Часть 4 Глава 10.

Часть 4.10. Канкуро. Сентябрь — октябрь, 26 лет после рождения Наруто.

pyrokinesis — Ад пуст, все бесы здесь

+++

Это все напоминает какой-то блядский, дурной сон. Накику лежит в беспамятстве, с синяками на шее, а Руиджи блеет так, словно он баран какой-то. Канкуро едва сам не решает его придушить, но отвлекается на Акеми, которая держит на руках Сачи — дочь они взяли с собой, не успев никому ее отдать. Да и кому, если все здесь, в госпитале? Гаара тут, Кумо, бледный и перепуганный, здесь же, и Сай маячит где-то серой тенью. В коридоре нет только Ханаби, которая в родильной палате ругается и кричит, что все не так, как она планировала. Канкуро вдруг не хватает Темари, с которой они всегда могли удержать этот долбанный мир на месте. О случившемся решают не сообщать, хотя Акеми потом тихо признается, что отправила ящерицу еще и за Сакурой. С тем, как развиваются события, это оказывается удивительно верным решением. За Ино она отправила ее еще вчера. Если повезет, то обе ученицы Тсунаде-сама прибудут в Суну уже через несколько дней. Хотя не факт, Яманака сама должна была разродиться со дня на день. Ирьенины говорят, что жизни Накику ничего не угрожает. Ее жизни и жизни ребенка, которого она ждет. Канкуро тут же поворачивает голову к Саю, но тот, судя по ошарашенному виду, и сам был не в курсе. Это в самом деле какой-то блядский, дурной, сука, сон. Все едва устаканилось у них с Акеми, а теперь это! Он скрипит зубами, смотрит на слишком бледную Накику и не может понять, как же они это все не увидели. Как она сама не поняла, что беременна? Она же уже проходила это все один раз! Или поняла и… Он не хочет об этом думать. Акеми даже не пытается его успокоить, только крепче прижимает к груди Сачи, когда он зло проносится мимо нее. Она смотрит на него большими глазами, потом на Сая, к которому и подходит, потому что тот, кажется, вот-вот упадет в обморок от истощения. Канкуро замечает, что художник то и дело отходит покурить и делает в какой-то момент замечание: сука, не курить рядом с его женой и дочерью. Он сам не замечает, как бросает сигареты, потому что Акеми ненавидит запах табака, а болезненной дочери лучше не дышать этой гадостью. Раз он их бережет, то должны все. Канкуро прижимает к себе Кумо, у которого глаза большие и влажные. Он спрашивает, что с Накику, но не плачет, как и положено шиноби. Мальчик старается держаться, хотя ему и страшно за мать. Канкуро ерошит его золотисто-рыжие волосы и смотрит на Акеми, которая как раз оборачивается к нему. Она не пытается даже улыбнуться, только хмурится, глядя на Кумо. Позже она подходит к мальчику сама, прижимает к своему боку и шепчет что-то такое, отчего его плечи расслабляются. Ему бы кто что-то шепнул, а то Канкуро, кажется, скоро сойдет с ума, потому что все становится только хуже, когда Накику приходит в себя. Вместо того, чтобы испытать облегчение, он в ужасе отступает, забывая как дышать и действительно не зная, что же ему делать. Что ему вообще, блять, делать?! Она не узнает их и плачет, бьется в постели и в руках ирьенинов. Накику зовет свою семью, спрашивает, где ее маленькая сестра, где брат, где ее, мать его, муж! Какой, к херам, муж?! Акеми первой приходит в себя и вылетает в коридор, где вручает дочь не успевшему зайти в палату Кумо. Под предлогом того, что девочку нужно срочно унести к Баки, она отправляет к нему же и мальчика. Все, лишь бы он не услышал свою мать и не понял, что она его забыла. Канкуро не понимает, как такое могло случиться, он смотрит в перепуганные глаза Накику и не видит свою названную сестру. Он ее даже не видит, потому что золото из них исчезает — они просто темно-зеленые. Красивые, конечно, но зеленые. Это не Накику, но где она, вообще непонятно. Ирьенины, видя ее состояние, вкалывают ей снотворное. Лучше, если она поспит, так и переживать не будет, и себе не навредит, и ребенку. Ее, блять, ребенку. Сай молчит, и вид у него такой, словно он вот прямо сейчас и умрет