Часть 4 Глава 7.

Часть 4.7. Акеми. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

Burn The Ballroom — Kiss Me You Animal

+++

В детской не пахнет краской, но Акеми все равно проветривает ее еще раз, прежде чем решает, что колыбель дочери можно уже перенести. Она придирчиво изучает неожиданно убранные апартаменты Канкуро и долго рассматривает рисунки на стенах детской. Красиво, думает Акеми, понимая, что художником был Сай, но идея явно принадлежала ее мужу. Можно говорить все, что угодно, но он действительно из кожи вон лез ради нее и дочери с тех самых пор, как вбил себе в голову, что хочет жениться. Поразительные и внезапные изменения, но теперь, когда Акеми не мучается плохим самочувствием, не вынуждена быть излишне осторожной, может пользоваться чакрой и ее не штормит, ей удается оценить его старания. Канкуро вряд ли изменился, он все еще редкостный мудак с действительно блядским характером, но она и Сачи — его семья, так что отношение к ним теперь другое. Акеми только еще переживает, что он, все же, может устать и во всем разочароваться, хотя поводов так думать у нее нет. Пока что, во всяком случае, и она очень надеется, что у нее их и не появится. Она трет шею, раскладывая их с Сачи вещи, которых оказывается удивительно мало. Надо или по магазинам пройтись, или в Коноху смотаться, хотя Яхико и так вроде как притащил все, что было в ее комнате. Неужели у нее там было так мало? Впрочем, о себе Акеми не переживает, ее больше беспокоит Сачи. Горе-мать, надо было ей раньше задуматься о всяких распашонках для девочки. Ладно, с этим тоже легко разобраться. Она бы попросила у Ханаби, но не хочет — ничего плохого в том, чтобы доносить за Мичиру нет, но своей дочери ей хочется купить что-то новое и красивое. Акеми улыбается, наклоняясь над колыбелью и поправляя красивую подушечку. Канкуро купил ее на Косен; она посчитала, что это ужасно мило. У Акеми вообще будто бы в голове сладкая розовая вата, потому что она неожиданно находит все кругом очень милым. Ей самой от себя смешно, но что ей сделать с собой? В конце концов, лучше, что она вот так радуется всему, чем если бы опять тупо смотрела в одну точку. Акеми передергивает плечами, смотрит на Сачи и касается костяшками пальцев ее щеки. Дочь глядит в ответ внимательными глазами, хотя явно не понимает что к чему. Хорошо, что хоть у нее на руках спокойно сидит, а не хнычет, потому что все это время ее нянчила не мать. — Ладно тебе так на меня смотреть. Никуда не денусь, честное слово, — обещает она дочери, которая ее даже не слушает. Сачи зевает и засыпает, сладко раскинувшись в своей колыбельке. Акеми еще какое-то время наблюдает за ней, а потом, оставив гуре, идет ждать Канкуро. Его в Суне нет уже два дня, так что он понятия не имеет, что у его жены наконец-то мозги встали на место. Он не знает, что они с дочерью у него, и Акеми почему-то боязно, что он может разозлиться. Глупая мысль, ведь он все подготовил к тому, чтобы они тут втроем жили, но они это не обсуждали. Акеми мается, перебирает вещи в шкафчиках на кухне, — выкидывает всю просрочку, которую находит; находит мало, потому что у него вообще мало что есть, — раскладывает купленные ею утром продукты, потом выглядывает во внутренний дворик, обходит его и возвращается домой. К тому моменту, как входная дверь открывается, она успевает покормить проснувшуюся Сачи, — смесью из бутылочки, молока у Акеми нет, — переодеть ее, опять уложить спать и приготовить поесть. Вид Канкуро, который застает ее на кухне, словами не описать, таким ошеломленным она его в жизни не видела. — А мы тут… я… вот, — она кивает на кастрюлю на плите. Вряд ли, правда, кипящая