Часть 4 Глава 6.

Часть 4.6. Акеми. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

Clean Bandit ft Sean Paul ft Anne-Marie — Rockabye

+++

Акеми почти не смотрит на дочь и практически не берет на руки. Сачи маленькая и слабенькая, ей нужно все внимание, которое она только может получить, но у ее собственной матери не находится на нее сил. Она это то ли чувствует, то ли просто беспокойная, поэтому часто хнычет. Мать вообще кругом ее подвела, оказавшись неспособной даже нормально выносить и родить. Акеми должна с рук ее не спускать, чахнуть над ней и трясти всех ирьенинов, чтобы точно понимать, что с ее ребенком. Она ничего из этого не делает и просто безучастно смотрит куда-то, неохотно на что-то вообще реагируя. Акеми устала, устала так сильно, что ей не хочется ничего. Она с четырнадцати лет куда-то себя толкала, куда-то тянула, и выдохлась. Лошадка сдохла, нет больше лошадки. Странно только, что этого раньше не случилось, но Сачи, кажется, просто выжала ее до самого конца, не оставив ничего. Акеми на нее не в обиде и не сердится, Акеми кажется, что она вообще такие чувства уже не может испытывать. К ней в палату начинается паломничество, которое Накику и Ханаби контролируют особенно тщательно. Пускают только избранных: с ней сидит Аикава-сенсей, Исаму-сан гладит по волосам, Сакура и Кай следят за тем, чтобы им с дочерью не стало плохо, развлекает Кумо, приходит Канкуро. Акеми даже не старается улыбаться, у нее будто бы все мышцы одеревенели и не двигаются. Она едва говорит, почти не ест и просто хочет, чтобы ее оставили в покое. Она всех подвела и в первую очередь собственную дочь. Акеми просыпается среди ночи и наблюдает за тем, как Накику качает её ребёнка. Она ходит по палате, что-то мурлычет ей тихо и грустно, убаюкивая. Вслушаться в мотив не получается, да это и не нужно. У Акеми свои колыбельные вертятся на языке, но она ни одну не начинает напевать. Когда-то она укладывала с ними спать Яхико, копируя их мать, потом попала к Данзо, и для колыбельных не осталось места. Ей кажется, что она должна скучать по родителям, но иррационально скучает она по деду. Мерзкий старик вспоминается ей как всегда некстати, затмевает собой все, не выходит у нее из головы, даже несмотря на то, что Яхико его убил. Она лежит на больничной койке и видит перед собой низкий столик, простой чайный сервиз, чувствует запах жасминового чая, который он всегда пил. Акеми открывает глаза и смотрит в пустоту. Данзо бы ее лично убил, если бы увидел во что она превратилась. Позор, столько сил в нее вложить, чтобы она так себя вела. Почему-то эта мысль ее слегка забавляет, но не настолько, чтобы уголки губ дернулись. Старик ее никогда не отпустит, всегда будет где-то в ее сознании ждать своего часа. Он ее любил, это не подвергается сомнению, но любовь у него была такая, что и врагу не пожелаешь. Что, если и она сама только так и может любить? Она смотрит теперь на Канкуро, держащего Сачи на руках, и тут же отводит взгляд. Он боится, что девочка умрет, этого боятся и ирьенины, для этого в Суне остался Кай. Акеми знает, что это ее вина. Была бы она лучше, то ничего такого с ее дочерью бы не случилось. Была бы она сильнее, то и ребенку ее было бы лучше. Была бы она той, кем так упорно пытается казаться, то не пришлось бы всем возиться с ними обеими. Акеми всех подвела, это факт. В апартаментах Накику тихо, Кумо очень старается не мешать. Он возится с Сачи, с Сачи возится и его мать, а Акеми не знает, что она тут делает. Их выписывают, но Кай не уезжает, устраивается рядом, буквально через стенку, чтобы быть в шаговой доступности. Ему неспокойно, всем неспокойно, зато ей — как никогда покойно. Удивительно удобно жить, ничего не чувствуя. Удивительно удобно жить, ни о чем не переживая. Жалко, что она только сейчас к такому пришла. Почти что жизнь познала. Канкуро пытается ее расшевелить, но она не дается. Ей кажется, что она его даже не слышит, будто бы ушах у нее вата, и любая речь кажется гулом. Поскорее бы он уже прекратил, ему же самому лучше будет. Занимается пускай ребенком, а не ею, занимается пускай чем хочет и кем хочет, а не ею. Акеми смертельно устала, устала, она сама будто мертвая, и перед ней расстилается только чернота. До тех самых пор, пока во сне она не видит улыбающегося Аичиро. Он ей почти не снится, его образ постепенно стирается из ее воспоминаний. Ему было тринадцать, когда он погиб, ему было тринадцать, когда она в последний раз видела его улыбку и слышала его голос. Ему было