от разбитого сердца. Он почти не реагирует ни на что, только смотрит большими пустыми глазами на Накику. Канкуро хочется его ударить, но он знает, что Акеми этого не одобрит, да и сама пигалица взъестся на него, когда придет в себя. Она придет, убеждает он себя и окружающих, потому что ни на мгновение не собирается принимать поражение. Он, мало того, что любит эту идиотину, так еще и обязан ей жизнями своих жены и дочери. И своей собственной, если вспомнить и то, как он чуть не сдох. Накику не имеет права терять память, она не имеет права вот так ускользнуть от них, потому что они ее семья. Канкуро плевать, что там ей видится, в чем она уверена, но это неправда. Каким бы ни был тот мир, который она себе воображает, он никогда не сравнится с настоящим, потому что в настоящем ее точно любят и ждут. В настоящем у нее есть и прекрасный сын, который Накику важнее всего на свете. Есть они с Гаарой и Темари, которые воспринимают ее как сестру, есть Ханаби, которая к ней привязалась, есть Акеми, которая, как ни странно, любит свою Злобушку, есть крохотная Сачи, есть Сай, в конце-то концов, который, кажется, собрался сидеть у ее палаты до тех самых пор, пока разум ее не прояснится. Канкуро отсылает Акеми домой первой, пытается отправить и Сая поспать, но тот отказывается. Канкуро вспоминает, как спал в кресле у палаты Акеми, когда она только-только родила, и оставляет его в покое. Что ему делать в пустых апартаментах-то? Сам он меряет шагами коридор, огрызается на ирьенинов и уходит только тогда, когда приходит уставший Гаара. Ханаби только-только родила и уже завтра собирается прийти и сама посмотреть, что к чему, но пока ей явно не до этого. — Иди домой, — устало говорит Гаара, глядя на Канкуро. — Я все равно не засну, побуду тут. Мичиру пока у Баки-сенсея. Канкуро неохотно кивает и бредет к себе. Утром он насильно отправит брата поспать, Суна переживет день без Казекаге, особенно, когда в его семье творится непонятно что. А ведь он так надеялся, что все закончится на нем, блять! В апартаментах тихо. Канкуро осторожно заглядывает к Сачи, чтобы убедиться, что она крепко спит. Потом в гостиной поправляет сползшее со спящего на диване Кумо одеяло и идет в спальню. Акеми спит, но просыпается едва только он ложится к ней. Она поворачивается к нему лицом, тянется и обнимает, привлекая к себе. Он вдыхает уже ставший знакомым и родным аромат гранатов и апельсинов, улавливает нотки яблочной карамели и прикрывает уставшие глаза. Они болят так, словно ему под веки затолкали песка и заставили моргать. — Какого хера пигалица поперлась и ничего мне не сказала? — глухо спрашивает Канкуро. Они всегда друг другу все говорят, всем делятся, так что теперь-то случилось? Почему эта дурная башка не сказала ему, что ей плохо, почему поперлась с Руиджи? Тоже ведь нашла с кем! — Из-за нас. Прости, Куро, — виновато отвечает Акеми, из-за чего он приподнимает голову. — Мне кажется, она могла не сказать из-за нас с Сачи. Ну, и потому что это же Злобушка, которая все может сама. — Вы не виноваты, — он не хочет, чтобы Акеми себя в чем-то винила, даже если они с Сачи и стали одной из причин, почему Накику не позвала его. Он бы не пошел, это правда, только не сейчас, когда в его семье все более или менее наладилось. Только не после появления Учихи Саске, едва все не испортившего, будь он трижды неладен. — Ебануться. Беременная поперлась. Ебануться! Хотя что еще можно было ждать от пигалицы? Все не как у людей, лишь бы сдохнуть в какой-то подворотне. Он чувствует страшную обиду, которая душит его. Один раз она предпочла им Сасори, который вернул ее, как только она ему надоела. Теперь она предпочла им выдуманный мир, в котором нет ничего правдивого. Ее семья здесь, в Суне, а не где-то там, давно уже не на Косен! — Во время войны мы все видели сны. Свой идеальный мир. Она словно в нем, — Акеми тоже замечает это. — Что ты видела? — Они все что-то видели, у каждого была своя заветная мечта, в которой очень хотелось