посуда интересует Канкуро, хоть он и любит поесть. — Наверное, мне нужно было тебя дождаться, но Злобушка устала, поэтому я решила… серьги очень красивые! — Акеми нервничает и перескакивает с темы на тему, показывает Канкуро свои уши, в которых красиво переливаются камушки. — И подушечка красивая, ты ее на Косен купил? Комната тоже мне понравилась. И Сачи, но ей, конечно, вообще пока все равно, но потом, я уверена… — Я головой ударился, что ли? — бормочет Канкуро, опускаясь на стул и растирая лицо ладонями. Акеми тут же подходит ближе, стягивая капюшон и проходясь пальцами по его голове. Не найдя ни одной шишки, она успокаивается и опускается перед ним на колени, опираясь локтями на его ноги и заглядывая в растерянное лицо. — Это я головой ударилась, — говорит она, вздыхая. — Я… все в порядке. Не хорошо, потому что я понятия не имею, как надо, чтобы было хорошо, меня не научили. — А меня, думаешь, научили? — Канкуро пропускает сквозь пальцы ее короткие пряди волос. — Опять подстриглась? — Отращу. Просто надо было отрезать, чтобы росло нормальное, — она облизывает губы, поднимается на ноги и кладет ладони ему на плечи. — Тебе же нравится, значит отращу. И больше, как ненормальная, смотреть в одну точку не буду. Ты не сердишься, что я тут? Канкуро не отвечает, тянет к себе на колени и обнимает, пряча лицо у нее на груди. Жить вместе оказывается… мило. Акеми уже к концу недели ненавидит это слово, потому что оно ее преследует. Все ей, блин, мило! И лицо Канкуро с утра пораньше, и то, как он берет на руки Сачи, и то, как дочь сонно причмокивает пухлыми губами, и вообще все-все-все. Ужас какой-то, думает Акеми, впервые по-настоящему наслаждаясь жизнью. Она берет себя в руки, восстанавливается и начинает делать все то, что должна была с самого начала: вытряхивает душу из Кая, чтобы тот еще раз объяснил ей, что не так с ее дочерью, и потом, под его надзором, призывает питающихся чакрой сейсеки. Сачи слабенькая, а чакры у нее много, стабилизировать ее сложно, но Акеми только отмахивается от беспокойства своего товарища по команде. Яхико работает куда грубее, а она точно знает, сколько нужно забрать у ребенка чакры, чтобы дочь ничего не беспокоило. Потом она призывает Сутеки-сан — ящерица-кииро, к счастью, появляется и с любопытством рассматривает новорожденную. — Еще ни один Икимоно не умер от своего яда, — смеется она, глядя на Кая и рассказывая ему, что с чем можно смешать, чтобы давать ребенку. — Хилые дети становятся самыми интересными. Все хорошо, думает Акеми ровно до того момента, как Накику напоминает ей про Саске. Она так наслаждается тихой и спокойной семейной жизнью, что совсем забывает о том, что есть и ещё одна немаловажная деталь. Понятное дело, что и у нее, и у Канкуро пока головы были заняты другим, — а если у кукловода и были мысли, то хватило совести в трусы ей не пытаться лезть, — но одного упоминания того, почему она все закончила с бывшим любовником, оказывается достаточно, чтобы Акеми встрепенулась. Накику уходит после того, как они обсуждают ящериц, но Акеми уже ни на каких делах сосредоточиться не может. Она пытается занять себя прогулкой с Сачи, даже доходит до рынка, чтобы купить кое-что из детских вещей, которых ей все мало, но вернувшись домой и покормив дочь, снова начинает маяться. В зеркало на нее смотрит… Акеми наклоняет голову набок, рассматривая себя придирчиво и критично: ладно, не все так плохо. Ничего не висит, все на своих местах, хотя конечно и не идеал. Она ведет пальцами по чуть виднеющимся ребрам и животу, на котором остались следы растяжек. Забавно, веса вроде не набрала, а вот, есть же. Интересно, что скажет Канкуро? Хотя