Часть 4 Экстра 15: Саске. Экстра 16: Сасори.

Часть 4 Экстра 15. Саске. Сентябрь, 26 лет после рождения Наруто.

pyrokinesis — Корми демонов по расписанию

+++

Саске всегда стремился быть лучшим. Ему это было жизненно важно и необходимо: иначе отец бы его не замечал, иначе старший брат бы его не любил, иначе он бы просто был очередным представителем их клана. Быть незаметным он себе позволить не мог, только не при таких родителях, как у него. Саске был рожден для чего-то большего, искренне верил в это и стремился доказать окружающим. Может быть, слишком сильно, может быть именно тогда, а не много позже, он встал не на тот путь. Отец же велел ему быть непохожим на Итачи. Саске признает, что со старшим братом они нисколько не похожи: тот был намного лучше во всем. И теперь, когда он мертв, то превзойти его уже и не выйдет. Впрочем, ему это и не нужно, потому что хоть что-то святое у него в жизни есть. Он живет памятью об Итачи и той братской любовью, которую испытывает к Наруто. Наверное, это единственное, что держит его в этом мире. Отринуть проклятие ненависти навсегда и до конца нельзя. Можно только бороться с ним и побеждать. Проигрывать Саске не привык, особенно самому себе, особенно в том, в чем привык или желает быть лучшим. Чувство превосходства над окружающими въелось ему в кости, стало частью него, избавиться от которой уже не получится. Саске с этим смирился, как смирился он и с тем, что мимикрировать бесполезно — к чему притворяться кем-то, кем он не является? Ему казалось, что хуже этой лжи нет ничего. Врать Саске не любит. Это его главная положительная черта. Сакуре он тоже никогда не лгал, не обманывая ее ни в чем: вот он, какой есть, хочешь — бери. Его связь с Икимоно, начавшаяся до того, как он решил взять с собой Сакуру на миссию и продолжившаяся после его развода тоже ведь не стала какой-то тайной и секретом. Саске никому не клялся в любви, но когда у него начались отношения с Сакурой, он не изменял. Какие-то принципы у него есть. Именно из-за них он так легко и отпустил Сакуру. Бороться за нее не стал, посчитав, что не в праве неволить, если уж она хочет развода. Ему, правда, казалось, что это просто вспышка, и девушка передумает, но этого не случилось. Она захотела от него уйти и ушла, оставила снятый ими домик, забрав с собой дочь. Саске это удивило, потому что к самостоятельности Сакуры он не привык. Для него она так и осталась той влюбленной девочкой, пускай он и видел ее на войне и точно знает, на что она способна. Два образа не накладываются друг на друга, существуют параллельно в его голове. Акеми он нашел сам. Ее излюбленное место прятаться ото всех — у реки. Она сидела на берегу, рассеянно подставляя руки ящерицам, которые ее облепили. Девушка к ним привязана, а Саске не может и на мгновение представить себя обращающимся также с кем-то из змей Пещеры Рьючи или даже Аодой. Слишком уж они своенравные, хотя, насколько ему известно, и ящерицы Расщелины Фукай тоже не так уж и просты. Он видел Кодай но Хаха на войне, помнит и прочих ее разумных детей, да и слышал от Манды в свое время многое. Акеми подняла на него глаза — через своих вездесущих гуре узнала, что он подходит к ней. Саске и не скрывался, как не скрывалась и она, когда пришла к нему в первый раз. Связь их всегда была эпизодической, по-настоящему ненужной ни одному из них. Он не думал о ней, а она не ждала его, что, в общем-то, удобно. И все равно Саске испытал смесь легкой обиды и разочарования, когда Акеми положила ей конец. Рыжая Икимоно стала его первой женщиной: с ним в постели она была тихой, едва стонала сквозь плотно сжатые губы и позволяла ему вести. Его это устраивало, потому что Акеми не жаловалась. Сакура вот тоже не жаловалась, но ей явно было мало. Ее не устраивало, что, видимо, тоже