слишком громкий и по-злому ехидный голос Яхико. Акеми удивленно хмурится и с помощью друга поднимается на ноги. Они выглядывают в коридор, и тут же Акеми становится вообще не весело: Тамкен, вот только его не хватало! Почему Наруто не мог отослать его куда-то подальше, чтобы он точно не вернулся так скоро? Она пытается поймать Сая за руку до того, как он кинется вперед, но он оказывается для нее слишком быстрым. Акеми прислоняется плечом к стене, ловит взгляд выглянувшего Кумо и велит ему срочно позвать Гаару. Мальчик смотрит неуверенно, видимо, не хочет оставлять ее, но слушается. Суть этой ссоры Акеми даже не пытается уловить. Все как всегда: Яхико провоцирует, Сай и Тамкен бесятся, повод для скандала — Накику. Вникать в подробности ей не хочется, ей хочется, чтобы это все поскорее закончилось. Это уже третья свара; вторая, которая происходит у нее на глазах, у нее нет никакого желания все это наблюдать, никакого желания все это видеть, но ее даже не слышат. Акеми тяжелее приваливается к стене, прижимая руку к животу и не замечая уже ничего. Гаара вне себя от ярости, — был бы в нем Шукаку, так точно бы сейчас вылез, — Накику тоже, но она этого не видит. Она видит только Ханаби, которая заслоняет ее собой от всего происходящего и велит дышать. Роды Акеми начинаются ровно на два месяца раньше положенного срока.

Часть 4.4. Накику. Август, 26 лет после рождения Наруто.

Linkin Park — Friendly fire

+++

Накику сама не знает почему за двое суток до своего дня рождения сбегает из Суны. Ей надо следить за Неженкой, но Кумо лучше справится с этой задачей, к тому же рядом Гаара. Куро отправили на Косен, — ей немного стыдно, потому что сама она отказалась, — а видеть кроме этих трёх и, может, Ханаби, ей никого не хочется. И день рождения праздновать тоже, едва ли не впервые в жизни. Вернуться ей пятнадцатого, конечно, придётся, но пока у неё есть два дня тишины. В убежище, где они столько времени провели с Сасори. И чуть ли не больше — с Дейдарой. Тут пусто, темно и жутко. Тут призраки десятилетней давности. Вероятно, она единственная на этом свете, у кого теперь есть доступ к этому месту: помимо деревянной фигурки — ключа — только она может вскрыть дверь-валун с хенка. Ну, возможно, ещё Сакура могла бы просто уничтожить это место одним ударом. Если бы знала, где искать. Накику пытается вспомнить как вёл себя с ней Сасори — ей казалось, всегда равнодушно, только, пожалуй, в спарринге, где он, несомненно, поддавался ей, мелькали у него какие-то восторги. Сасори говорил, что у хенка огромные возможности, что её бабка была специалистом в этой области. А ещё он очень любил её волосы. До такой степени, что сам же их и отрезал. Куда дел — кто его знает? Возможно, сделал марионетку-Накику, которую никогда ей не показывал. Хотя она и так была его куклой. Когда она засыпает, то подсознание услужливо подкидывает ей и другие воспоминания, те, которые она надёжно заперла на тысячи ключей, чтобы не было так больно: их первую совместную ночь, когда он даже постарался не сильно её травмировать. Их совместную вылазку в Суну, когда он улыбнулся, как проказливый ребёнок, потому что она спрятала их с инка, и они просто ходили по деревне, упиваясь тем, что никто даже не подозревает о присутствии рядом двух нукенинов. Она вспоминает и как с ней носился Дейдара — ведь, честно говоря, до того, как она на него набросилась с неумелым минетом, они неплохо даже дружили. Зачем-то эту непонятную дружбу она сама же и перевела в горизонтальную плоскость. Дейдара был шумным, взрывоопасным и ни разу не добрым. Но он был таким мальчишкой, хоть и старше. Он, может, и заслужил свою участь, но ей всё ещё больно думать о том, что всё могло бы быть по-другому. Они все сделали свой выбор. Их он привёл к смерти, её он привёл обратно в Суну. Ей, на самом деле, очень повезло, что её считали