тринадцать, а ей уже в два раза больше, и пропасть между ними будет только увеличиваться. Но во сне ей тоже тринадцать, у нее зеленый травяной сок въелся в ладони и в колени, над головой бескрайнее синее небо. — Мы все станем Анбу, — рассказывает Аичиро, и Акеми понимает, что Кай — он тут же, рядом, надо только руку протянуть. — Даже этот белобрысый очкастый зануда. — Я не зануда, — тут же отвечает Кай. — И отстань от моих очков. — Зануда очкастый, зануда очкастый! — дразнится, смеясь, Аичиро и вдруг переворачивается на живот, смотрит на Акеми неожиданно внимательно и показывает ей свою монетку. — Ты же не потеряешь ее? Не потеряй, пожалуйста, потому что я всегда хочу быть рядом. У меня кроме вас никого нет. Акеми хочется сказать, что она ничего не потеряет. Ей хочется сказать, что он всегда будет рядом, ей хочется протянуть к нему руку и дернуть за отросшую челку. Ей просто хочется, чтобы ему исполнилось четырнадцать, затем пятнадцать, шестнадцать и так до бесконечности. Она просыпается со слезами на глазах, хватает ртом воздух и вдруг поворачивается на бок, притягивает к себе подушку, чтобы никто ее не слышал, и рыдает. Слезы льются, словно плотину прорвало: она никак не может остановиться, потому что все мышцы, сведенные судорогой, расслабляются, и держать себя в руках она больше не может. Она устала, но она жива, в отличие от Аичиро, ей двадцать шесть лет, она вышла замуж и родила дочь. К Сачи она начинает подходить украдкой. Несмело касается кончиками пальцев ее мягких щек, подсаживает к ней гуре в колыбель, чтобы знать, что с ней. Акеми делает это все тихо, чтобы никто не увидел, сама не зная, почему скрывается. Ей просто не хватает смелости посмотреть всем в глаза, особенно тем, кто столько возится с ее дочерью вместо нее. Может быть, мать ей и вовсе не нужна? Может быть, так для нее будет лучше? С кем угодно, но не с Акеми, из-за которой она с таким трудом появилась на свет. Проснувшись в очередной раз среди ночи, Акеми встает и запирается в ванной. Она долго рассматривает свое отражение, а потом находит под раковиной ножницы. Отросшие рыжие пряди летят вниз, она срезает все очень аккуратно, а потом пальцами расчесывает свои короткие волосы. Ей хочется отрастить их, чтобы они красиво лежали и нравились Канкуро, но нужно начать с нуля. Она ловит себя на том, что едва ли не впервые думает о муже, смотрит на себя внимательнее вытаскивает из ушей все серьги, просто выкидывая их в мусорку. Он пытался ей показать, что купил на Косен, но тогда ей это было неинтересно. Канкуро это расстроило, она точно знает, пусть ни слова упрека она не получила. Теперь она рассматривает его подарок, отмечая, что он ошибся на одну сережку. Не хватает прокола, но это не беда — она выбирает, где будет новый, и делает аккуратную дырочку в ушной раковине сама. Кай ей завтра подживит, чтобы не болело и не тянуло, а пока сойдет. Акеми себе почти нравится, Акеми почти узнает себя. Акеми видит в зеркале свою мать, когда встряхивает головой, видит ее прищур и приподнятые вверх уголки губ. Действительно, она стала похожа на Кагую-сан, которая кинулась к арене, едва узнав про нападение на Коноху. Ей важно было добраться до своих детей, неважно было, что случится с ней самой. Акеми не хочет умирать, потому что ее дочь расстроится. Сачи, конечно, пока понятия не имеет, что из себя представляет ее мать, но… может, она ей понравится? Утром она встает первой, просыпаясь даже раньше Кумо. Сачи только-только открывает глаза, готовая запищать тем самым несчастным писком, который говорит о том, что ей нужно внимание. Она вообще оказывается ужасно до него жадной, видимо, в отца пошла; ей надо, чтобы вокруг нее все крутились. Акеми подходит к колыбели сама и очень осторожно, почти боязливо, берет дочь на руки. У нее рыжие волосы и темно-бирюзовые глаза, смотрит на мать она удивленно: как будто спрашивая, где ее так долго носило. Накику застает их где-то через час в кресле у окна. Акеми прижимает дочь к себе и снова плачет, но отдавать ее отказывается. Плечом стирает с щек слезы и говорит неожиданно громко, что сама ею сегодня займется. Накику и Кумо устали, все устали, пока давали ей отдохнуть. В конце концов, это ее ребенок, она его родила, кому еще с нею возиться, как не матери? — Все в порядке, — она смотрит на Накику и вдруг улыбается так, что на щеках появляются ямочки. — Правда. Я здесь. У нее есть дочь и муж, конечно же она здесь, где ей еще быть? И они и так уже ее заждались, пока она искала к ним дорогу.

