Часть 4 Глава 5.

Часть 4.5. Канкуро. Август, 26 лет после рождения Наруто.

Starset — My demons

+++

Страна Света Канкуро нравится — тут красиво и хорошо, наверное, семье пигалицы тут жилось прекрасно. Здесь не так жарко, как в Суне, но жарче, чем в Конохе, очень зелено и везде море. Они отправили сюда Накику с Кумо на время войны, может, как-нибудь попробовать вырваться всем вместе? Если пигалица согласится, конечно. Если нет, то он мог бы весной смотаться с Акеми и с дочерью, та как раз уже будет в том возрасте, когда ее можно брать с собой. Канкуро сам не замечает, как все его мысли начинают крутиться вокруг жены и ребенка, прямо как у Гаары в свободное от работы время. Дайме встречает его вполне дружелюбно, говорит чуть заискивающе, но, к счастью, не пытается как-то увиливать от разговора или отговариваться чем-то. Канкуро не умеет вести переговоры так же хорошо, как та же Темари, поднаторевшая в этом, поэтому немного нервничает о том, что все может затянуться. Ему хочется успеть вернуться домой к дню рождения пигалицы, да и на душе у него как-то не очень спокойно от того, что Акеми там одна. Она под присмотром, рожать ей еще не скоро, но ему легче, когда она у него на глазах. К тому же, он понятия не имеет, что ей может ударить в голову за время его отсутствия. У них немного наладились отношения, она даже поцеловала его на прощанье, не хотелось бы, чтобы эта неделя повлияла на тот прогресс, которого они добились. С другой стороны, а кому там наговаривать на него? Даже Сай уже смирился с тем, что они женаты, ее младший брат вроде тоже, ну а остальные на нее имеют куда меньше влияния, чем эти двое. Есть еще, конечно, Накику, но не станет же его названная — почти родная! — сестра ему портить жизнь просто так? Вроде как решили же, что он мудак, вроде как он даже свои ошибки осознал и отрабатывать их начал, вроде как нигде больше даже не проебался. Нет никаких поводов его наказывать, он с июня месяца ведет себя почти образцово. За пару дней до запланированного возвращения домой Канкуро закупается подарками: Гааре находит какой-то редкий цветок в оранжерею, для Ханаби расшитый пояс, Мичиру выбирает замысловатую игрушку, пигалице украшенную ракушками шкатулку. Для Кумо у него краски для марионеток, а для Сая, непонятно как затесавшегося в этот списк, набор кистей, которые делают только на Косен. С подарком для Акеми он возится дольше, потому что ее порадовать ему хочется особенно сильно. В конечном итоге он, вспоминая обо всех проколах в ее ушах, покупает несколько серег с разноцветными камешками, которые ей должны понравиться. Уже уходя, он цепляется взглядом за подушечку с вышитыми на ней аистами и покупает ее тоже — положат в колыбель. Акеми рожать уже в октябре, сейчас середина августа, пора что-то решать и со всеми детскими вещами. Канкуро надеется, что его жена переберется к нему: там и просторнее, и есть маленький внутренний дворик. Зачем ему в свое время понадобились именно эти апартаменты он не помнит, но теперь радуется своему выбору. Осталось только Акеми уговорить, хотя для начала нужно разгрести весь хлам во второй комнате и освежить в ней краску. Сая, что ли, привлечь к этому? А что, неплохая идея, вдвоем всяко сподручнее, да и не откажет он ему, раз дело касается его любимой подруги. Канкуро надеется, что это сможет и Акеми немного растормошить и порадовать, хотя уверенности у него нет. С самого начала этой беременности она сама не своя, и во многом это именно его вина. Домой ему хочется вернуться как никогда сильно, но погода будто назло портится, и корабль отправляется на день позже. Канкуро скрипит зубами, прикидывая, успеет ли он к дню