он целоваться к ней лез и пока она была беременная, ничего не смутило, да и сейчас тоже. Это, конечно, не повод ничего не делать, карьеру шиноби она заканчивать не планирует, просто приятное наблюдение. Акеми вертится перед зеркалом еще какое-то время и выуживает из шкафа простое, но, самое главное, короткое платье, потому что, как минимум, ее ноги точно не пострадали. Она одергивает его и заглядывает к Сачи еще раз, прикидывая, сколько времени дочь проспит. Вроде переодетая и кормленная, до середины ночи должна. После того, как лишнюю чакру из нее начали вытягивать сейсеки, она стала куда менее беспокойной. Канкуро Акеми ждет в гостинной, машет ему рукой с дивана, где лежит, вытянув ноги, по которым он скользит заинтересованным взглядом. Акеми ждет, что он что-то скажет, но вместо этого муж заглядывает к Сачи, — опять мило, да что ж такое-то?! — говорит, что они с Кумо ели, и уходит в душ. Несколько минут она молча глядит на проем в коридор, за которым скрылся ее муж, а потом встает на ноги и идет за ним в ванную. Из-за закрытой двери доносится шум воды, но Акеми это не останавливает и она заходит. Канкуро, смывший с лица краску, смотрит на нее вопросительно, зато она как дура застывает, рассматривая его: светлая золотистая кожа, широкие плечи, сильные руки, подтянутый живот, пусть и без тех кубиков пресса, по которым все с ума сходят и… проклятые штаны, которые он не успел снять. Акеми чувствует, что между ног у нее становится влажно, а все внутри сладко сжимается от предвкушения. — Знаешь, у тебя две крайности: ты или до омерзения плохой, или до омерзения хороший, — кое-как разлепив губы, сообщает ему Акеми, и стаскивает с себя платье. Взгляд Канкуро тут же прилипает к ее голой груди и твердым соскам. Она опускает глаза вниз и с радостью обнаруживает, что в его штанах начал появляться бугор. Чудненько, то, что надо, она ему поможет. Канкуро она целует сама, сама же расстегивает его штаны и тянет их вниз, толкая мужа в душ. То, что на ней самой остаются трусики, ее не волнует. Ее волнует только то, что Канкуро, спохватившись, отвечает на поцелуй и жадными ладонями шарит по ее телу, опуская их наконец-то на ее ягодицы. — Бля-ять, — тянет Канкуро, когда Акеми обхватывает его член ладонью и вылизывает его шею. — Бля-ять, — тянет он еще раз, потому что она жмется к нему грудью, прикусывает подбородок и трет большим пальцем головку. Канкуро толкается в ее ладонь, хрипло рычит, но, видимо, трахаться впервые за… сколько, интересно? У нее-то с февраля секса не было, а у него? Впрочем, это неважно. Важно, что он хочет. — Я на новых таблетках, Кай выписал, чтобы точно-точно не залететь, — тараторит она, когда Канкуро, локтем нажимая на кран и выключая воду, подхватывает ее под задницу и тащит в спальню, на ходу целуя ключицы и грудь. В постель они падают мокрые, но зато восхитительно голые, потому что ее трусики успевают где-то потеряться. Канкуро смотрит на нее темным шальным взглядом, сам раздвигает ей ноги и шумно вздыхает. То, как он облизывает губы, и как у него стоит, заставляет Акеми разом забыть, что ей там не понравилось в зеркале. — Как я соскучился, — Канкуро наклоняется к ее груди, сжимает и мнет, облизывая и покусывая соски. Акеми выгибает спину, подставляется под жадные поцелуи и царапает его плечи и затылок, млея от грубоватой ласки. — Блять, я всучу Сачи Гааре с Ханаби и завтра весь день буду тебя трахать. — Ага, хорошо, да, — даже не слушая его, соглашается Акеми. — Куро, только сразу не надо, ладно? Мне кажется, что Сакура перестаралась, когда меня лечила… можешь кусать сильнее, — она отвлекается, вздрагивая от укуса и чувствуя его пальцы у себя