Часть 4.6. Накику. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

RSAC ft ELLA — NBA (Не мешай)

+++

В начале сентября удивительно приятная погода и даже не сильно жарко: видимо, какие-то северные ветры принесли на пару дней относительную прохладу. Днём всё равно, конечно, больше тридцати, но к пяти вечера термометр показывает вполне комфортные двадцать пять. Они сидят с Акеми на террасе их с Канкуро апартаментов — стараниями дебоширов преображённых до неузнаваемости — и пьют чай. Маленькая Сачи наконец-то на руках у матери, Куро с Кумо возятся в мастерской, оставив девушек посплетничать о насущном. Чем они, собственно, и занимаются за чашкой чая. — Злобушка, — Акеми кладёт малышку в вытащенную на улицу колыбельку. — Что у тебя с Саем? — Долго же ты ждала, чтобы задать вопрос, Неженка. Ничего. Как было, так и осталось. — Он так не считает. — Он взрослый мужик, захочет, сам скажет, без твоего участия, — он, конечно, что-то там пробовал вякать, но дальше дело не заходило, так что она и не врёт-то особо. — Закрыли тему. Лучше обсудим Учиху, если хочешь. Акеми давится чаем, отрываясь от кружки с круглыми от удивления глазами. — Учиху? Саске? — Ну хоть бы и его. Тех, которые порешали мою семью, ни я ни ты не знаем, они давно сдохли, так что и обсуждать их бессмысленно. — А что конкретно ты хочешь обсудить, касательно Саске? — осторожно спрашивает Ящерка, снова прячась за посудой. Смешная. — Хер его, например, — с удовольствием бросает Кику, усмехаясь, когда лицо Акеми забавно вытягивается. — Вроде и стоит, вроде и пользоваться умеет, но не вставляет, да? — Ты и с ним спала?! — орёт Акеми, затем резко затыкается и понижает тон, оглядываясь, словно их кто-то может подслушать. Пусть она до конца и не восстановилась, но Накику прекрасно знает, что пара гуре, оставленных поблизости, предупредят, если Канкуро или кому-то ещё взбредёт в голову ввалиться на частную территорию. — Серьёзно? — Ты тоже, — всё, это финиш, забавней рожи у рыжей не будет точно. Надо бы тоже, что ли, приобрести фотоаппарат — свой Суй не одолжит. — Да ладно тебе, я знаю, что ты с ним спала и когда он что-то пытался там с Харуно. — Откуда? — с подозрением уточняет Акеми. — Не он же тебе сболтнул? — Нет, секрет фирмы. — Мы не спали тогда, когда он вернулся с ней и Сарадой, а потом она его кинула и ушла к Рокудайме-сама. — И ты решила воспользоваться возможностью. Неплохо. И как часто у вас было? Она и сама знает, что редко. Просто ждёт подтверждения вслух. — Мы прекратили. После, ну… — Ясно. И неудивительно. — А ты-то когда успела? Я не знала, что вы вообще знакомы. — Мы познакомились на два дня, — беспечно бросает Накику, сипая собственный чай. — Когда я наебала Тамкена со свадьбой. Странно, что твой брат раньше не подсуетился, чтобы испортить Кенджи жизнь. Накику не жалеет о расстроенном замужестве, она не очень-то туда и хотела. Но с Тамкеном ей хочется сохранить нормальные отношения, — по разным причинам, — а не сраться до конца жизни по одному поводу. Вроде бы он понял наконец-то: попрощался с ней после того, как родилась Сачи и пообещал, что оставит её в покое, но будет рад увидеть когда она захочет. Пока она не хочет. Пока она вообще не знает чего хочет. Ей пришлось взять на себя почти полностью уход за ребёнком — Ханаби планирует рожать совсем скоро, пятнадцатого сентября, так что ей бы самой поберечься. Пока Акеми не вылезла из своей послеродовой депрессии, Кику даже есть забывала и выглядела, честно говоря, не лучшим образом, странно, что Сай раньше не сбежал. От стресса и голодания у неё не пришли месячные, покровило самую малость, так что Кику решила всё-таки взять себя в руки и начать хотя бы нормально питаться. Она вернулась в свой изначальный вес, хоть и не стала сильно