рождения Накику, и понимает, что нихрена не успеет. Даже если пренебречь парой привалов, что он и так собирается сделать, то в лучшем случае достигнет Суны на следующий день и даже не утром. Неприятно, конечно, но пигалица как-нибудь переживет. Не в первый раз уже им не удается собраться всем вместе на каком-то празднике, всякое бывает. Он вдыхает соленый морской воздух и равнодушным взглядом окидывает удаляющуюся сушу. Мешочек с сережками Канкуро выуживает из кармана, высыпает содержимое себе на ладонь и рассматривает на солнечном свете то, как красиво переливаются цветные камни. Акеми яркая, ей такое должно понравиться. Торговка предлагала ему совсем другие, еще при этом зазывно подмигивала и растягивала полные губы в улыбке, но Канкуро на нее едва взглянул. В другое бы время, может, нашел бы ее интересной, но не сейчас. И не потом: от зависимости он так и не избавился и, кажется, уже не избавится. В воротах Суны Канкуро оказывается действительно не пятнадцатого числа, а шестнадцатого, ближе к обеду. Он здоровается с дозорными, но напрочь забывает о них, когда слышит голос Яхико. Увидеть младшего брата Акеми он тут никак не ждал, поэтому удивленно останавливается, когда тот подлетает к нему: бледный, осунувшийся и перепуганный. Канкуро резко становится и самому страшно, потому что такое лицо не сулит ничего хорошего. Икимоно, видимо, с гуре патрулировал периметр, чтобы его поймать. — Что с Акеми? — спрашивает он у Яхико прежде, чем тот успевает открыть рот. — Она родила. Вчера. Это я виноват, я выбесил Тамкена, мы сцепились, потом с ним сцепился Сай, а Акеми стало плохо. — Канкуро видел на лице Яхико ухмылки и улыбки, он видел его надменным, насмешливым и самоуверенным, взрослым. Теперь он видит испуганного мальчика с мокрыми глазами и вдруг вспоминает его в детстве: смутный образ всклоченного рыжего мальчишки, прячущегося за своей старшей сестрой. Такой же рыжей как и он. — Я не подумал, я правда не подумал. — С ними все в порядке? — хрипло спрашивает Канкуро, сжимая плечо Яхико. — Не реви, блять. Что с моей женой и ребенком, я тебя спрашиваю? — Они в больнице, — остальное Канкуро уже не слушает. Он впервые добирается до госпиталя так быстро и едва не врезается в Гаару. Младший брат тоже выглядит уставшим, но не таким перепуганным, как Яхико. Это немного обнадеживает, хоть и не настолько, чтобы Канкуро тут же успокоился. Кажется, тут собрались все, кто только может: он видит спокойную, как удав, Ханаби, о чем-то разговаривающую с ирьенинами, дремлющую на стуле рядом с Кумо Кику, цвет лица которой какой-то сероватый, видит даже Тамкена с Саем, старательно друг друга игнорирующих. Нет только Баки, но тот, скорее всего, с Мичиру. Это целая толпа, совсем нерадостная, и никто не спешит отвести его к Акеми. — Да что, блять, случилось?! Она в октябре родить должна была, а не в долбанном августе! — рычит он так, что Накику просыпается и вскидывает голову. Он смотрит на нее, потом на Гаару, и тот, наконец-то, принимается объяснять, что произошло. Упоминание Кишо Хенка Тенсей заставляет Канкуро покачнуться. Доработанную технику бабки Чие Накику использовала на нем, когда он сам едва не откинулся из-за яда Сасори. Раз она потребовалась опять, то все было не просто плохо, а катастрофически плохо. — Сакура-чан и Кай-кун прибудут через пару дней, если даже не послезавтра, — Ханаби подходит к нему со спины, и ее ладонь ложится ему между лопаток. — Сейчас их состояние относительно стабильно. — Относительно? — Мы беспокоимся по поводу девочки, — признается Ханаби, обнимая за плечи подошедшего к ним Кумо. — Сачи-чан, — подсказывает мальчик. Канкуро кивает, даже пока не