между ног. — Перестаралась? — Канкуро дышит ей куда-то в живот, скользя языком по мокрой коже. — В каком смысле? Она тебя целочкой обратно не сделала, случайно? — Ну, как сказать… — с губ Акеми срывается нервный смешок. Канкуро отстраняется, опирается локтями на матрас между ее ног и вскидывает бровь. — Почти? Я узкая, я пробовала в себя пальцами, но… Канкуро вдруг ухмыляется так, что она ойкает и кусает нижнюю губу. Она помнит, когда видела у него на лице такую же ухмылку: когда попросила себя вылизать. Тогда, правда, он над ней обидно посмеялся, поэтому она сейчас машинально пытается свести ноги, но он не дает и целует внутреннюю сторону ее бедра. Раз, другой, оставляет укус совсем наверху, обжигает горячим дыханием… — Постой, погоди, — вдруг останавливает его Акеми, дотягиваясь до его макушки и сжимая волосы пальцами. Канкуро смотрит на нее с немым вопросом в глазах. — Разве это не мой парень должен меня вылизывать? То, как вытягивается лицо Канкуро, стоит шлепка, который она получает. Акеми заливисто смеется, откидывая голову назад и смаргивая слезы с ресниц. Надо бы быть потише, но Сачи, к счастью, спит крепко. — Иди нахуй! Блять, вспомнила же! — Так я и пытаюсь, это ты тупи… Куро! — Канкуро, видимо, надоедает с ней разговаривать, поэтому он опускает голову вниз и проходит языком по ее половым губам, раздвигает их пальцами и касается клитора. Акеми тут же начинает вскидывать бедра, потом хныкать и сжимать простыни у себя над головой. Ловкие у Канкуро не только руки, но и язык, которым он трахает ее, прежде чем медленно вставить пальцы. — Правда узкая, опять как целочка. Даже уже, чем в… — он осекается, потому что не хочет вспоминать про пещеру. Акеми это тоже находит, блять, милым, и закрывает лицо руками, кончая с тихим протяжным стоном, в котором смутно угадывается имя ее мужа. Дальше Канкуро с ней вроде как нежничает, а вроде и нет, потому что снова устраивается между ног, прижимается членом к ее мокрым складочкам и целует. Акеми не помнит, чтобы у нее был когда-либо такой грязный поцелуй, но ей нравится. Она обхватывает его за шею руками, стонет ему в губы, когда он наконец-то толкается в нее, и прерывисто вздыхает, с трудом заставляя себя дышать. Вот ведь вытолкала из себя дочь, а почему-то пищать и скулить ей хочется сейчас, хотя член Канкуро в ней уже не в первый раз. Его много, но ей хорошо. Его много, но ей совсем чуток больно, поэтому она просит его… Акеми сама не знает, что она просит, потому что ей так хорошо, что аж плохо, но он догадывается и опускает руку вниз, рисует круги вокруг ее клитора, пока втрахивает ее в матрас. Акеми снова плачет, когда кончает, он слизывает с ее щек мокрые дорожки и замирает, хрипло дыша и придавливая ее своим весом, роняя голову ей на грудь. — Я не буду тут спать, — чуть погодя, перебирая волосы Канкуро, говорит Акеми, которой становится неприятно не от спермы у себя между ног, а от сырого от пота постельного белья. Ее муж что-то мычит в ответ, но поднимается на ноги и затаскивает ее в душ, заставляет там кончить ее еще раз, пачкает ей спермой живот, и только потом они устраиваются на диване, потому что возиться с постелью им обоим лень. Три дня спустя Акеми забирает Сачи у хохочущей Ханаби, за спиной которой стоит Накику, в чьем носу сверкает новая сережка. — Прости, прости, прости, — низко опустив голову, извиняется Акеми, но никак не может сдержать совершенно счастливую улыбку, от которой болят щеки. — Этого больше не повторится! — Да не пизди ты, — хмыкает Накику и оттягивает ворот футболки Акеми, чтобы получше рассмотреть засос на ее шее. Акеми и сама знает, что врет, но краснеет совсем не из-за стыда.