остаться навсегда. — Свою семью. Все живы и счастливы, все хорошо, Данзо не случился, — после небольшой паузы отзывается она. — Но я обрадовалась, когда пришла в себя. Это был красивый сон, но пустой. Пустой, значит? Накику обрадуется когда придет в себя или будет смотреть грустными глазами, мечтая снова увидеть всех тех, кто ее покинул? И что с ее хенка? Что вообще произошло в той проклятой пещере?! Руиджи говорит, что выловил ее из воды, что ей было плохо до этого, но она отмахнулась от любого беспокойства. Канкуро вспоминает синяки у нее на шее и передергивает плечами. Узнают они все только тогда, когда пигалица придет в себя. Он закрывает глаза и позволяет себе провалиться в сон. Акеми что-то тихо напевает, гладит его по волосам, а когда он просыпается, то рядом ее уже нет. Она шумит на кухне и нарочито бодро говорит с Кумо, прося его посидеть у Баки с Сачи и Мичиру, а потом заглянуть в больницу, чтобы проведать нового малыша. Канкуро ловит себя на том, что не помнит, какое имя Гаара и Ханаби выбрали для своего второго сына. Надо бы спросить, но пока он слишком сильно переживает за Накику. Она должна быть здесь с ними, должна радоваться прибавлению в семье, должна просто, блять, быть! Он сменяет Гаару на посту и, все же, выгоняет Сая. Пусть хотя бы помоется, если уж спать не может, и возвращается. Смотреть на него больно, поэтому Канкуро смотрит куда угодно, но не на художника, когда тот снова оказывается около палаты. Они молчат и просто ждут, когда же случится хоть что-то. Может быть даже какое-то чудо, но для этого им нужна Яманака, которое это самое чудо и может организовать. Приходит Акеми и уводит его посмотреть на племянника, потом отпускает с обещанием, что он вернется домой к вечеру. Канкуро возвращается уже заполночь, но она не ругается, а ждет его в постели. Беспомощность убивает, видеть Накику полубезумной — пытка такая же жестокая, как видеть пустые глаза Акеми и подключенную к каким-то медицинским аппаратам Сачи. Время тянется как резиновое, и ему кажется, что проходит вечность, когда на пороге палаты Накику появляются Сакура и Ино.

Часть 4.10. Сай. Сентябрь — октябрь, 26 лет после рождения Наруто.

Benson Boone — To love someone

+++

Зачем он пробует курить Сай и сам не понимает. Он как-то подловил один раз Накику курящей и вспомнил ту же поганую привычку у Шикамару. Пошёл в ближайший ларёк и купил сразу два блока сигарет. Акеми на него накричала. Потом Ханаби. Потом Гаара, потому что он чуть не зажёг сигарету при его глубоко беременной жене и Кумо. Он, наверное, и правда тронулся умом. Зачем он себя травит? Зачем тушит окурки о собственные предплечья, закрывая их нелепыми длинными рукавами типично суновской накидки? Он пытается никому не попадаться на глаза и накуривается в собственных апартаментах. Он не открывает дверь, когда слышит за ней робкий голос Кумо, потому что не хочет казаться жалким уродом перед таким замечательным мальчиком. Он понимает почему Накику сама держала дистанцию со своим сыном, предпочитая, чтобы его воспитывал кто-то другой. Она просто была такой же потерянной. Ещё хуже. Она была не потерянной, а отчаянной. Сай плохо отображает что происходит, когда Гаара влетает в его квартиру поздно вечером, уже ночью, и тащит в госпиталь. Он знает, что завтра утром Ханаби должна родить, но это слишком личное и семейное, чтобы в этом участвовал он, Сай. Ему, конечно, приятно, что Казекаге уже считает его семьёй, но… По взгляду Акеми Сай понимает, что всё не в порядке. Он неосознанно вцепляется в неё, глядя умоляющим взглядом. Он малодушно надеется, что она такая напуганная потому, что роды Ханаби-чан начались на день раньше срока, и, в девичестве Хьюга, на всех наорала, что это их вина и всё не по расписанию. Сай всё ещё немного пьяный, до него всё ещё медленно доходит. Руиджи и Иволга вернулись с миссии. Но Накику почему-то лежит в одной из больничных палат. Или не палат. А этот хрен нет. Естественно, никого к Иволге не пускают. Два