соотнося имя со своей дочерью. Он вспоминает собственную мать и Гаару, каким потом стал их отец, и сжимает руки в кулаки. На Кенджи и Сая он даже не смотрит, как и на подошедшего к ним Яхико. Тот почти сразу подходит к Ханаби, не обращая на ее мужа никакого внимания, горбится и прячет лицо у нее на плече. Канкуро на чужие страдания сейчас плевать. Дочь у него совсем крошечная. Накику приводит его в палату, заглядывает первая и прикладывает к губам палец: Акеми спит. Он смотрит на жену, потом на ребенка за стеклом и забывает, как дышать. Она некрасивая, маленькая, сморщенная и красная, но почему-то она ему нравится. У нее на голове рыжий пух, а глаза темные, его. — Все будет хорошо, слышишь, Куро? — шепотом говорит Накику, сжимая его руку в своей. Он кивает и, едва шевеля губами, благодарит ее: за то, что она тут, за то, что она помогла, за то, что она вообще у него есть. И просит уйти. Канкуро слушает мерный шум каких-то машин за своей спиной, но все перекрывает тихое дыхание Акеми. Она просыпается чуть погодя, мажет по нему мутным взглядом, а потом — по дочери за стеклом. Взгляд у нее страшный и пустой, равнодушный, будто бы из нее вся жизнь вышла с этими родами. — Когда ты вернулся? — тихо спрашивает Акеми, глядя будто бы сквозь него. Канкуро облизывает губы и наклоняется к ней ниже, целует в лоб, хотя прикасаться к ней ему сейчас страшно. Она болезненно-хрупкая, измученная и почти неживая. — Я испортила всем праздник. — Да похуй на них всех, — тут же отвечает он. — Час назад. Прости, что не успел. Акеми ничего не отвечает, только закрывает глаза. Канкуро сидит с ней до тех пор, пока не понимает, что она снова заснула, а потом выходит в коридор. Его вызывается сменить Кумо, который не может оторвать взгляда от Сачи. Пусть будет там, у него какой-то поразительный эффект на всех, в том числе и Акеми. — Мы обо всем сообщили в Коноху, — повторяет ему Ханаби. — Я думаю, помимо Сакуры-чан и Кая-кун сюда прибудут наставница Акеми и ее дядя. — Канкуро молча кивает, глядя куда-то перед собой. — Куро, ты меня слушаешь? — Почему все так? Почему она родила раньше, почему так, сука, сложно? Ханаби какое-то время молчит, а потом поджимает губы. Взгляд у нее не злой, но безжалостный. Жена Казекаге, дочь благороднейшего клана Конохи, его невестка, никому не дающая спуску. — Ты и сам знаешь почему. У Икимоно всегда большой запас чакры, а у Шимура проблема с деторождением, это плохая комбинация. К тому же, она нервничала всю беременность, плохо ела и спала. Я не виню тебя, но ты сам меня спросил, — она не винит, но случившееся — в том числе и его вина. Канкуро смаргивает, стирает мокрую соль ладонью с ресниц и поворачивается к виновникам вчерашней свары. Яхико смотрит в пол, Сай — куда-то в сторону, а Кенджи не отводит глаз от самого Канкуро. Он единственный, кто встречает его взгляд. Выглядит он виноватым, да они все трое виноватые, но это ничего не меняет. Канкуро же и сам тоже виноват. — Вы двое идете со мной, — коротко бросает он Саю и Яхико. — Ты… ты тоже идешь, а потом сваливаешь нахуй, чтобы я тебя не видел ни рядом со своей женой, ни рядом со своей сестрой. ОНИ ОСТАЮТСЯ! — он повышает голос, когда Тамеру приоткрывает рот, чтобы возразить, — Эти двое, блять, семья Акеми, но я готов к херам убить вас всех, если вы еще что-то устроите. Они не устраивают. Молча разгребают комнату в его апартаментах и красят стены в светлый нежно-золотистый цвет, поверх которого Сай потом рисует красивых цапель, высокую траву и цветы. Никто и слова не говорит, когда Канкуро останавливается посреди комнаты и прижимает ладонь к глазам.

Часть 4.5. Сай. Август, 26 лет после рождения Наруто.