Часть 4.7. Сай. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

Сплин — Выхода нет

+++

Сай внезапно сближается с Ширануи Генмой — Акеми ведь больше нет в Конохе, с сокомандниками не удаётся часто видеться, с четой Акимичи Сай никогда не был особо дружен, а супруги Нара не слишком-то и общительные. У Сая с Генмой вот много общего: Ино, Иноджин и пьяные откровения Сая в стране Тишины. Генма немного общался с Накику; что удивительно, они поладили, даже без постельных приключений, и Ино по секрету призналась, что именно Иволга надоумила её попытать счастья с тем, кто ей и правда в какой-то момент приглянулся. Что ж, сваха из неё вышла прекрасная: толкнув Акеми в объятия брата она их поженила, Ино в объятия Генмы — помогла зачать ребёнка и подумать о собственной свадьбе. Даже бывшему многолетнему трахателю помогла, как краем уха услышал Сай: объяснила жене Гаары что и как делать, чтобы ему понравиться. Себе только не смогла, чему Сай, конечно, невероятно рад. Но, как верно заметил Тамкен, шансы у него самого от этого не выросли. С Генмой они вместе возятся с Иноджином, когда ни у Сая, ни у токубецу-джонина не находится других дел. На самом деле с мальчиком возиться особо не требуется: он вполне самостоятельный, требуется только следить, что он на месте или в доступной близости. Разговаривать Иноджин не сильно любит — особенно со взрослыми — но всё равно вежливо отвечает, когда у него что-то спрашивают. — Куда ты бы хотел пойти или съездить, Иноджин? — Генма лежит на полу, на спине, прикрыв глаза. Он недавно вернулся с тяжёлой миссии, хоть и не сказал об этом будущей жене, чтобы её не расстраивать. Свадьбу решили перенести на февраль, когда Ино придёт в себя, а их дочь, которую решили назвать Иноко, немножко подрастёт. — В Суну, — односложно отвечает ребёнок. — С Шикадаем… ну, можно ещё Чоучоу взять. С девчонкой парни тоже пытаются дружить, но видят её реже, и интересы пока у них слишком уж разные. У Чоучоу в основном хорошо покушать, прямо как у папы и бабушки с дедушкой. Хотя, Каруи тоже не дура вкусно поесть, хоть и с куда меньшими аппетитами. — Или Кумо-куна сюда привезти, да? — посмеивается Генма, кидая нечитаемый взгляд Саю. Сай его замечает, но не отвлекается от мольберта. Только ждёт, пока на кухне вода закипит, приготовить кофе себе и чай — Генме. — Сейчас не получится, конечно. Он и так в этом году много отвлекался от учёбы. В январе у него выпуск из академии, но в конце ноября можно попробовать к нему пробраться на день рождения. Иноджин что-то старательно подсчитывает, голубо-зелёными глазами сверля потолок. — Это долго. Два месяца? — Ну, сейчас нам нужно быть с твоей мамой. И у тебя будет, чем заняться с маленькой сестричкой. Не совсем, конечно, верно: четырёхлетке с пищащим свёртком будет ещё неинтереснее, чем с Чоучоу, но ему и правда пока лучше быть здесь с матерью, сестрой и отчимом. А что лучше для Сая? Конечно, он знает, что вернётся в Суну. Он совсем не собирается забрасывать попытки достучаться до Иволги. И, к тому же, там теперь и его подруга живёт на постоянной основе. И маленькая Сачи, которая наконец-то — по последним новостям — оправилась и под присмотром обоих родителей и остальной семьи. Ну и, конечно, Накику. Ей бы пошло быть снова мамой: над Сачи она действительно тряслась, как над собственным ребёнком. Какие бы кошмары ни вспоминала в своих снах, как сильно бы не забивала на себя саму, а её улыбка, адресованная маленькой рыжей девочке была настолько нежной, что, наверное, в последний раз от неё такую получал только её собственный сын. Ино заглядывает в мастерскую спустя полтора часа: она возвращается с планового обследования у Шизуне-семпай, которую выбрала своим лечащим врачом и акушером. Мымрочка, конечно, бурчала по этому поводу, но у Ино остался пунктик с атаки Пейна, когда Шизуне умерла у неё на руках. Иноджина тоже