часа ожидания, и Сай выходит покурить, от едкого дыма первой затяжки его тошнит желчью, потому что пил он много, а ел мало. — Идиотка, — рядом, прислонившись к стене и сгорбившись, стоит Казекаге собственной персоной. — Идиотка, идиотка. И я сам идиот, раз не проверил долбанные списки миссий. Видел же, что что-то не так. Почему она ушла, когда Ханаби… Сай никогда не видел Гаару таким разбитым. У него-то вроде счастье: пополнение в семье. И только названная сестра умудрилась подгадить так не вовремя. А ведь она его любит. И его, и Канкуро, и Акеми, и всех остальных, кто уже вошёл в семью. Сай подавляет желание затушить окурок о локоть прямо здесь. Это Акеми себя калечила, а он нет. Почему он теперь решил взять с неё пример? Наконец-то понял, до конца осознал причины? Ещё через час один из ирьёнинов выходит из операционной и говорит, что ничего особо страшного и не случилось. Тут же и Руиджи — явно не выспавшийся — блеет что-то перед Гаарой, но Сай даже не вслушивается, потому что его словно обухом ударяют по голове слова медика. — Её жизнь вне опасности, вовремя оказали первую помощь. И жизнь ребёнка тоже. Сай оборачивается и ищет взглядом Кумо. Но Кумо занят с Баки в другом конце коридора. Кажется, сенсей пытается, как может, отвлечь любимого ученика. Его жизнь определённо вне опасности. А потом Сай ловит взгляд резко повернувшего к нему голову Канкуро и просто смотрит сквозь него. Этого. Не может. Быть. Она же принимала таблетки? Она же не хотела больше детей? Тем более от него. Они же… когда в последний раз они вообще спали? Сай облокачивается о стену, сползает по ней, но никто не торопится прийти ему на помощь. Всех слишком занимают переживания о Накику, все слишком торопятся войти в палату, куда наконец-то перемещают Иволгу и разрешают на неё поглядеть издалека. А он не может себя поставить на дрожащие ноги. Просто не может. Это какая-то дурная шутка. Она беременная. Она беременная попёрлась хрен знает куда. Может, это и вовсе не его ребёнок? Она же спала с этим долбанным Учихой после того, как кинула Тамкена? Это было ещё до лета. До того, как он оставил рядом с ней стрекоз. Главный ирьёнин, который следит за Накику и берёт анализы, сообщает, что она в начале третьего месяца. Сай хочет что-то сделать, да хоть бы и сломать что-то, что подвернётся под руку, но не может ничего. Только сидеть и ждать пока она очнётся. У него нет сил войти в палату и посмотреть на неё. Но приходится, когда он слышит её крик. Крик подбитой птицы. — Где моя сестра? Где Широ? — Накику плачет, плачет и бьётся в руках медика, который успокаивающим тоном просит её лечь обратно на кушетку. На шее Накику ужасающие жёлто-зелёные следы, куда светлее её глаз, видимо, медики не до конца смогли свести гематомы. — Кто вы? Почему я не дома? Где мой муж? Канкуро в шоке отступает на пару шагов и врезается в него. Сай не реагирует никак. Смотрит в тёмно-зелёные глаза, в которых нет и намёка на золотистый ободок возле зрачка. Кто эта девушка? Накику убежала так далеко, как только смогла: она глядит на него сейчас с тем выражением, которое он никогда не видел на лице у настоящей Накику. Тут смесь отчаянья и боли, непонимания и вызова. И полнейшего неузнавания. Она и так уже выкинула его из своего сердца, если когда-то вообще туда пускала. Она и так уже его забывала в тот самый раз, когда её отравили в Конохе. Теперь она забыла его навсегда. Она носит его ребёнка, но не помнит ни его, ни сына, ни своих близких. Она помнит только то, что осталось на далёком острове и никогда не станет её настоящим. Оно настоящее только в её голове. Это невыносимо. Это разбивает ему сердце. Кажется, он никогда больше не сможет собрать его воедино. Лучше бы он остался куклой Данзо. Лучше бы просто всегда был с Ино и Иноджином и ничего не чувствовал, кроме привязанности к сыну и тихого уважения к жене. Потому что научиться любить не стоит того, чтобы всё сгорело в адском пламени, не оставив и пепла. Сай знает, что Канкуро