МакSим ft Егор Крид — Отпускаю

+++

Ему холодно. Холодно, и он просыпается среди ночи, завёрнутый в кокон тёплого одеяла, которое не греет. Сай спрашивает себя, что он делает в Суне. Сай напоминает себе, что он тут ради Акеми, ради Иноджина, с которым сидят Баки и Кумо — когда последний не занят с маленькой Сачи-чан и тётей Ако — и ради Накику, которая ему адресовала, возможно, два кратких нечитаемых взгляда с момента его прибытия. И ещё прописала ощутимый хук в челюсть, которая до сих пор побаливает, хотя ирьёнин, которого он смог отловить в больнице, что-то на скорую руку поправил. Всё пошло по пизде. Прямо как когда они попались песчаникам. Они должны были праздновать день рождения Иволги, а в итоге праздновали рождение маленькой Сачи. Выпили за здоровье малышки то сакэ, которое принёс дежурный по палатам рожениц, скорее всего, чтобы успокоить толпу трясущихся неадекватов в коридоре. Канкуро вернулся спустя сутки. Сай знал, что виноват. Знал, что пошёл на поводу базовых инстинктов и, услышав ненавистный голос, вместо того, чтобы разнять ссорящихся, сам влез в потасовку. Всё это заставило его опустить взгляд, когда весьма несчастливый сложившимися обстоятельствами отец влетел в госпиталь. Что ж, он может немного реабилитироваться теперь, крася стены будущей детской комнаты. Он рисует цапель и аистов, жаворонков, а перед глазами у него золотисто-зелёная иволга. Сама Накику со вчерашнего дня скорее серая, а ярко-рыжая Икимоно и вовсе такая же бледная, как он сам. Только это ни разу не её естественный цвет кожи. И не её естественное выражение лица. Проходит неделя, а Акеми всё также лежит пластом, всё также отказывается от еды и равнодушно смотрит в окно. Сай пытается её растормошить, но ему уже пора возвращаться в Коноху. Вместе с Сакурой, Исаму-сан, — дядей Акеми, — Рокудайме, Яхико и Аикавой-сенсей. Кай остаётся, чтобы следить за своей дорогой сокомандницей. Кай странно смотрит на Накику — это Сай замечает, спеша к палате и чуть не налетев на них в коридоре. Он останавливается, когда слышит их тихие голоса. Выглядывает из-за угла и видит, как Накику протягивает руку и вытаскивает подвеску Кая из-под ворота медицинского халата, задумчиво вертя в руках. Что-то ему говорит, целует в щёку и удаляется в противоположную сторону. Улыбка Кая мягкая и совершенно ему не свойственная. Ладно, что бы там ни было, сейчас это совсем не важно. Важно то, что за ребёнком Акеми следит Накику. Или Ханаби. А не мать. В палату его больше не пускают. Акеми никого не хочет видеть, кроме этих двоих, Кумо и дяди. Всегда мягкий, спокойный и уравновешенный Исаму-сан внезапно произвёл на всех пугающее впечатление. И в первую очередь на Гаару. Потасовки молодых парней на его фоне были жалким детским представлением. Ему даже голос не пришлось повышать, чтобы все участники ссоры почувствовали себя микробами. Пробрало до самых костей, особенно Яхико, которому вообще-то доверили следить за состоянием сестры, а не провоцировать других на драку. Пожалуй, единственные, кому Исаму-сан целовал руки были Ханаби, Накику и Кумо. И Баки-сенсею, неусыпно бдящему что за собственными учениками, что за их детьми. Святой человек, который, в отличие от них, не открывает рта понапрасну. — Ты тоже не в форме, — замечает Сакура, когда они вместе ужинают в каком-то ресторанчике, в котором однажды сидели с Накику. — За Ино волнуешься? Она в порядке, раньше срока точно не родит. — Я знаю, — и он не сомневается в том, что Генма куда лучше следит за его бывшей женой, чем он сам. — А вы с Какаши-сенсеем… не хотите общего? — Не сейчас, — Сакура опрокидывает в себя рюмку. — И так слишком много рожениц на квадратный метр. Сай не смеётся, потому что ему не весело. У него нет сил и чтобы чужой юмор оценить. — Как ты… — он сглатывает ком в горле, потому что с Мымрочкой уже давно не говорил по душам. — … как ты его заставила? — Что заставила? — лучшая ирьёнин мира