ценным ресурсом. Ведь, объективно, больше в ней ничего особенного и не было. Она не относилась к семье Казекаге, не происходила из древнего уважаемого клана. Шинпи можно не считать — про них почти никто ничего не знал. И она сама тоже. Возможно, всё было не так плохо, как ей казалось? Просто подростком она по-другому воспринимала этот мир и свою роль в нём? В конце концов, никто же её не похищал, она сама ушла, даже навязалась, Скорпиону. Он просто воспользовался тем, что само плыло ему в руки. Разве можно его за это винить? Здесь жутко, темно и пусто. И у неё точно так же всё внутри. Она как на качелях всю жизнь качается, то поднимается вверх на чистой эйфории, то стремительно опускается вниз, жалея себя и свою судьбу. Конца края этому не видно, а ей всего двадцать семь. Точнее, уже двадцать восемь, ведь полночь пробила, и пора уже возвращаться в Суну, чтобы быть там к утру. Ей уже двадцать восемь, её ребёнку одиннадцать, а она не нашла своего места в жизни. Если подумать, не такие уж они и разные с мышонком. И явно не приземлят друг друга, пока не смогут в себе разобраться. Зря она это всё затеяла. Канкуро, узнаёт Накику по прибытии в деревню, так и не вернулся — видимо, что-то его задержало. Возможно, закрутился и на корабль не успел — она ни разу не удивится такому повороту событий. Хотя должен был бы поспешить, если не ради неё, то ради жены, которая ходит бледным пугалом. Старается, конечно, как-то себя держать, но ребёнок и правда выкачал из неё все силы. Кику не знает как относиться к этой ситуации, она её и бесит и умиляет одновременно. Самое неприятное, что Куро нет, зато тут ошивается Тамкен. Она надеялась, что не увидит его раньше, чем через, ну, хотя бы полгода. — Если ты опять пришёл обсуждать всё то же самое по пятому кругу, лучше не порти мне настроение, я сегодня именинница, — она пытается пройти мимо, но он хватает её за локоть: сильно, но не больно. — Я хотел тебя поздравить, — миролюбиво произносит Кенджи и быстро целует её в висок. — Обещаю, никаких ссор, если меня не спровоцируют. И я не буду тебе надоедать. — Отлично, спасибо. — Вы соберётесь в «Акасуне»? — Нет, с ума сошёл? Неженка на седьмом месяце, Ханаби на восьмом. Какие бары? Я вообще не хочу нигде собираться. Тем паче видеть кого-то помимо своей семьи. — Хорошо, если ты передумаешь, ты знаешь где меня найти. Она знает, но не пойдёт его искать. Гаара попросил её проверить, если всё готово к обеду, которым занимается Ханаби, между делом сообщив, что Сай с Яхико тоже тут. Она может только надеяться, что Тамкен с ними не столкнётся. Очередной свары она не выдержит, и точно убьёт кого-нибудь, если не всех. Гаара даже не пикнет после этого про союз, она уверена. До кухни она дойти не успевает. Ханаби сама выскакивает на какие-то крики из дальнего коридорчика, — даже отсюда слышно! И судя по голосу, это Яхико, — хватает её за руку и тащит за собой. Гаара появляется так быстро, словно стал Жёлтой Молнией Конохи. Вылетая из-за угла, она успевает только заметить целую толпу и оседающую на пол Акеми. Ханаби бросается к Неженке, Накику и сама планирует, но ей приходится помогать Гааре разнимать троих петухов, которые, конечно, не могли найти лучшего места, чем посраться перед беременной женщиной. Саю от неё прилетает первым. Она даже на хенка сначала не разменивается: настолько зла, что просто заряжает ему кулаком в челюсть. В конце концов, почему им можно, а ей нет? Только после этого она активирует светящиеся когти и врубает ему дозу снотворного, которой хватит до вечера. Она всё-таки аккуратно кладёт его на пол, но дальше не заботится: пусть кто-то другой им занимается, а пусть хоть весь день тут проваляется, заслужил. Тамкен не сопротивляется, он выставляет перед собой руки открытыми ладонями и бросает обеспокоенный взгляд в сторону Акеми. — У неё воды отошли! — кричит