Часть 4 Глава 9.

Часть 4.9. Акеми. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

DIANA DINAMA — Не пара

+++

Это какой-то фарс, в котором виновата, как ни странно, Акеми. Если она и думала, что связь с Учихой когда-нибудь ей аукнется, то точно уж не так. Ей всегда казалось, что это Сакура решит оторвать ей голову, но в итоге скандал устраивает сам Саске, причем, самым неожиданным образом. Почему он мог затаить обиду на Накику Акеми еще может догадываться, потому что уже знакома с ее поганым языком. Почему он вдруг решил залезть своим собственным языком в рот уже своей бывшей любовницы — вызывает у нее только недоумение. Жалко даже, что он уже не в Суне, потому что ей, правда, хотелось бы узнать, что ему ударило в голову. — Да не надо ничего делать, не из-за меня точно, — ероша короткие волосы, отвечает Акеми, когда Гаара приходит к ней с вопросами. — Если он кого и обидел, то скорее Куро… — Канкуро? — переспрашивает Гаара, скрещивая руки на груди. — Он увидел, и… в общем, это, правда, неважно. Скорее всего, Злобушка прошлась по его талантам в постели, он и взбеленился, — что одновременно в его характере и нет. Саске сплошь соткан из противоречий, так было всегда. — Но Наруто надо сказать, что у Саске очередной сдвиг. Пусть разбирается с ним, я не могу контролировать его поступки. Как не может она контролировать и поступки собственного мужа. Она сидит с ним почти всю ночь, отходит только ради того, чтобы покормить Сачи. У Акеми сна ни в одном глазу из-за смеси злости и расстройства: вот знала же, что не надо с ним связываться, знала! Проклятый Учиха, вот все самое хреновое от них идет. Она еще кипит злостью, когда Канкуро просыпается и уходит в ванную умываться ледяной водой, а дворец в какой-то момент поднимают с ног на голову из-за Накику. Миссия, значит? Акеми смотрит на Сая с тревогой и ловит за руку, когда они выходят из кабинета Казекаге. На ее друге лица нет, она гладит его по щекам и притягивает к себе. — Ничего не случилось, все в порядке. Вернется и поговорим, — видимо, все вместе, потому что это уже какая-то смехотворная ситуация. Накику ходит как в воду опущенная, хоть и делает вид, будто бы у нее все замечательно, Сай просто ходит полумертвый и даже не пытается этого скрывать. — Возьми себя в руки, я тебя очень прошу, это не катастрофа. — А что катастрофа, Ящерка? — голос у Сая мертвый, Акеми от него передергивает. — Катастрофа случится, если я вызову твою бывшую жену, чтобы она прибралась что в твоей голове, что в ее, — ей приходится отвлечься, потому что ее зовет Кумо, на руках у которого плачущая Сачи. Он никак не может ее успокоить и уже сам начинает нервничать, поэтому Акеми приходится переключиться на него и на дочь. Саю только это и нужно, чтобы сделать ноги. Собственного мужа Акеми тоже не видит и тихо ругается себе под нос, укачивая Сачи и обещая Кумо, что все будет хорошо. Хорошо все будет с Сачи, которую нужно просто переодеть и покормить, хорошо все будет с Саем, которому просто нужно поговорить с Накику, хорошо все будет с Накику, которой тоже нужно поговорить с Саем, даже с Канкуро все будет хорошо, когда он перестанет ослить. Акеми дышит мерно и ровно, потому что у нее на руках дочь, о которой ей и нужно думать в первую очередь. В итоге Кумо засыпает у них с Канкуро, его названный дядя опять приходит поздно, но хотя бы не пьяным. Акеми слушает, как он ходит и укладывается в гостиной, долго смотрит в потолок и пытается понять, что же ей делать со всем этим сумасшедшим домом. Не одно, так второе, да еще и неожиданно и негаданно, с