глядит уже не так уж и дружелюбно. — Заставила забыть о всех сожалениях и чувстве вины? — торопится закончить Сай. — Как ты смогла открыть ему глаза на то, что на самом деле важно? Сакура мгновенно смягчается, и её похлопывание по его спине даже не отправляет его в нокаут. Оно почти сестринское, что неожиданным теплом отзывается в его сердце. — А как ещё-то? Я просто в него влюбилась. Открыла собственные глаза и заметила того, кто меня достоин. Достойна ли его Иволга? Достоин ли он её? Сай совсем не уверен в том, что данная модель подходит к их частному случаю, хоть и считает, что их ситуации в чём-то похожи. — Когда-то Акеми мне сказала, что я должна искать свой путь, — делится Сакура, опрокидывая в себя очередную стопку. — Я знала, что Саске мне… нет, он мне не изменял, ведь ничего не обещал. Но она была права в любом случае. Учиху я интересовала как инкубатор. И даже к собственной дочери он не стремится. Накику тоже ему ничего не обещала. Но была ведь с ним куда чаще, чем тот же Саске со всеми своими любовницами вместе взятыми. — Прости меня, — говорит Сакура, роняя голову на скрещенные руки. Сай убирает с её лица мягкие розовые пряди и поднимается со стула, беря Сакуру на руки. Ей тоже нужно отдохнуть, она столько чакры истратила что на Акеми, что на Сачи-чан. — За что? — За то, что советовала Ино сходить с тобой на свидание, — пьяно бормочет Харуно. — Я думала, что её это отвлечёт от Саске. Я думала, что тебе с ней будет хорошо. — Нам было хорошо, — им было удобно; не как песчаные горки, но стабильно и спокойно. Он очень любит бывшую жену, пусть и не так, как Накику. — И твоей вины тут нет. Мы шиноби и взрослые люди. Это было наше решение. — Сай, я люблю тебя, — уже засыпая, говорит Сакура. — Тебя, мужа, Наруто и Ямато-тайчо. Вы замечательные. Моя команда! — Я тоже тебя люблю, Мымрочка. Прости, что редко рядом, — он целует её в широкий лоб, в то место, где у неё фиолетовая ромбовидная печать, и накрывает одеялом. Бесшумно покидает её апартаменты, не зная куда теперь податься. К себе он возвращаться не хочет. Там холодно и пусто. Слишком поздно, чтобы опять наведываться в больницу. Но он может хотя бы заглянуть в окно. Акеми спит. Накику ходит по её палате, держа в руках запеленованный свёрток и явно что-то напевая. Он не может описать все те эмоции, которые написаны у неё на лице: скорее всего, так и не смог все выучить. Смесь страха и нежности, ужаса и чего-то ещё. Когда малышка засыпает, Накику зовёт дежурного ирьёнина и останавливается прямо напротив окна. Она его не видит, точно не видит, потому что облокачивается о подоконник и подставляет лицо вечерней прохладе, позволяя слёзам свободно течь по щекам. Затем в палату входит Канкуро, и Накику резко срывается с места, исчезая из поля зрения. Зажгла инка. Искать её теперь бесполезно. Он ждёт три часа возле двери её квартиры. Он так и не смог ей подарить то, что привёз с собой, так и не смог с ней поговорить. Так и не смог сделать хоть что-то полезное, кроме как подготовить квартиру песчаника для встречи дочери и жены, когда они восстановятся. А послезавтра они уже отправятся все вместе обратно в Коноху. На его стук никто не отвечает. Во внутреннем дворике закрыта дверь чёрного входа и все окна тоже. Он не знает где она: если раньше лазутчики могли найти Накику, то, вероятно только потому, что она позволяла. Почему всё пошло не так? Почему он посмел сказать вслух то, что не стоило говорить? Или она просто сейчас думает о своей Неженке, а на него уже не остаётся ни внимания ни сил? Это невыносимо — знать, что они в одной деревне, но далеки друг от друга как Большая и Малая Медведицы. Она снова путеводная звезда, а он всего лишь бета, Мерак, удалённая бледная белая звезда, которая и сияет не особо-то ярко. Саю хреново не потому, что он думает о своих поступках и о том, что мог бы сделать лучше для остальных. Ему хреново потому, что он впервые в жизни