хочет его ударить. Что Акеми хочет растормошить, и только Гаары нет, чтобы дать ему по лицу, потому что у него собственная жена рожает в данный момент. РОЖАЕТ. Долгожданного второго ребёнка. А не мчится куда-то на миссию, чтобы потерять память и чудом не сдохнуть. В какой жизни он нагрешил, чтобы заслужить подобное? Он хотел быть с ней. Но не так. Так они уж точно вместе не будут. Ведь она даже не знает как его зовут. Медики вкалывают ей снотворное, убеждая, что так будет лучше для неё и для ребёнка. Сай до сих пор пытается принять тот факт, что у них будет ребёнок. Он хотел, сам же ей говорил. Он хотел, а теперь внезапно пугается, что его хотелки обернутся против него. А что, если она специально решила таким оригинальным способом избавиться от ребёнка? А что, если она, очнувшись, сразу потребует аборт и скончается на операционном столе? А что, если… Паровозик не сходит с рельс, а Сай совершенно точно сходит с ума. Он вспоминает всё, через что прошла Акеми. Ему ужасно хочется подойти к подруге и попросить прощения, но он просто не может. Сидит у палаты, а когда Канкуро отправляет его принять душ, он ополаскивается буквально три секунды и вылетает обратно, чтобы столкнуться в коридоре с Кумо. — У меня будет сестричка? — спрашивает ребёнок. — Или мама никогда больше не вернётся? И Сай пугается ещё больше. Он знает, что Кумо не такой наивный, каким кажется всем вокруг. Он знает, что ребёнок всё прекрасно понял. Почему сестричка? Никто не может точно подтвердить пол плода на таком сроке. Пугает его даже не то, что Кумо всё понял. Его пугает отрешённое, пустое лицо ребёнка, какое наверняка было у Сасори, когда он понял, что родители его больше никогда не вернутся. У Кумо и так нет отца. Кумо очень боится, что он лишится матери. Сай опускается на колени и притягивает мальчишку к себе. В каком бы иллюзорном мире ни жила Накику, она не может просто так забыть любимого сына. Кого угодно, только не его. Контролировать слёзы он больше не может. Кумо не плачет, он просто гладит Сая по голове, словно ребёнком вдруг стал сам художник, взрослый человек, член легендарной команды семь и сам отец четырёхлетнего замечательного малыша. Этот чёртов мир, казалось, ступил на путь искупления, но что-то не меняется. Слишком многие раны не затянулись, слишком много плохого произошло. Слишком свежи воспоминания. Да и сможет ли однажды этот мир вообще быть лучше? — Вернётся, конечно, вернётся, — объятия Кумо успокаивают, словно он панацея, как о нём говорят. — Вернётся, и у тебя будет сестричка. Или братик. Много сестричек и братиков, ведь… Ведь есть Мичиру и Шикадай. Есть Иноджин и так обожаемая Кумо Сачи. И новорождённый второй сын Казекаге — Сай не успел и не подумал спросить его имя. А ведь и у Ино со дня на день должна появиться Иноко. — Это неважно, — Кумо отворачивается; глаза его покрасневшие, но сухие. — Я всех люблю одинаково. Кроме Сачи-чан, она особенная. Но мама должна вернуться. Ты можешь её вернуть? Он хотел бы думать, что может. Но он не может. — Тётя Ино обязательно её вернёт. А если не она, то тётя Сакура, ты, наверное, её не знаешь. — Знаю, — Кумо криво улыбается, чем-то сейчас напоминая Яхико. — Исаму-джи, дядя тёти Ако, меня познакомил со всеми героями войны. И ведь она уже была в Суне, совсем недавно. Ты знаешь, что дядю моей мамы звали так же? Он был старше её всего на пятнадцать лет. Широгику-чан была очень на него похожа. — Откуда ты знаешь? — Сай отстраняется только чтобы заглянуть мальчику в лицо. На нём печать вечной грусти и вечной любви ко всем вокруг. — У меня есть дневник прабабушки Риры, — объясняет Кумо. — Я нашёл его в доме Почтенных Брата и Сестры. В доме Чиё-баа. Наверное, мама не знала про все тайники. Мама не знала, а он нашёл. Мама не искала, а он искал. И он доверил секреты ему, Саю. Никому ведь не рассказал. — Почему, — Сай сглатывает ком в горле, — почему ты говоришь это мне? — Потому что мама тебя любит, — просто говорит мальчик. — Она всегда была