той стороны, с которой вообще ничего не должно было прилететь. Она скрипит зубами, проваливается ненадолго в сон, но просыпается от того, что Кумо что-то роняет в детской. — Иди спать, — говорит она мальчику и сама ставит на комод упавшую с него деревянную игрушку. — Все в порядке, иди давай, Паучок. Акеми проводит остаток ночи в кресле, там же и засыпая. Канкуро утром она опять не видит, он от нее прячется, то ли все еще злясь, то ли стыдясь, ей непонятно. Было бы понятно, соизволь он ей что-то сказать, но он молчит. Акеми вздыхает и просит с Сачи посидеть Ханаби, потому что ей надо проверить Сая и выловить где-то своего мужа. На его поиски она отправляет гуре, а сама идет к другу. В апартаментах Сая накурено так, что ей тут же хочется закашляться. Она распахивает настежь все окна и выкидывает полную пепельницу окурков, чуть ли не за ухо отволакивая горе-курильщика в душ. Способ самоубийства он выбрал изумительный: решил накуриться так, чтобы или его легкие сразу откинулись, или сама Акеми его убила, чтобы он больше не мучился. — Придурок конченный, — шипит она, садясь на крышку унитаза и глядя на него в душе. Нагота Сая ее ничуть не смущает, не в первый раз его видит. Пожалуй, она его чаще голым видела, чем собственного мужа, пускай это скоро и изменится. — Алкоголь и сигареты? Может, тебе еще кофе холодный сделать? Чтобы страдать легче было? — Я ее люблю, — бесцветно говорит Сай. — А она меня нет. Она от меня бежит. От всего. — Вы оба страдать любите, — припечатывает Акеми, щурясь, когда замечает ожоги на его предплечьях. Это что-то новое. Она облизывает губы и хмурится, вспоминает себя лет десять назад. Гадко. Это все гадко, но если у нее виноват был Данзо, то у него Накику. Из-за Канкуро у нее хотя бы и мысли не было начать снова себя резать. Немножко хотелось умереть, конечно, но в этом виновата ее ужасная беременность, а не именно муж. Хотя он, конечно, тоже скотина. В висках у Акеми начинает стучать. Она встает на ноги и протягивает Саю полотенце, когда он вылезает из душа. Что с ним делать она понятия не имеет и боится ошибиться. — Хоречек, — она берет второе полотенце и накидывает ему его на голову. — Если тебе совсем плохо, то давай ко мне? Ты же помнишь, что у тебя есть я, и ты всегда можешь прийти? Сай помнит, но нужна-то ему не она. Акеми уходит от него уже не злая, а расстроенная. Ей в самом деле нужна Ино, потому что как разбираться с тем пиздецом, что творится в голове у Сая, она не знает. Такого рода поддержка никогда не была чем-то, в чем она была сильна, особенно с ним. Акеми ужасно страшно ошибиться, ей нужно с кем-то поговорить, но с кем? Она трет виски и действительно думает послать за Ино. Гуре должна будет добраться до Конохи быстро, если Яманака не сможет прибыть, то хотя бы подскажет, что делать. А пока она разберется хотя бы с тем, с чем может — с собственным мужем. Акеми останавливается у дверей их с Канкуро апартаментов — теперь уже их, а еще в начале года она бы и не подумала, что такое может быть, — собирается с духом и открывает дверь. Через гуре она чувствует, что ее муж тут, во внутреннем дворике. Хорошо, что она не зашла пока за Сачи, так хоть поговорить с ним может, ни на что не отвлекаясь. Канкуро сидит на полу террасы и смотрит куда-то вперед. Акеми останавливается за его спиной, дает себе несколько секунд на то, чтобы решить, что же ей делать, а потом просто дает ему подзатыльник. — Охренела?! — восклицает Канкуро, резко поворачиваясь. Акеми только поднимает бровь и указывает ему рукой на открытую дверь. — Молча встал