принимала старшая ученица Тсунаде-сама. — Чё все такие тухлые? — улыбается Ино. Ей вот беременность не доставляет никаких неудобств, как и Ханаби-чан. Воистину святые воды. Надо не забыть спросить, как назывались те горячие источники. — Кто опять чуть не умер? — Мы поедем в Суну только через два месяца, — уныло бормочет Иноджин. — Не смотри на меня так, — Генма приподнимается на локте и разводит руками. — Я думал, мы куда поближе можем скататься, в тот же парк аттракционов. — Чтобы я смотрела на вас и завидовала? Мне рожать со дня на день, я хоть и тороплюсь, но не таким экстремальным способом. — Ино закатывает глаза. — Нет уж, перебьётесь. Можете пока сходить на литературную выставку для детей или в кино. А с тобой-то что? — обращается она к Саю и тут же морщится, словно взяла в рот лимон. — Хотя нет, не говори, я и так знаю. Тебя опять Злобушка отшила, да? Ино переняла у Акеми это дурацкое прозвище. С другой стороны, оно, как никогда хорошо, отражает её сущность. Злобушка она и есть злобушка. — Нет, — ну, официально, она его не отшивала. Потому что официально они вообще не вместе. Она просто не пришла его проводить к воротам. Вполне возможно, что уже поменяла своё мнение и готова принять его обратно в свои объятия. Мало ли — синдром кувалды и на неё сработал? Устала от всех забот, которые ей и они с Яхико и Тамеру подкинули в том числе, что уж тут скрывать. Она ведь его ждала у двери апартаментов. — Ты уверен? — Я ни в чём не уверен, — Сай быстро оборачивается на Иноджина, который делает вид, что занят книгой. — Давай потом об этом поговорим. — Угу. Мне что, самой в Суну отправиться? Рожать там буду, учти, — Ино не хочет отпускать сюжет, но Генма встаёт, подхватывая Иноджина на руки и кладёт ей руку на плечо. Яманака остывает, как по мановению волшебной палочки. И ластится к боку отца своего будущего ребёнка. Сай смотрит на них и по-доброму завидует. Они нашли друг друга, пусть и только сейчас. С ним Ино явно ощущает то, чего никогда не ощущала с ним, Саем, пустым и потерянным, марионеткой Данзо в маске обычного человека. Нихрена не удивительно, что привлекла его такая, как Иволга. Очень удивительно, что теперь он без неё уже не может и не знает куда, как и чего. Это должна была быть просто мимолётная вспышка страсти. Он получил от неё всё, что хотел. Кроме самого главного. Он целует Иноджина на прощание, жмёт руку Генме, быстро чмокает Ино в щёку и обещает отдать законченную картину для их будущего с Генмой дома через пару дней, когда она подсохнет, прямо перед отбытием в Суну. Яманака решила, что жить в клане больше не хочет: во-первых, будить по ночам всю семью несдержанными стонами, — она прямо так и сказала, ничуть не смущаясь, — во-вторых, Генма предложил найти что-то подходящее им, просто в стороне от квартала Яманака, но всё ещё в шаговой доступности. Он-то взрослый мужчина, и явно знает как позаботиться о своей семье лучше него, Сая, который ребёнка заделал в двадцать два, а заботиться нормально ни о ком так и не научился. Только разве что о детях, и то в основном не приносящих никаких проблем. Сиди и смотри. Иногда играй или найди им занятие. Поменяй пелёнки. Ничего сложного. Это дети шиноби. На следующий день Сай прогуливается по рынку, выискивая сувениры для друзей из Суны. Друзьями он теперь считает Гаару, его жену и, как ни странно, Канкуро, в конце концов, они успели выпить на брудершафт. Он, конечно, не перестал ему казаться мудаком, но всё-таки муж его лучшей подруги, почти сестры, видимо, и ему что-то стоит привезти, он же ему привёз с Косен потрясающего качества кисти. Это было неожиданно, как снег в Суне, но весьма приятно. Возможно, стоит с ним поговорить о проблеме с его названной сестрой? Раз она говорить не хочет, так может тот, кто знает её наизусть, сможет как-то повлиять? Он же должен войти в его положение? Особенно, учитывая, что