лучше себя чувствовать. Плевать. Она знает, что лучше бы не делиться информацией о Саске с Ящеркой — есть шансы, что она сболтнёт кому-то, но разве Кику не всё равно? — Твой кулон, — она переводит тему, кивая на сплавленные монетки, которые покоятся поверх сетчатой майки. — У Кая такой же. Половинка — это вашего сокомандника. Что с ним случилось? — Он погиб, — Акеми поджимает губы и отворачивается. — Когда ему было тринадцать. Когда вы… Суна не пришла на помощь. — А должна была? — хмыкает Накику. — Что-то Коноха не пришла на помощь, когда ваши же уроды убивали моих родных. Мне было семь, брату — одиннадцать, а сестре оставалось полтора месяца до трёхлетия. — Никто же не знал о том, что произойдёт, — возражает Акеми, хоть и тихо, с соболезнующей интонацией. — А Суна знала… — Твои беды не от Суны, Неженка, — Накику отставляет кружку и откидывается на спинку стула, щуря глаза. — Они от твоей семьи, от твоих собственных заморочек и от твоей деревни с её же жителями. Послали же вас с командой помогать. Никто не виноват, что один не справился. Посмотри вокруг себя — мы бедные мыши по сравнению с вами, которые только недавно начали обогащаться за счёт со-ю-за. Какой помощи вы ждали? Поместье, в котором я жила на Косен растащили на сувениры до последней соломенной шляпки. Когда мы с Кумо эвакуировались туда на время войны, я не стала останавливаться в нашем доме. Там не было ни кровати, ни холодильника. Я даже не знаю где похоронили моих близких. И Гаара не знает. И оставшиеся в живых старики из Совета. Прошлое в прошлом. Научись с этим жить. — Ты ничего не хотела себе оставить на память? — спрашивает Акеми, теребя кулон. — Нет. Хотела бы — приобрела бы, у нас на базаре ошиваются бедняки, пытаясь всунуть хоть кому-нибудь то, что когда-то было моим. Кику встаёт, потому что в итоге больше не хочет говорить. Лучше чем-нибудь заняться. — Пойдём, посмотрим на твой террариум. Не хочешь попросить у Куро организовать побольше? Во дворике ещё есть место, да и в главной оранжерее дворца, возможно, выделят место с разрешения Гаары. Думаю, он разрешит. — Займусь, да. Я уже начала. Просто не полностью восстановилась, но смотри, у нас уже есть шииро. Им, действительно, рекордно быстро удалось использовать хенка и огненную чакру Кику для того, чтобы присобачить её к ядовитым кииро. Забавно — ящерицы вышли двухглавые, одна башка плевалась ядом, другая дышала пламенем. И они были не жёлтыми, как их предки, а белоснежными. Кику даже получила одну ящерку в личное пользование. Акеми предупредила, что рабочие токаге долго не живут, но Накику думает, что может ещё поэкспериментировать с хенка уже на живом пресмыкающемся: неожиданно, белая шииро ей очень понравилась, и она везде таскает её с собой, даже приобрела для этих целей огнеупорную и антикоррозивную ткань, из которой сшила набедренную сумочку, в которые и все свитки запихнула во внешние отделения. Непривычно стало носить аж две сумки на широком поясе, но ничего, дело привычки. Они с Акеми следующий часик пробуют обсудить что ещё можно сделать с будущими кладками, а затем Накику отправляется в мастерскую. Кумо просится переночевать у Куро и Акеми, но мать строго отказывает — пусть супруги хоть ночью наедине останутся. Канкуро посмеивается, обещая племяннику позаниматься с ним и завтра. Он расслабился после того, как Сачи оказалась вне зоны повышенного риска, а жена пришла в себя, хоть и всё равно предпочитает не оставлять своих девочек одних. Сейчас он по привычке тянется к Кику, целует её в ухо, вороша рыжие волосы Кумо, и покидает их, чтобы занять своё место подле Акеми и Сачи. Ребёнок немного расстраивается, но уговаривает её хотя бы пойти к Гааре и Ханаби: раз не с Сачи, то с названным кузеном повозиться. Ханаби обнимает её, но