и зашел в дом. Мне одного придурка в жизни хватает, — она толкает его ногой в бок, чтобы он поскорее встал на ноги. Канкуро матерится, но с ней не спорит и даже послушно садится на диван, едва только они оказываются в гостиной. Акеми, недолго думая, устраивается у него на коленях и ловит ладонями его лицо. — Долго будешь злиться? — Я не злюсь, — он смотрит куда угодно, но не на нее. Акеми это бесит так сильно, что ей хочется ударить его еще раз. — А что ты делаешь? Жизни радуешься? Куро, ты два дня спишь на диване. Поскандаль уже со мной, если хочешь, но не вот это все! Я не знаю, что у Саске в голове было, что он ко мне полез! — Канкуро поджимает губы и хмурится. Акеми наклоняет голову набок, щурится и щипает его за мочку уха. — Из-за чего ты злишься? Если не из-за того дрянного поцелуя, то из-за чего? — Из-за того, что это пидор сказал, — неохотно признается он. Акеми приходится напрячься, чтобы вспомнить, что именно сказал Саске. Она его тогда не слушала, больше охреневая от всей ситуации и переживая о том, что может начаться новая свара. Меньше всего ей хочется стать вдовой, едва только выйдя замуж: Канкуро бы убил или Саске, или Гаара. Какое-то время она молчит, а потом тяжело вздыхает и проводит рукой по волосам Канкуро и его бритым вискам. — Когда я узнала, что Сай был в твоем отряде, я выспросила у него о тебе все, что можно было и нельзя, — признается она. Это заставляет Канкуро наконец-то на нее посмотреть. — Глупо, правда? Мне было так интересно, что я его извела. — Почему? Ты не видела меня с экзамена, Суну должна была ненавидеть. — Потому что я была девочкой, которой очень понравился стремный мальчик, — она пожимает плечами. — Только не думай, что я как Сакура и Ино с тех самых пор по тебе страдала. Влюбилась и влюбилась, пережила, встречалась с Неджи, спала с Саске, а потом ты разложил меня в той пещере. — Я не должен был, — признает Канкуро, на что Акеми только закатывает глаза. Усовестился, ну надо же! — Должен или нет, но разложил же. И потом не давал покоя до тех самых пор, пока я не вспомнила, что мне ужасно понравились твои глаза. Хотя я очень хотела выколоть их тебе, когда ты в первый раз наведался в Коноху, — выколоть и сделать из них бусы. Она до сих пор уверена, что это были бы самые прекрасные на свете бусы, только непонятно, куда их носить можно было бы. — А сейчас? — На его лице наконец-то появляется усмешка. Акеми ведет костяшками пальцев по его скуле к носу, очерчивая и спускаясь к губам. У Саске тоже тонкие, но сухие и обветренные, целоваться с ним ей не особо нравилось. — Я люблю твои глаза. Я даже твой поганый характер люблю, — откровенничает Акеми, наслаждаясь улыбкой, в которую складываются губы ее мужа. — И секс с тобой люблю, только не когда ты сам не свой и не думаешь обо мне. Я не против, если тебе так легче сбрасывать напряжение, но я должна быть у тебя вот тут, — она стучит его пальцем по лбу. Канкуро прикрывает глаза и наконец-то обнимает ее, прячет лицо у нее на груди, пока Акеми гладит его по волосам. Она его любит, может быть зря, но ей почему-то кажется, что она не пожалеет об этом. — Мне кажется, что я влюбился в тебя в той пещере, — Канкуро говорит ей это в ключицы, Акеми чувствует его горячее дыхание сквозь тонкую ткань майки. — Только я мудак. — Я заметила. Если кто спросит — ты влюбился в меня или на экзамене, или, блин, на войне, увидев один раз. Хочу красивую историю, — Акеми отстраняется от него и целует. Она хочет красивую историю, которую можно рассказать людям, — в частности их дочери, когда та