вроде как с женой у него теперь всё хорошо. Он находит подарки для всех, для Кумо берёт целых два — набор полевых инструментов для мелких работ по дереву и серёжку. Кумо сказал, что хочет проколоть второй раз ухо, так что он берёт ему к паучку, подаренному Акеми, ещё и забавную ящерку. Скорпиона он долго разглядывал, но решил, что символ Икимоно куда больше понравится мальчишке, чем напоминание о собственном маньяке-отце. Хотя… нет, он оставит это на следующий раз и следующий пирсинг. У Акеми вон сколько дырок в ушах, этот явно будет за ней повторять, пока не успокоится. У Накику вроде бы тоже проколоты уши, но там совсем маленькие серёжки, и он почему-то не считал их количество. Посчитал все родинки и шрамы, а на пирсинги не посмотрел, хотя и уделял этой конкретной части тела очень много внимания: уши и шея у Кику очень чувствительные, и она обожает, когда он… Сай садится на скамейку и вздыхает. Он хочет её поцеловать, а не заниматься дрочкой в душе каждый день. Даже если кончит за минуту только от развратного поцелуя, и она опять над ним постебётся. Если он не станет на неё давить, каковы шансы что всё это будет продолжаться? В конце концов, у них у каждого по ребёнку, для того, чтобы жить вместе, не обязательно связываться узами брака. Только жить вместе она тоже не хочет. Ей удобно пользоваться им, когда он там. А когда его нет, то ничего страшного. Они знакомы больше года, все остальные за это время к чему-то пришли, а они — нет. Он от корки до корки прочитал книжку её бабки и не может понять, почему их история не может закончиться как стихотворные сказки, которые ей, без сомнения, читали в детстве. Он, конечно, такими талантами не обладает, но… В колыбельной последний отрывок звучал так: «Над вечностью птица летела, Ей память о снах напевает. У птицы нет крыльев, нет тела, Но птица как-то летает. Ей есть к чему устремиться… Ты спи, не важны ведь крылья, ты спи, не твои сновиденья, без них ты вернёшься в стаю, я жду твоего возвращенья». Потом шла пустая страница. Возможно, планировался ещё один куплет? Но ведь птица полетела к тем, кто её ждал и надеялся на её возвращение? Чего там не хватало? Того, что она всё-таки где-то потерялась на пути к дому? Саю хочется взять перо и дописать самому. Что-то до ужаса милое, ванильное, сладкое, от которого её точно стошнит. Он встаёт и идёт к Наруто, прося выдвинуться завтра же утром, не ждя остальную группу: Райдо, который, наверное, и сам бы не прочь в Суне осесть на постоянное место жительства, и Шино, который вроде как собрался наконец-то делать предложение Мацури. Эта ему точно не откажет — Сай ещё помнит с какой страстью они целовались в баре «Акасуна» в прошлый день рождения Накику, не обращая ни на кого внимания. Раз Абураме решился на такой важный шаг, то уверен, что невеста согласится. Очередные везунчики. Союз процветает, куда ни глянь. Только не для него. — Ты уверен? Один день ни на что не повлияет, — тянет Наруто. — А в компании всяко веселее. Веселее? Медленнее. Да и о чём он будет с ними говорить? С Шино — о его личном счастье? С Райдо, о его бесконечных победах в постели с куноичи Суны? Просто поразительно, что именно Намиаши Накику обошла стороной. Не иначе, как что-то сломалось в системе. А, может, всё дело в том, что они одинаковые в этом плане, и им просто неинтересно было трахаться, чтобы галочку поставить в списке достижений? — Я уверен. — Ладно, тогда передашь пару свитков Гааре и предупредишь, что остальные подоспеют сразу после тебя, — вздыхает Нанадайме. Он стал куда проницательней с возрастом и давно догадался почему Сай таскается в Суну при первой удобной возможности. В конце концов, не так уж они с Накику сильно скрывались. С сокомандником на эту тему он ни разу не разговаривал, да и что тут обсуждать? Ладно ещё с Сакурой, которая может хотя бы попытаться войти в его положение и