Часть 4 Экстра 13: Какаши. Экстра 14: Кенджи.

Экстра 4.5. Какаши. Август, 26 лет после рождения Наруто.

Hollywood Undead — Lion

+++

Когда Какаши возвращается от Гаары и Исаму-сан, то Сакуру он находит спящей в выделенных им апартаментах. Он знает, что она пила с Саем, поэтому не удивлен, что товарищ по команде привел — скорее даже принес — ее сюда и уложил спать. Сакура устала, вымоталась просто, потратив уйму чакры на Акеми и ее новорожденную дочь. Хуже всего то, что она переживала с того момента, как узнала о преждевременных родах, и сразу же кинулась в госпиталь, просто скинув ему свои вещи, чтобы он их унес. Они все знали, что беременность Акеми протекает очень тяжело, особенно хорошо это было видно в сравнении с Ханаби и Ино, которые чувствуют себя просто прекрасно. Они обе сияют и наслаждаются жизнью, не испытывая совершенно никаких проблем. А вот у Акеми с самого начала пошло не так все, что только могло: беременность оказалась незапланированной и нежеланной, с Канкуро были сплошь скандалы, пока он не опомнился и не затребовал ее себе в жены. Какаши видел, какой бледный он сидел у ее палаты, какими глазами смотрел на Сакуру, когда та вошла к его жене. Переживает. Мучается. Сожалеет. Кажется, даже любит. Говорить ему Какаши ничего не стал, посчитав, что слова поддержки ему не помогут, а укорять его в чем-то нет смысла. Марионетчик сам себя ест и будет есть до тех пор, пока состояние Акеми с дочерью не улучшится. Что ж, ему это будет хорошим уроком, научится ценить то, что имеет. Самое главное, чтобы молодая мать и ребенок поскорее поправились. Если с ними что-то случится, его жена себе этого не простит. Сакура вздыхает во сне, скидывает с себя простыню, и Какаши отмирает. Он принимается осторожно ее раздевать, чтобы спать ей было удобнее, потом заскакивает в душ и ложится к ней в кровать, заползая под покрывало и прижимая девушку к себе. Скорее всего, утром у нее будет болеть голова, но она сама себе помочь сможет, а ему пока просто нужно ее держать. Она бывает беспокойной во сне, особенно когда выпьет. Вот научиться играть в азартные игры и выигрывать она у Тсунаде-сама смогла, а пить — уже нет. Его жена для такого слишком хорошая и правильная девочка. Какаши счастливо вздыхает, когда ее голова устраивается на его плече, а рука ложится на грудь. Он перебирает пальцами розовые волосы, шепчет ей ласковые слова на ухо и позволяет своим тяжелым векам опуститься. Устать успел и он, потому что дорога была тяжелая, все торопились, в том числе и Аикава. Все знают, что после войны ей нужно себя беречь. Ее вылечили, но до конца она так и не восстановилась, в связи с чем и начала преподавать в академии, отказавшись от миссий вне Конохи. Какаши знает, что женщина имеет дурную привычку работать на износ, а тут она еще и торопилась к своей ученице. Никому не хотелось, чтобы и ей стало плохо. Ибики же его просто за такое убьет и не пожалеет. Аикаву он любит, женаты они уже давно, а теперь, когда у них еще и ребенок, то мужчина старается оберегать ее. Какаши его прекрасно понимает, потому что свою сильную-слабую девочку ему тоже хочется защитить от всего. Уставшую девочку, которой нужно отдохнуть. Им всем нужно теперь отдохнуть и переждать, потому что после темной ночи всегда наступает рассвет. Он усвоил этот еще в свои юные годы, когда Минато-сенсей был жив. Главное, дождаться первых лучей солнца, а дальше все не так страшно. Просыпается Какаши рано и не находит Сакуру рядом с собой. Он слышит шум воды в ванной, но не спешит к ней, просто слушает, чем