решает остаться с детьми, а Гаара зовёт на терассу, у него к ней какой-то важный разговор. Внезапно. Проклюнулся. — Выглядишь бледноватой. — Только он мог заметить то, что её светло-золотистая кожа стала на оттенок светлее. Дурость. — Со мной всё в порядке, — отмахивается Накику, прислоняясь к перилам. — Можно, я закурю? — Давно ты куришь? — Гаара поднимает надбровную дугу. — Я закрою дверь, чтобы в дом не шёл дым. И выкинешь окурок подальше отсюда. — Ладно, — ей хочется закурить только потому, что она не ожидает ничего приятного от этого разговора. И потому что зачем-то пару недель таскает с собой нераспакованную пачку — при и так дохлой малышке она, конечно, не брала ничего в рот. — Ну, выкладывай. Я готова. Она прикуривает и протяжно и шумно выдыхает дым в противоположную от Гаары сторону, но ветер всё равно несёт всё на него. Гаара морщится и отходит ближе к стене, складывая на груди руки. — Что у тебя с Саем? — Сегодня всем это интересно. Почему не месяца два назад спросили? Или три? — Я спрашивал, — напоминает Гаара. — И потому что я видел каким он покидал Суну, когда ты не пришла его провожать. — А с чего мне такую честь ему оказывать? Он не семья. — С того, что ты втянула его во всё это, и мне его жаль. Если для тебя это так и останется простым развлечением, то просто пошли его уже, а не продолжай с ним трахаться. — Я его посылала уже, — закатывает глаза Кику, делая очередную затяжку. — С ним это не работает, он прилипчивый, как татушка. — Ты сама поддерживаешь в нём интерес, и ты это знаешь. Ты со мной то же проделывала. — Ты не жаловался. — Нет, но я осознавал, что у нас с тобой ничего не будет, а я женюсь по рассчёту. Повезло, что рассчёт оказался… — Верный? — Любимый. Ты сама знаешь. И я рад, что вы поладили с Ханаби, хоть и не понимаю, каким образом. — Она умная, — Кику тушит окурок и точным броском посылает в один из дальних дворов — там живёт какой-то старейшина, которого Кику терпеть не может, и даже имени не помнит. — И замечательная, это правда. — Кику… — Он не узнает откуда прилетело, не волнуйся. Мы сами разберёмся, Гаара. Но я тебя услышала. Услышала, но не факт, что прислушается. Почему все ведутся на эту жалобную моську она не понимает. Сай ей больше проблем доставляет, чем она ему. А отвечать опять приходится ей. Он уже не женатый парень, делает что хочет — никаких скандалов ни с кем от его страданий не будет. Гаара ведь не думает, что она рассматривает его кандидатуру в очередные мужья? Спасибо, она уже попробовала дойти до алтаря. Свернула почти у пьедестала. Они с Кумо ужинают с четой Казекаге и Мичиру, затем, уже под девять, гуляют по постепенно замолкающим улочкам, а потом Кумо отправляется в свою новую квартирку, которую получил раньше ожидаемого. Из-за Сачи. Небольшая студия совсем рядом с апартаментами остальных членов семьи, потому что так и за ним легче приглядывать в случае чего, и он в шаговой доступности от Акеми, если той что-то понадобится. Накику остаётся единственной, кто не двигается из своих старых апартаментов. Она, может, и подумывала, но пока решила остаться. Только помогла ребёнку перевезти всё самое необходимое на новое место жительства. Среди вещей заметила нарисованную книжку про паучка и скорпиона. Подумав, не стала выкидывать — раз ребёнок решил забрать, значит ему понравилось. Читать «произведение» она не стала. У себя Кику принимает душ, облачается в короткое красное платье, отлично подходящее под цвет её золотистых волос, и раздумывает не пойти ли выпить в «Акасуну». Ей скучно. Ей нужно взять миссию, раз уж Акеми с Сачи вроде как очухались. Иначе она подохнет тут от ничегонеделанья. В бар она в итоге не идёт ни сегодняшним вечером, ни последующим. Зато три дня спустя натыкается на Руиджи в одном из