понять, а вот у Наруто с Хинатой была совсем другая история. Тут скорее с его женой стоит поговорить — это же она ждала и молчала столько лет. Это у них с Саем похожее положение. Она ждала его… больше десяти лет. Кошмар. Если ему придётся столько ждать, а того и гляди больше, они состариться успеют. Но хотя бы, может, в одной постели. Если хоть немного повезёт. — Ты вернёшься, кстати, к родам Ино? — спрашивает Наруто напоследок. — Я… не знаю. Это не моя история, не хочу портить им с Генмой личный праздник. Но я, конечно, вернусь, чтобы потом их поздравить. Потому что одно дело смотреть на счастье близкого человека со стороны, и совершенно другое — видеть его в один из самых лучших моментов в жизни и думать о том, что у него могло бы быть так же. Но не будет. В Суну он прибывает ночью второго дня пути. Уставший, с выжатой почти до дна чакрой. Он отдыхает возле дома Почтенных Брата и Сестры, заглядывая на секретное кладбище Накику. Цветы, возложенные на «могилы» в январе, давно завяли, некоторые и вовсе превратились в перегной. Только красные ликорисы такие же яркие и цветущие: тут явно не обошлось без хенка. На могильной плите Сасори нет его имени. Там выскребано лишь: «бессмертный». Наверное, про него и так можно сказать. У Канкуро же осталась кукла, поразительно похожая на оригинал. Сай понятия не имеет, что сейчас испытывает Накику к отцу своего ребёнка. Что раньше к нему испытывала. Судя по кровавым лилиям, она его, во всяком случае, не забыла. Он ярче всех сверкает и под солнечным и под лунным светом. К Гааре идти смысла нет — в такой час он уже с семьёй, Акеми, скорее всего, тоже, если не спит вообще — всё-таки она молодая мать с месячным ребёнком на руках. Кумо ещё до его отбытия из Суны получил собственную студию и тоже, наверняка, видит уже десятый сон. Саю очень хочется пойти к Накику. И он боится туда идти, боится, что разозлит её. Поэтому он решает до утра остаться в старенькой пыльной хижине — но всё-таки видно, что здесь кто-то пытается следить хотя бы за порядком. На стене висит портрет маленькой Накику, которая обнимает Куроари — эту марионетку Сай знает хорошо, ведь в такую был заточен её предыдущий пользователь и создатель, и в ней же он во второй раз рассыпался в прах. Что же он сказал тогда Канкуро? Что сказал Канкуро ему? Кику лет десять, возраста Кумо, когда они познакомились может, чуть помладше. Планировала стать марионетчицей? В ящике стола фотографии семьи Чиё. Самой старушки почти нет на снимках — очевидно, она не любила вставать под вспышки камеры. Зато здесь много родителей Сасори и его самого — совсем маленького, с точно такой же улыбкой, с какой иногда можно заметить Кумо, с точно такими же печальными серыми глазами, разве что чуть темнее и с примесью не то алого, не то карего. Кумо весёлый и счастливый мальчик, но разрез его глаз меланхоличный. Как бы они ни блестели, есть в нём что-то бесконечно пронзительно-грустное. Чужое воспоминание? Собственные секреты, которые он старается прятать от любимых, чтобы никого не расстраивать? Здесь есть и фотоальбом с фотографиями Накику. Очень странными — на всех она чем-то занята и не видит фотографа. Кто делал эти снимки? Явно же кто-то, кто шпионил за ней без её ведома. Вряд ли старуха сама бегала за ней с фотоаппаратом, хотя чем чёрт не шутит? Они все немного странные в Суне. Это говорит тот, которого в Конохе вообще считали самым странным в мире человеком. А ведь он такой не единственный был у Данзо. Наверное. Других таких он, во всяком случае, не знал. Сай понимает, что альбом лучше оставить на месте. Но он не может не положить его в свой рюкзак, надёжно запечатав в свободный свиток, как какой-то вор. Затем он ложится прямо на пол, расстилая спальник, и забывается неспокойным сном на ближайшие пять часов. К Гааре он собирается явиться уже тогда, когда тот откроет свой рабочий кабинет.