Ханаби. — Гаара, срочно зови медиков. Надо доставить её в больницу. Кенджи неуверенно кидается помогать, беря Акеми на руки раньше Яхико, потому что последнего ловит Накику за шиворот и шипит так, что у того даже желания артачиться не возникает: он бледный, испуганный и кажется сейчас мальчишкой, а не тем крутым Анбу, которого из себя строит. — С ней всё будет в порядке? — шепчет Яхико, хватаясь за неё, как за спасательный круг. — Она не умрёт? — Не умрёт, — рявкает Накику, встряхивая его и давая лёгкую пощёчину, чтобы привести в чувства. — Я лично прослежу, а ты уберёшься куда-нибудь, пока мозги на место не встанут. Наворотили делов! Язык бы тебе отрезать, дурак! Не мужчины, а какое-то ходячее недоразумение все вы! Один Гаара нормальный! В больнице Накику приходится пройти стандартную процедуру обеззараживания, прежде чем её пускают в родильную. Акеми пришла в себя, но тяжело дышит, вся покрыта потом, и её явно лихорадит. Ирьёнины суетятся, а вот Ханаби, которая держит рыжую за руку — столп спокойствия, хотя сама такая же глубоко беременная. Только бы следом не родила, хотя она Хьюга, у них всегда всё точно в срок и по расписанию, насколько она помнит. С Мичиру всё так и было. — Зачем ты тут, Злобушка? — Акеми говорит это тихо, но стонет, и непонятно, от боли или по каким-то другим причинам. — На случай, если понадобится мой хенка, — не видя смысла врать, говорит Накику. Акеми ведь и сама осознаёт все риски преждевременных родов. Если она или ребёнок умрут на этой кушетке… Куро ей никогда этого не простит. — Теперь не обращай на меня внимания, а дыши и слушай ирьёнинов. Роды должна была принимать Сакура, которая с Рокудайме собиралась приехать в начале октября. Кай тоже должен был быть тут. Но нет ни одной, ни второго. А кто есть потом будут отчитываться перед ними, если не уберегут эту глупую девчонку. Ханаби что-то успокаивающе поёт, Акеми, кажется, чуть расслабляется. У Кику тоже в голове вертятся слова колыбельной, она сжимает зубы до скрежета, чтобы они не вырвались наружу. Третий куплет, последний, который она помнит из колыбельной. Он не про вольную птицу, он про смерть. «Над сердцем летела птица, Летела и вдруг упала. Подбили её случайно, А кто — она даже не знала. Замолкла певчая птица, Ей некуда больше стремиться… Ты спи, не твои это крылья, ты спи, не твоя утрата, без них ты летаешь над сердцем, как живой ты летала когда-то…» Сейчас не время, не место и не те обстоятельства, в которых нужно кликать Костлявую. Сейчас нужно думать о том, что в этом помещении должна появиться новая жизнь. Накику не знает, как именно Гаара сдерживает всех, кто по ту сторону двери. Ей наплевать: проходят минуты, Акеми плачет и стонет так, что у неё сердце сжимается; сил на крик у той не хватает. Кику хочет вызвериться на медиков, но молчит, молчит, потому что сделает только хуже. Когда один из ирьёнинов просит её вмешаться, у неё под ложечкой сосёт. Это не к добру, точно не к добру, почему ребёнка ещё не вытащили? Ведь процесс начался, она же там задохнётся… Кишо Хенка Тенсей хорош всем, кроме того, что очень энергозатратен. У неё мало чакры, Ханаби трогать нельзя — она же сама беременная! У Кику есть пара свитков с сейсеки, которые ей когда-то зачем-то дала Акеми, приказав всегда держать при себе, благо они маленькие, и Кику сейчас благодарит всех духов, что последовала её совету. Она берёт всё возможное, высасывает четырёх ящериц до дна и обнимает руками потное, горячее лицо Акеми, используя её как проводник. Рыжая в полузабытие, она не может ни толкать, ни вообще как-то помогать своему ребёнку появиться на свет. Только плачет и тихо стонет. Плачет и стонет. Это невыносимо. Это напоминает то, как родился Кумо. Он родился почти в срок, но тоже болезненный и слабый. Тихий, такой тихий, что она подскакивала постоянно по ночам, прислушиваясь к