подрастет, — но она счастлива уже с тем, что у нее есть. Канкуро пытается уронить ее на диван, но она ему этого сделать не дает. Акеми хочет так: стягивает вначале свою майку, потом его, помогает ему избавить ее от шорт и трусиков. Саске какую-то чепуху нес, когда говорил, что она делает только то, что нужно, и никогда не думает о себе. Откуда ему вообще знать, какая она, откуда ему знать, что ей нравится и хочется? Ей нравится чувствовать губы Канкуро на своей груди, ей нравится, как он мокро лижет ее соски, ей нравится, как он трется о нее, прежде чем войти. Акеми хочет Канкуро и больше никого. Она откидывает голову назад, сама насаживается на его член, и громко стонет, потому что ей хорошо, это то, что ей нужно, то, что она хочет. Канкуро оставляет на ее груди укусы, мнет ее ягодицы и помогает ей, поддерживая и ускоряя темп. Вот так, хочется сказать Акеми, именно так, и еще, еще, еще, потому что ей мало. Ей мало даже тогда, когда она кончает, ей мало, когда кончает он. Ей мало и поцелуев, которыми они обмениваются после. Акеми бы с радостью и дальше так лежала, отгородившись от всего и ни о чем не думая. К сожалению, такой возможности у них нет: нужно забрать Сачи, заняться Саем, успокоить Кумо… И броситься к Накику, которую возвращают в Суну едва живой.

Часть 4.9. Накику. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

Céline Dion — My heart will go on

+++

До схрона не так уж и далеко — чуть больше, чем полдня пути. Руиджи и Накику перекидываются ничего не значащими шутками, джонин пытается флиртовать, но она не поддерживает флирт — потому что, честно говоря, не находит в себе на это сил. За пару километров до пещеры она зажигает инка, — судя по донесению разведчиков, схрон оставался пустым всё это время, но осторожность не помешает. Её маленький проводник горит внутри ровно и стабильно, как и всегда, но со зрением всё же что-то не так: серые оттенки мира расплываются, аура Руиджи странно подрагивает, меняя цвета, и Кику спешит отозвать ониби, решая, что просто переутомилась из-за всех последних событий и переживаний, и нужно дать себе и инка время восстановиться. Хотя в Суне подобного не было. Расставляя палатку, они не разговаривают. Руиджи предлагает кофе, от которого Кику отказывается: она уже пару дней не притрагивается к любимому напитку, потому что её от него тошнит. — У тебя нет ничего покрепче? — много пить она не собирается, но глотнуть и расслабиться не помешает. — Сакэ? — Давай сюда своё сакэ, — вздыхает Накику. Неудивительно, что он взял алкоголь на миссию, но мог и получше что захватить. Первый шот проходит на ура, а со второго её неожиданно выворачивает, она едва успевает забежать за палатку. — Эй, ты чего? — обеспокоенно кричит джонин. — Ну и пойло у тебя, где ты взял эту бурду? — Да в обычном магазине, мы всегда его пили. — Я слишком привыкла к элитным напиткам, — бурчит Кику. Ну, если так можно назвать то, что варится в подземельях Орочимару. — Ладно, каков план действий? Ей сразу становится лучше и, повеселев, Накику возвращается к вытащенному на улицу спальнику. — Завтра с утра прошерстерим пещеру и отметим всё, что там хранится. Что сможем — попробуем запечатать в свитки. Они оба не сказать, что мастера фуиндзюцу на уровне Сая или Карин, но Руиджи неплохо разбирается в запечатывании, насколько она помнит. Секретарь настоятельно советовал им взять с собой ирьёнина на всякий случай, но Накику отказалась — никакой видимой опасности не было подтверждено, так зачем таскать лишних людей? Если с тем же Руиджи что-то случится, у неё всегда есть