она занята: умывается, судя по всему, смывая с себя запах алкоголя, пыли и пота. Она, конечно, прошла стандартную процедуру обеззараживания в больнице, но та не сравнится с нормальным душем. В комнату Сакура возвращается через несколько минут, завернутая в широкое полотенце, и тут же забирается на кровать. — Я тебя разбудила? — спрашивает она, устраиваясь на нем сверху. Какаши накрывает ее колени ладонями, рисует на них большими пальцами круги. — Прости, я не хотела. — Нет, я сам проснулся, — возражает ей Какаши и улыбается. — Как ты? Голова не болит? — Болела, но я уже это дело исправила, — Сакура тоже улыбается ему в ответ и наклоняется за поцелуем. Ласково касается его губ своими и вздыхает, ловя его дыхание. — Я вчера испугалась. — За Акеми? — Догадаться несложно, мать и ребенок выглядели скверно, даже несмотря на помощь ирьенинов. Медицина в Суне на порядок ниже, чем в Конохе. — Мы пережили столько всего, даже на войне не погибли, и чуть не умереть родами… — Сакура передергивает плечами и хмурится. — Это наша с Каем вина. Одному из нас надо было остаться с ней тут. — Вы не могли предположить, что роды начнутся на два месяца раньше, — возражает Какаши, но Сакура качает головой и поджимает губы. К своим обязанностям ирьенина она всегда относилась серьезно, Тсунаде-сама вбила в нее все основы очень хорошо. Даже несмотря на то, что Сакура достигла тех же высот, что и ее наставница, о трех главных правилах ирьенина она почти никогда не забывает. Первое правило: никакой ирьенин не прекратит лечение, пока живы члены его команды. Второе правило: никакой ирьенин никогда не должен стоять на передовой. Третье правило: никакой ирьенин не должен умирать, пока не умрут все члены его команды. Четвертое правило: Только тем Ирьёнинам, кто овладел Нинпо Созо Сайсей: Бьякуго но Дзюцу разрешено нарушить все вышеупомянутые правила Всему этому Сакура следует неукоснительно. — Наша работа — предполагать такое. Я никогда не видела Кая настолько разбитым. Он же всегда сдержанный, холодный, ничего его не берет, а тут… он чуть не плакал, представляешь? Ужасное зрелище, — Сакура поднимает голову и хмурится. — Я хочу забыть. Поможешь? Какаши кивает и целует ее, переворачивая на спину. Она ведь тоже испугалась, в голове ее теперь дурные мысли, от которых она хочет избавиться. Он скользит ладонями по ее телу, точно зная, где и как ее коснуться, чтобы Сакура начала стонать и жмуриться. Его губы находят торчащий сосок, который тут же оказывается втянут в рот, ладони раздвигают ее ноги, а пальцы дразняще касаются половых губ. Сакура становится сначала влажной, потом — мокрой. Она стонет сквозь плотно сжатые губы и ерзает на простынях, пока он толкается в нее двумя пальцами и большим трет клитор. Насаживается, вскидывая бедра, вцепляется одной рукой ему в волосы, а второй в плечо, и просит-просит-просит. Сакура уже вся взмокшая, когда он резко вбивается в нее членом, входя до самого основания и тут же начинает двигаться. Она под ним дрожит, зовет его по имени, прижимает к себе ближе и целует сама. Ее твердые соски трутся о его крепкую грудь, и, чтобы кончить, Сакуре оказывается достаточно пары уверенных прикосновений к клитору. Какаши догоняет ее через несколько толчков, падает на нее сверху и хрипло дышит, переживая собственное удовольствие. — Я тебя люблю, — говорит ему Сакура, крепко обнимая его за шею. — Очень сильно. Какаши отвечает на ее признание своим и думает о том, что им нужно будет отдохнуть, когда все закончится. Они заслужили отдых, смотаются куда-нибудь втроем.