его дыханию. Ей снилось, что он умер, что никогда не родился. Если бы не Темари и Куро, которые постоянно торчали с ней рядом, она, наверное, сошла бы с ума. — Это девочка, — наконец, говорит ирьёнин, возвращая её обратно в родильный зал. Кику слышит слабый писк, и чувствует, как по щекам у неё бегут слёзы бесконечным потоком. Акеми молчит — она потеряла сознание, но она жива, Накику знает; её хенка всё ещё сканирует её чакру. Всё хорошо. Всё хорошо. Никто не умер. Чудом каким-то, не иначе. Девочку берёт на руки Ханаби, потому что ирьёнины уже заняты зашиванием промежности Акеми и попытками стабилизировать её состояние. Их отодвигают, потому что они сейчас больше ничего не могут сделать. — Акеми придумала ей имя? — тихо спрашивает Ханаби. — Без понятия, — так же тихо отвечает Накику, кидая взгляд на красное, сморщенное лицо малышки. — Очнётся, спросим. В помещение заходит медсестра и забирает ребёнка, потому что мать не может приложить его к груди, малышку надо поместить под усиленное наблюдение, ведь она такая крошечная, недоношенная, слабенькая, что даже полноценно кричать не может. Им дали минуту на то, чтобы посмотреть на наследницу брата Казекаге, но больше времени терять нельзя. Накику не отвечает ни на чьи расспросы. Она игнорирует всех, кроме Гаары, и тому говорит, что пусть Ханаби всё рассказывает. Она сидит в больнице до вечера, а Акеми всё ещё не очнулась. С девочкой вроде всё в порядке, хоть это утешает. Когда к ней зачем-то пытаются присоединиться Сай и Яхико, она молча встаёт и уходит на улицу. Зажигает инка и прячется на дереве, растущим у палаты, куда перевели Икимоно. Её находит, как ни странно, Кумо. Стоит внизу, задрав голову, и смотрит на то место, где она сидит. — Мам, ты тут? — неуверенно спрашивает он. — Мам, тётя Ако очнулась. Она просит, чтобы мы к ней зашли. — Иди, — говорит Накику, позволяя слышать сыну свой голос, — я сейчас буду, через десять минуток. Ей требуется пятнадцать, чтобы вспомнить, как нормально дышать. В палату она заходит через окно. Плевать. Кумо радостно светится, приникнув лицом к стеклу, за которым, подключенная к каким-то проводам, лежит маленькая девочка в своей временной «колыбельке». Отсюда видно рыжий пушок на её головке. Акеми полусидит на кушетке, невидящим взглядом сверля стену. Накику просто встаёт рядом и ждёт, пока та сама к ней обратится. Ведь она зачем-то позвала их. Первыми. Впрочем, неудивительно даже: Куро-то всё равно нет в деревне. И непонятно, когда он будет. — Я испортила тебе праздник, — бесцветным голосом говорит Акеми. — Глупости, Неженка, если кто его и испортил, это всё те же мудаки, которые обычно их его всем портят. Традиция какая-то. Акеми не улыбается, не усмехается, непонятно даже слышала она или нет. — Она жива благодаря тебе. — Опять глупости, я просто немного помогла ирьёнинам. Неприятно признавать, но наши специалисты всё ещё на порядок ниже ваших. Про Харуно и говорить нечего. Ради тебя целый консилиум тут собрали. — Мы не придумали ей имя. Я вообще забыла о том, что надо как-то её назвать. А Куро, наверное, такие мелочи и не интересовали даже. Или он забыл со мной поделиться. — Давайте назовём её Сачи! — восклицает Кумо. Он старательно делает вид, что всё хорошо. Что всё хорошо, и никто не ведёт себя странно, не радуясь совершенно появлению крохи на свет. Он рад за них всех вместе взятых. — Сачи, как удача и счастье! Она будет самой счастливой девочкой на свете! Ведь она родилась в день рождения мамы, к тому же! Акеми не против — Акеми всё равно. Накику не считает себя счастливой и не уверена, что эта новорождённая станет таковой. Она подходит к стеклу и долго смотрит на рыжий пушок на голове Сачи и на то, какие у неё тёмные, но явно бирюзовые глазки, когда она их приоткрывает. Она обнимает Кумо и соглашается, что это прекрасное имя. Канкуро должно понравиться.