стало одной из причин ее ухода. Болезненным ударом по его самолюбию стал ее брак с Какаши. Она начала жить с ним, воспитывать с ним Сараду и даже вышла замуж. Странно и неожиданно, отчего-то Саске это задело, — как и те звуки, которые она издавала в кабинете Рокудайме Хокаге; он же слышал их тогда, когда уже после развода явился в Коноху и стал невольным свидетелем их близости, — как задела и улыбка Акеми, увиденная им впервые в Суне. Он солжет, если скажет, что помнит ее во времена учебы в академии или даже после, потому что она никогда не была среди толпы его фанаток. Это Сакура с Ино прекрасно ему запомнились, это одна из них стала его сокомандницей, женой и матерью ребенка. И все три, — даже четыре, включая Карин, вышедшую не за кого-то, а бесившего ее Суйгетсу, — как оказалось, счастливы без него. Саске сам не знает, почему это его так раздражает. — Ты счастлива, — отмечает он, глядя на Акеми. От Наруто краем уха Саске слышал, что у нее были натянутые отношения с Сабаку но Канкуро, — а ведь он предлагал ей помочь, еще после той их с Саем неудачной миссии, — почти навязанный брак и очень тяжелая беременность. Тем не менее, выглядит она действительно счастливой и ничем не обремененной, будто бы ее жизнь наконец-то наладилась. — Это вопрос или констатация факта? — Акеми смеется и смотрит на него веселыми глазами. — На самом деле, у меня правда все хорошо. Сачи, конечно, из меня все соки выжала, но теперь все в порядке. Канкуро носится с нами, это смешно даже. По нему не скажешь, конечно, но к семье он очень привязан, муж и отец из него хороший. Легкий укол обиды, как и в случае с Сакурой, Саске может игнорировать. Срывается он при упоминании Накику. Никто из тех, с кем он спал, не оскорбляли его, никто не предъявлял ему претензий кроме нее. Она вывела его из себя еще у Орочимару: глядела ликующе, зло и равнодушно, улыбалась ехидной улыбкой. Они похожи, подумал он тогда. Похожи настолько, что оба не могут не сделать плохо окружающим, когда плохо им самим. Сабаку но Канкуро подонок не хуже самого Саске. И названная сестрица его, Накику, точно такая же. Так как же можно быть с ними счастливыми? Как можно было предпочесть по-страшному раскрашенного марионетчика, похабного Суйгетсу, изломанного Какаши… и Сая. Жалкую. Блеклую. Имитацию. Саске ловит себя на мысли о том, что ему на душе скверно. Поэтому он докапывается до Акеми с ненужными вопросами, вместо того, чтобы отпустить ситуацию. — Почему он? — спрашивает Саске прежде, чем успевает себя остановить. Акеми смотрит на него удивленно и хмурится, не отступает, когда он подходит к ней ближе. Они только что говорили о своих дочерях, и даже сам Саске не понимает, почему вдруг переключается. — Потому что я его люблю, — бесхитростно отвечает Акеми и сама тянется к его лицу, чтобы убрать челку. Смотрит с беспокойством, удивительно живым взглядом. — Саске, у тебя все хорошо? Ты… Поцелуй горчит и отдает пеплом. Саске никогда не целуется с языком, не любит, поэтому губ не размыкает, но вкус все равно чувствует. Запоминает потом он лучше всего не разъяренный взгляд Канкуро, откинувшего его от своей жены, а ее: Акеми глядит обескураженно и обиженно, будто спрашивая, зачем он так. Ему почти стыдно, но его еще больше несет от того, что она боится. Не его и не за него, переживает она за Канкуро, виснет на песчанике, оплетая руками и зовя по имени. В голове звучит насмешливо-злой голос Накику. «… почему тебя все кидают после того, как слезают с члена». У Саске случается помутнение от злости, поэтому он, едва сбросив хвост в виде Сая, несется к Ристуми, уже разузнав где она живет. Его ярость отдается жаром, но Накику не выглядит впечатленной. Она смотрит устало и насмешливо, только глаза разве что не закатывает, когда он выплевывает