хенка. До Суны как-нибудь дотащит. Ночью её знобит. До такой степени, что она встаёт со своего спальника и прижимается к напарнику, пытаясь отобрать у него одеяло. — Чё раньше-то не пришла, — сонно бормочет Руиджи. — Если хочешь, чтобы у меня сейчас встало… — Я хочу, чтобы у тебя сейчас легло, — сквозь стучащие зубы шипит Накику, — мне просто холодно. Заткнись и спи уже. Лучше, но ненамного. Утром она разбитая, тянут мышцы спины, но Накику стискивает челюсти и встаёт даже раньше напарника, пытаясь вспомнить как правильно делать зарядку. Спустя двадцать минут она наконец-то приходит в себя. Мир под инка уже не дрожит и не расплывается. Отлично, она, наверное, даже расщедрится на то, чтобы приготовить завтрак. Эта пещера совсем не похожа ни на ту, где её когда-то спас Сасори, ни на ту, на которую они наткнулись в Щимо. Но всё равно у неё иррационально бегут мурашки по коже, и двигается Накику медленно и с опаской, не гася инка и оборачиваясь на каждый шорох. Ничего страшного не происходит: они за день успевают проверить почти всё, но обнаруживают, что некоторые заваленные выходы ведут в тоннели вглубь горы. Накику никогда не страдала клаустрофобией, но от того, насколько узкие проходы оказываются под завалами, ей снова становится дурно. Она просит Руиджи подождать следующего дня, чтобы сунуться туда и попробовать понять насколько далеко их могут завести эти мрачные пути. Если уж выполнять задание, то делать это хорошо, меньшего от Анбу не ждут. Они разделяются: Накику даёт Руиджи маленькую мидори — камуфляжную ящерицу, которую они недавно вывели с Акеми, и к которой Накику научилась цеплять часть собственного инка, разделяя его на несколько огоньков поменьше. Руиджи кидает ей острый взгляд и предлагает вернуться в Суну. Глупости какие. Уж не задохнётся тут. Туннель длинный — около километра. Он то расширяется, давая вздохнуть чуть свободнее, то снова становится до невозможности давящим и крошечным: так, что кто-то навроде Канкуро тут бы не пролез. Суйгетсу, разве что, помехой бы не стали эти каменные низкие своды. Внезапно она оказывается в другой пещере, довольно большой, со сталактитами и сталагмитами, а не с каменными столбами, какие были в главном схроне. Тут тоже есть проклятое озеро, совсем не такое, да и «сосульки» не рядом с водой, скорее это не озеро даже, а подземная речка, потому что она медленно, но течёт куда-то во мрак. Тихо, и слышно, как с влажного низкого потолка вниз по округлым стенам стекают ручейки, смешиваясь с ленивым потоком тёмной воды. Разглядеть это всё удаётся благодаря крошечному отверстию, в той части, где свод выше всего — значит, не так уж и глубоко она под горой, значит этот туннель, скорее всего, был относительно прямой. Но это ничего не значит. Она — не Харуно, не Тсунаде-сама и даже не Ино, и возвращаться придётся по тому же пути. Или пробовать возиться две недели с хенка и подохнуть от голода за это время. Рюкзак с едой она оставила в лагере. Впрочем, Руиджи её тут не бросит же? Почему она вообще думает о чём-то плохом? До сих пор с ней ничего страшного не случилось, и теперь не случится. Ей нужно просто… Её ведёт, в глазах двоится, а на шее сжимаются чьи-то пальцы. Накику инстинктивно выпускает хенка, но её мутит ещё сильнее, воздуха не хватает, она уже знает, что на шее от такой хватки останутся некрасивые тёмно-фиолетовые следы. Ничего, ирьёнин сведёт. Они же брали с собой ирьёнина? Кику пытается повернуть голову, она знает, что инка всё ещё горит, ведь весь мир вокруг серый; серый, тусклый и бессмысленный. Он ей не