Часть 4.5. Кенджи. Август, 26 лет после рождения Наруто.

Imagine Dragons — Demons

+++

Кенджи с самого детства окружают ёкаи. Демоны ему настолько привычны, что его не пугают; Мэйко-сан тоже становится очередным демоном, который имеет над ним власть: ничего нового. Он, в общем-то, даже согласен с её методами, ведь они намного гуманнее тех, которые продвигает другой старейшина, Шимура Данзо. Хотя Кенджи считает, что сама система всё равно прогнила давно и надолго, выбраться из неё невозможно. Все союзы лишь на бумаге. Все клятвы вслух. Накику не ёкай, она болотный огонёк, который всегда рядом с демонами — ведь неспроста один из её кеккей-генкаев называется «инка». Только вот в этом пугающем ониби Кенджи впервые в жизни видит не тьму, а свет. Она была его заданием — четырнадцатилетняя девчонка, которую следовало защитить от агентов Корня. А стала той, которая иррационально притягивала его внимание снова и снова. Они были похожи: использованные во благо деревень. Выращенные для того, чтобы быть оружием. Оба из Анбу, оба сироты. Оба преданные своим странам. Они были разными: Кику пошла по самой простой дорожке, катящейся ко дну. Кенджи пытался держать голову над поверхностью болота, разрываясь между всем тем, что Мэйко-сан ему завещала, и своей должностью Анбу. У него не вышло. Он знал, что его за это винили. Он знал, что, возможно, и правда был виноват. Но, тем не менее, не мог с этим согласиться и смириться. Ведь навязанные старухой идеалы никогда не поддерживал. Просто считал, что обязан ей собственным воспитанием. Эти чувства его разрывали на части. И только Накику могла собрать его целиком, потому что никогда не считала его виноватым. Она просто не знала ничего. До тех пор, пока брат Акеми не рассказал ей… Кенджи, правда, думал, что они идеальны друг для друга. Он не делал попыток надавить на Кику, но ведь она сама потянулась к нему в какой-то определённый момент. Понимала, что в её хаотичном мире он был её якорем. О нём первом вспомнила, когда всё стало плохо. И если бы не было проклятого Сая, всё бы шло по предсказанному им сценарию. Откуда только тот взялся? У него была собственная жена, первая красавица Конохи! Чем вообще этот забитый, тусклый человек мог привлечь внимание его яркой Иволги за такой короткий период времени? Кенджи с грехом пополам мог понять странную дружбу Акеми, которой искренне симпатизировал, с художником из «Не». В конце концов, оба были у Данзо в подчинении и знакомы уже не первый год. Но Кику. Это не могло быть чем-то серьёзным, это вообще не походило даже на короткий интерес, который Ритсуми могла испытывать к, на её взгляд, подходящей кандидатуре для постельного развлечения. Но, видимо, именно сбой в системе направил её на какой-то доселе неизвестный ни ей, ни Кенджи путь. На котором ему уже не было места. Собственно, Саю тоже. Хоть это утешает. Хотя нет, ни разу не утешает. Потому что Кенджи прекрасно видит, что взгляды, которые Накику бросает на художника совсем другие, совсем непохожие на те, которые она адресует другим. Не может он и не отметить её усталый вид, сероватое лицо и отсутствие какой бы то ни было энергии. И это в её день рождения. Не будь он озабочен её состоянием, то не отреагировал бы на жалкие подначки Яхико. Не будь его мысли заняты всеми упущенными в жизни возможностями, не стал бы он так нелепо срываться на очередное вмешательство Сая, словно выросшего из-под земли. Это он виноват в том, что Акеми сейчас рожает, на два месяца раньше срока. Он виноват в том, что Накику не хочет его видеть, да и вообще никого не хочет, честно говоря. Когда, день спустя, возвращается Канкуро, Кенджи даже не пробует возникать, просто идёт и помогает в тех задачах, которые ему поручены. Тут тоже ничего нового: следуй приказам, и к тебе больше не будет претензий. Следуй приказам, и тебя, может быть, поблагодарят. Кенджи делает это всё ради Акеми. Ради Накику. Ради себя. И всё же, как какому-то несмышлённому ребёнку, ему хочется макнуть кисточку в ярко-алую краску и росчерками кровавых пятен испортить красивые рисунки Сая на стенах детской комнаты. У него нет ни одного человека, который бы не смотрел на него так, словно он в чём-то виноват. У него была Накику, которую он так глупо потерял, просто потому, что сам не смог ей в какой-то момент рассказать правду. Знал ведь, что она бы её приняла. Знал, что могла бы