несчастная. Ей чего-то не хватало. Ты можешь сделать её счастливой. А я хочу сестрёнку. И я хочу, чтобы мама вернулась. На его губах появляется призрак улыбки, и Кумо, напоследок выдавливая слабое «до свидания», мчится поскорее вернуться к Сачи — тут даже гадать не надо. Через пару часов выясняется, что Иноко уже родилась неделю назад. Они получают сообщение, что девочка здоровая, крепкая, а мать её чувствует себя прекрасно. Настолько прекрасно, что выписывают их спустя два дня, а Ино уже готовится явиться в Суну со всей семьёй. Отчаянная, сильная, несокрушимая. Прямо как Ханаби. Впрочем, путешествие займёт дней пять, потому что они, конечно, не своим ходом отправятся, а вместе с караваном торговцев, которые пытаются успеть побольше, пока железная дорога не перекрыла им дополнительные источники доходов. Время тянется как резиновое. Накику просыпается, и вкалывать очередную дозу снотворного ей слишком опасно, так что её просто оставляют под присмотром группы медиков и кого-то близкого. Того, кто считает её близкой, но кого она сама совершенно не помнит. Накику уже не пытается буянить: она просто лежит, сверля взглядом потолок и видит там, словно на экране кинотеатра, какие-то свои фильмы. Иногда у неё по щекам катятся слёзы. Иногда она чему-то улыбается, тяня вверх руки и рассматривая собственные пальцы, словно на них вдруг проклюнулись перья. Иногда она даже встаёт с кровати, чтобы пройтись по палате, тихо напевая. Сай прекрасно знает эту колыбельную. Она поёт её своей «маленькой сестре», которая, судя по бормотанию, уже и не маленькая совсем, раз Накику верит, что у неё и какой-то мифический муж есть. Это было бы смешно, если бы не было так грустно: в этой жизни Ритсуми как огня боялась уз брака, решившись на них только из-за своего названного брата и «Неженки», а в своём идеальном мире она явно с кем-то счастлива. С кем? С Тамкеном? Сасори? Незнакомцем с Косен? На исходе восьмого дня Сай не выдерживает и подходит к её постели, когда она спит. К ней присоединены какие-то провода, капельница; грудь мерно вздымается и опадает в такт дыханию. Пока она не открывает глаз — это всё та же Накику. Пока она не начинает что-то говорить — это всё та же молодая женщина, которая смеялась с ним и тянула его в свои объятия, кричала его имя, выгибаясь в его руках. Чего ей не хватило? Чего он не смог ей дать? Или никогда уже никто не затмит собой Сасори, которому всего-то понадобилось спасти её, чтобы навсегда поселиться в её голове? Ведь его имя она точно помнит, один раз произнесла во сне. Что там намешалось в её дурной башке? Почему остальных она не помнит? — Обними меня, — шепчет Накику, скидывая на пол одеяло. Она всегда заворачивалась в него, как в кокон, с головой. — Я пойду за тобой. Мне холодно. И ему, ему тоже холодно. Холодно и одиноко. Сай, наплевав на распоряжения ирьёнинов, ложится рядом, поднимая одеяло обратно и заворачивая в него их обоих. Поправляет капельницу, потому что кровь из вены начинает литься обратно в трубку: она неудачно задрала руку и не прекращает делать резкие движения. Кого бы она там ни видела, пусть даже Учиху или Тамеру Кенджи, он станет якорем её корабля, потому что ему тоже хочется хотя бы почувствовать её запах. Хочется, чтобы она была не одна в этом мире, и совершенно неважно, что у неё происходит в другом. Сай кладёт руку на её плоский мягкий живот, иррационально желая почувствовать, как внутри бьётся ещё одно сердце. Но срок слишком маленький, так что он, конечно, не чувствует ничего. — Я с тобой. Я с вами. Я люблю вас, — куда проще в этом признаться всем, кроме неё. Или ей, когда она не в себе. Когда её нет. — Спокойной ночи, Сай, — внезапно громко говорит Накику, не просыпаясь, и, поворачиваясь к нему лицом, утыкается в грудь, одной рукой пытаясь натянуть одеяло на голову, а другой — зарываясь в его длинные, отросшие волосы на затылке. Его сердце пропускает удар. Десять минут спустя в палату заходят его бывшая жена и его бывшая сокомандница.