коридоров дворца. И завязывает с ним ничего не значащую светскую беседу. В том числе о своих планах. — Если хочешь, можем сходить вместе в конце месяца, — подмигивает джонин, пытаясь прижать её к стенке. Интересно, а он-то почему ещё не женился? Вроде симпатичный парень, а она не видела, чтобы он с кем-то сильно флиртовал помимо неё самой и ещё пары девчонок их же одногодок. — Надо проверить какие-то схроны в полудне пути от Суны, то ли старые склады нукенинов, то ли что-то такое. — Можно, — тянет Кику, с беспечной миной отходя на метр. Руиджи намёк понимает и больше не пристаёт, но в глазах его она видит, что он на что-то надеется, возможно, во время миссии. Ну, надо подумать. Как и вообще о том, чтобы идти куда-то с ним. — Я тебе скажу ближе к делу, но можешь отметить нас у секретаря. Почему не сейчас? — Ведут наблюдение, чтобы точно знать ходит туда кто-то или нет. Это не к спеху. — Ясно. Ладно, увидимся. Она возвращается к себе и падает на скрипучий диван. Может, всё-таки новый, пошире, приобрести? Она не настолько бедная, какой наверняка кажется со стороны — ей исправно платили за все миссии, а учитывая, сколько высоких рангов она брала как Анбу, то и деньги там были приличные. Большинство, конечно, лежит на счёте Кумо, но и себе она может выделить на диван уж точно. И на новые туфли. И на новое платье, такого же качества, какого у неё были на Косен… Но ей не хочется ни идти выбирать что-то в магазине мебели, ни прогуливаться по рядам обувных и одёжных. Кому какая разница какие на ней туфли? То, что в ней интересует мужчин — это то, что скрыто под обёрткой, и даже такой, какая есть они не брезгуют, ведь она знает как понравиться кому-то. У неё были осечки, как с тем же Суйгетсу, конечно, но и она не на каждого первого встречного бросается. Ей — понимает Накику — совершенно нечем заняться. Она давно уже не пишет сказок, давно уже не интересуется ничем, помимо алкоголя, секса и убийств. Ну и семьи, конечно, но они не способны полностью заполнить все пустоты внутри. Она никогда не пробовала заниматься музыкой или рисованием, никогда не пробовала да хоть бы спицами вязать научиться. У неё никогда не было желания ни к чему, только нравиться Сасори, потом нравиться Гааре, потом нравиться кому-нибудь ещё. Она всегда искала чужое внимание, только затем, чтобы очень быстро от него устать — ведь заменить первого и неповторимого никто так и не смог. Он умер до того, как она смогла хоть как-то с ним проститься и объясниться. И даже когда он на краткое время ожил — он попался не своей бабке, не своей бывшей, а только Куро. И проклятому мышонку. Будь он неладен. Ирония судьбы, честное слово. Именно из-за Сая Сасори и Дея поймали. Именно из-за него Сасори слишком быстро вернулся обратно на тот свет. Канкуро она ни в чём винить не может — в конце концов, у него со Скорпионом свои счёты были. Тот его чуть не убил и убил его младшего брата. Кику чувствует, как её тошнит при мыслях о Сае, она пытается их гнать прочь из головы, но он упорно туда лезет со своими проницательными чёрными глазами и всей той нежностью, которую пытается передать без слов. Гаара прав — ей надо уже с ним поговорить. Раз и навсегда разорвать эту никуда не ведущую связь. Он, наверняка, вернётся в Суну в ближайшее время, вот она сразу встретит его и поговорит. Скажет, что всё кончено и потом уйдёт на миссию. Надо возвращаться к тому, что она знает и умеет, а не страдать хернёй. Кику засыпает на диване, укрывшись пледом и во сне видит лишь его улыбку и задорный взгляд из-под длинной чёлки. Наутро её тошнит от себя же, от выкуренных вчера сигарет и, вытирая губы от оставшегося на них привкуса желчи, она выпивает таблетку и идёт к секретарю чтобы подтвердить ту миссию, что планируется через полторы недели.