думает о себе и своих горестях. Ему плохо, ему никто не стремится помочь, все те, кто мог бы, ничего не заметят, пока он не покажет. А он и показывать-то не умеет. Это совершенно несвоевременно. Это совершенно точно не вписывается в его ценности. Это не то, в чём он сможет кому-то признаться вслух. Но он сейчас предпочёл бы быть на месте Гаары, Канкуро, Наруто или кого угодно, но только не на своём. Не сидеть под дверью пустой квартиры, не представлять что могло бы быть, но чего не будет. Он уже не знает даже как наскрести в себе силы радоваться ради других. Как он может радоваться чему-то и быть опорой, если сам только и делает, что страдает и гонится за призраком? Ему приходится вернуться к себе. Потому что ждать дальше не имеет смысла. Накику спит, прислонившись к стене головой и забавно приоткрыв рот. Это какая-то трагикомедия, в которой они исполняют главные роли. Пару секунд Сай глупо моргает: сначала потому что пытается отогнать наваждение, потом — потому что внезапно на него разом наваливаются все нерешённые проблемы и собственные подавляемые эмоции. Она почти такая же бледная как он, как Акеми, даже волосы кажутся тусклыми, а не расплавленным золотом. Видно, что она уже пару дней их не мыла. Видно, что сама плохо ест и похудела чуть ли не сильнее, чем Ящерка. Видно, что не планировала здесь ждать, просто зачем-то остановилась на минуту, присела и сама не заметила, как уснула. Что он должен сделать, чтобы её не спугнуть? Сначала открыть дверь, а потом уже взять её на руки, чтобы она не посмела сбежать в очередной раз. Всё равно послезавтра их тут не будет, а потом всё начнётся заново: его попытки напомнить ей, что они связаны, её попытки отрицать эту связь. Глупо. Бессмысленно. Беспощадно. Не в этом мире, не в этой вселенной. Это не она ходит беременная, это не её насильно выдали замуж, это ему не светит ни один из приведённых примеров заполучить её. И он рад, на самом деле, ведь в таком случае это было бы против её воли. А ему хотелось бы, чтобы она добровольно сказала «да». — Ты меня не трогаешь, — полупьяный трезвый бред; она настолько устала, что даже выговаривать слоги не может нормально, но он прислушивается. — Не трогаешь. Только я могу. Такой хрупкий. Маленький. Ты живой? Ты живая? Она опять плачет. Плачет тихо, не просыпаясь, так, что душу выворачивает наизнанку. Глаза закрыты, руки — безвольные крылья, которые лишены перьев, чтобы помочь ей взлететь. — Не уходи, не уходи. Я спрячу тебя. Тебя никто не найдёт. Ты мой, ты моя. Я тебя не отдам. Никто не достоин, и я не достойна… Сай просыпается возле кровати, потому что заснул на полу. Накику нет — и нет намёка на её присутствие. Ему стоило взять её в свои руки, завернуть их в одеяльный кокон, но он боится обжечься не только неосторожным словом, но и неосторожным движением. Его до сих пор не пускают ни к Акеми, ни к Сачи. И не только его. Накику до сих пор пропадает сутками в палате, питаясь тем же воздухом, что и Ящерка, если только ирьёнины не наседают на них, чтобы силой что-то в них впихнуть. Ему нет никакого резона оставаться в Суне, Иноджин соскучился по маме, вся группа уже собралась, а выходят их провожать только Казекаге с глубоко беременной женой. — Папа, маме понравится? — спрашивает Иноджин, когда они останавливаются на привале. — Моя сестричка ведь тоже скоро родится? У него в руках фотография, на которой он стоит рядом с Кумо, умудряющимся держать одной рукой свёрток с едва виднеющимся личиком Сачи, а другой обнимать прислонившегося ему к бедру полуторагодку Мичиру. Если приглядеться, на заднем фоне можно увидеть Накику и Ханаби — расплывчатые фигуры возле кушетки рыжего сполоха Акеми. — Конечно понравится, — Сай сглатывает комок в горле. — Очень понравится. И когда родится твоя сестричка, мы снова сфотографируемся все вместе. Только, если взрослые будут присутствовать на этой фотографии, лучше им не забыть нацепить на себя маски.