нужен, — убеждает чей-то голос в голове, — ей не стоило сюда приходить, не стоило искать скрытое. Никакой ауры нет, руки её хватают воздух. Какой-то антисенсор? Это редкость, ещё большая редкость, что два антисенсора встретились в одной пещере. Или это у неё уже галлюцинации начались? Накику не понимает в какой момент в её лёгкие попадает вода. Её душат уже не чьи-то руки, её несёт куда-то волнами — то ли моря, то ли бурной реки, она уже не отображает где верх, где низ, где небо, а где вода — твёрдой земли попросту нет, не за что ухватиться, не на что опереться. Она уже не пытается сопротивляться, не пытается хоть какой-то глоток воздуха сделать — она позволяет себе полностью погрузиться в воду, раскинув руки, как крылья, и не открывая глаз, чтобы видеть что вокруг. Вокруг неё темнота. Вокруг неё только красные болотные огоньки — совсем не такие, как её инка, тускло-зелёный и родной. Эти страшные, эти ониби пришли прямиком из мира демонов, ведь инка всегда соседствуют с ёкаями. Она читала про это, она даже когда-то шутила по этому поводу… с кем? У неё же был кто-то рядом, почти с детства? И до него кто-то был? Или она всегда была во тьме, окружённая страшными красными огнями? Она не рождалась в этом мире? Или рождалась? В каком мире? Она умерла? Внезапно что-то прогоняет все страшные огни. Накику тут же вспоминает: у неё был Куро. У неё есть Куро. Есть Гаара и Ханаби. Есть Неженка и её брат. У неё есть самый замечательный в мире сын. У неё много кто есть, даже Сасори был, был, каким бы ни был. И Сай. Ещё есть Сай. Она поднимает глаза чтобы увидеть того, кто именно пришёл её спасти. Её пришла спасти та, кого она сама спасти не смогла. — Я тут, — Широгику протягивает свою маленькую ручку к ней и касается груди. У неё всё такие же пушистые белые волосы и сине-серые глаза. Она всё такая же красивая куколка с нежной улыбкой. Её любимая сестра. Её самая страшная потеря. Накику бы заплакала, но она ничего не может тут сделать — просто безвольно висеть в пространстве. — Ивага. Вот она кто. Сбитая птица, которая не долетела до гнезда. — Накику! — голос доносится издалека, с нотками почти священного ужаса. — Казекаге-сама убьёт меня! Очнись. Чёрт, говорил же, что надо вернуться. Надо позвать ирьёнина, вот и всё, чё он скулит? И кто это вообще? Кику пытается схватить свою сестру — но та уже растаяла как мираж, зажгла свой собственный инка. Потому что темнота уже не такая уж и тёмная. — Отстань, — она хочет это сказать, но не может. Слышит чей-то хрип, чувствует, как саднит горло. Пытается приоткрыть тяжеленные веки. У неё, вроде бы, даже получается. — Твои глаза! — восклицает размытая светлая фигура. — Мои, мои, — чьи ещё-то? Но изо рта опять не вылетает ни звука. — Зря я тебе предложил… чёрт, как мне тащить тебя до Суны? Парень продолжает разговаривать сам с собой вместо того, чтобы сделать что-то полезное. Она не до конца понимает что он говорит, она всё ещё где-то в полусне и не уверена, сон вообще это или действительность. Она даже боли в горле почти не чувствует уже. А своего тела и подавно. Она вроде была в воде? Тогда почему не мокрая курица? Её опять укачивает — кажется, этот парень куда-то решил её тащить. Где долбанный ирьёнин, который отправился с ними? И что случилось с антисенсором? Его надо найти, иначе Гаара расстроится. А Куро будет стебаться, что она Анбу ещё хреновей, чем эти два дебила из Конохи. Как их там звали? Темнота, в которую она окончательно проваливается, уже совсем другая — тут нет ни её сестры, ни страшных огоньков. Тут ничего нет. И её нет тоже.