понять. И всё равно молчал. Почему? Кенджи сам себе на этот вопрос ответить не может. Он покидает Суну с твёрдой уверенностью, что их история не закончится никогда. С твёрдой уверенностью, что она давно закончилась, и теперь просто будет развиваться как-то по-другому. Потому что демоны внутри него навсегда уже привязаны к Накику и её инка, если только Яманака не влезет внутрь его головы и не сможет обрубить эту связь. Только вот он вряд ли станет её просить. С бывшей женой Сая он сталкивается аккурат перед очередной миссией от Наруто. Их становится всё больше, потому что даже если между Суной и Конохой установился какой-никакой, но мир, с остальными деревнями всё равно сложно. — Тебя твой напарник искал, — тянет Ино, рассматривая не его лицо, а маску лемура, болтающуюся на поясе. — Рыжий, в смысле. — Хошиме, — мягко говорит Кенджи. Голос — его основное оружие, он привык им очаровывать не только врагов с помощью гендзюцу, но и окружающих его людей в повседневной жизни. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — отрезает Яманака, ужасно сейчас своим тоном напоминая ему о Накику. — Я вообще много чего знаю. Её взгляд не такой осуждающий, как у многих других, но это не приносит облегчения. Кенджи хочется высказать целый ворох претензий, какие любят высказывать ему. Ино тоже за своим мужем не доглядела. Вообще непонятно зачем за него вышла замуж, в первую очередь. Не помогла побороть всех демонов в его голове. Своим подругам тоже вовремя не сумела вправить мозги. Только вот её ли это вина? Она и не должна была. И он не должен был, несмотря на все свои обещания. Потому что отказать он не мог, а, согласившись на последний приказ Мэйко-сан, потерял сам себя в процессе. Разрывался между миссиями, Кику, Икимоно и иже с ними. Он не должен был. У него выбора не было. Или он так считал. Кенджи окунает голову в прохладную воду пруда возле обветшалого домишки Эбизо и Чиё. Он должен отправляться на миссию, но не мог не заглянуть сюда. С этим зданием, с покосившейся крышей и скрипучей дверью, у него связано много светлых воспоминаний. И тёмных тоже, но куда меньше. — Ты хороший, правда. Кенджи резко оборачивается, встречаясь глазами с теми, что прямо напротив: серыми и грустными; одновременно знакомыми и чужими. — Хороший, но не совсем? — усмехается Кенджи, откидывая назад голову, чувствуя, как мокрые пряди неприятно холодят шею и спину. — Хороший, но не тот, — Кумо отодвигается, и Кенджи видит бамбуковую удочку в детских руках; леска тянется к воде, и поплавок спокойно дрейфует на серо-голубой глади. У сына Сасори и Накику определённо есть что-то от обоих родителей. От Накику — инка, это очевидно, от Скорпиона — вселенское и недетское хладнокровие, обманчивое спокойствие, прямо как то, которое лениво расплывается кругами по поверхности пруда. — Я… — начинает Кенджи и замолкает, не совсем уверенный в том, что может сказать ребёнку. Он привык врать. Даже не врать, а просто что-то утаивать. И впервые в жизни ему кажется, что он сталкивается с оппонентом, которому не может противостоять в подобном сражении. Кумо молчит. И Кенджи не продолжает. Обоим понятно, что Кенджи уже больше не собирается участвовать в гонке. Мог бы, но он не оставит свой пост Анбу. Мог бы, но он уже понял, что не выиграет. Ему просто хотелось бы сейчас отмотать время назад, чтобы сделать некоторые вещи по-другому, но он не может. Может только принять то, что есть и сохранить это, не вызывая больше конфликтов. — Я всё равно вас люблю, — с лёгким сердцем признаётся Кенджи, перехватывая удочку в тот момент, когда рыба начинает клевать. Кумо склоняет голову к плечу, не делая попыток вмешаться. — Окунь. — Тут всякая мелочь, щуку не выудишь — говорит слишком взрослый ребёнок. — Я тоже. Прости маму, ей плохо. Ей плохо, Акеми плохо, ему плохо, Кумо плохо. И непонятно как из этого болота выбраться. Инка не направляет, демоны в его душе только скалят зубы и напоминают о том, что, в общем-то, не настолько уж он и отличается от тех членов Анбу, кто был в Корне. Ему подвластны чувства и эмоции, но он точно так же не знает, что с ними делать, когда речь касается любви. Была она реальной или выдуманной, Кенджи не знает. Но он впервые в жизни позволяет себе заплакать, спрятав лицо в ладонях, когда Кумо уходит. Понимая, что как раньше уже не будет. И виноват в этом только он сам. И демоны внутри него.