ей в лицо проклятья. Саске чувствует себя неожиданно жалким: все то, чего он добился почему-то становится неважным. Все то, во что он привык верить, становится недостаточным. Саске проигрывает войну сам себе, хотя даже и не знал, что вел ее. Где-то на периферии сознания он видит Итачи, печально качающего головой. Он не такой судьбы хотел для своего младшего брата, а тот взял и сделал все именно так, как велел их отец. На Итачи Саске совершенно не похож. Когда он приходит в себя, то Сая, который накинулся на него, — он всего лишь жалкая копия, а не оригинал, так всегда было и будет, — рядом уже нет. Нет и Итачи, только Накику стоит над ним и смотрит все так же устало. Уже не зло, тоже перегорела. — Уходи, — просто говорит ему она. Голос у Накику тихий и нисколько не угрожающий. Она ему совет дает, не просит и не требует даже, хотя после устроенной им сцены могла бы. — Ищи себя где-то еще, но не здесь. У Суны достаточно своих проблем. — Гадина, — выдыхает Саске, медленно поднимаясь на ноги. Он смотрит на нее со стылой злостью, а она на него — с леденящим душу равнодушием. — И шлюха. Накику только кивает в такт его словам, словно соглашаясь с ними. Может быть, в самом деле соглашается, потому что на лгунью она не походит. Саске не знает, почему его так злит эта девушка, почему так бесит. Ему бы не обращать на нее внимания, но вместо этого он все думает о ее словах, о насмешке и полном равнодушии, которое обжигает. Ей все равно на то, что с ним будет. Это даже не Сакура, в которой нет-нет, а говорит обида за себя и за дочь. Сакура в нем разочаровалась, как, наверное, и Акеми с Карин, а Накику же просто наплевать. — Считай как хочешь. Не будешь трогать нас, я не стану трогать тебя. Уйди, пока не явился Гаара по твою душу. — И вроде бы ему не стоит бояться Казекаге, но мысль о том, что Наруто расстроится, заставляет остыть окончательно. У Саске не остается ничего святого, кроме дружбы, единственным якорем держащей его в сознании. Он не ищет себя, потому что искать тут нечего, и со словами Накику не соглашается. У него все хорошо, он знает кто он и что. Покидая Суну, Саске не оглядывается и не задерживается. Ему нужно взять у Наруто новую миссию, посложнее, чтобы избавиться от глупых мыслей засевших в его голове. Может быть, стоит посмотреть на Сараду? Издалека, так, чтобы никто не узнал, чтобы даже она сама не почувствовала на себе его взгляд. Он знает, что Сакура позволит им увидеться, если он попросит, знает, что и Какаши не будет препятствовать. Не знает Саске почему отказывается от этого. Почему в итоге смотрит на собственную дочь украдкой поздно ночью и вместо того, чтобы, все же, купленную ей игрушку оставить у нее в комнате, просто прячет ее в маленьком дворике под посаженной явно недавно яблоней. Он вспоминает старую притчу об обезьяне, которая все пыталась схватить луну, но лишь дотрагивалась до ее отражения в воде, пуская рябью. В конце концов, глупая обезьяна никогда не достанет луну и утонет. Просто Саске — не Итачи, и до луны ему не дотянуться.

Часть 4 Экстра 16. Сасори. Октябрь, 26 лет после рождения Наруто.

Fleurie — Breathe

+++

— Сасори. Он оборачивается на тихий знакомый голос и щурит глаза в попытках разглядеть неясную фигуру тусклого жёлто-зелёного света, похожую на болотный огонёк во тьме сумрачного леса. Сасори большую часть жизни провёл под землёй или среди песков, но в том месте, где он оказался после своей второй смерти, он окружён исполинскими деревьями и обманчиво-твёрдой землёй. Каждый шаг, который он делает, ведёт его в трясину, в которую он неизбежно проваливается, но никогда не задыхается — ведь он давным-давно разучился дышать. Так странно познать мир Джодо, а потом вновь его забыть. Так странно бродить то ли секунду, то ли вечность среди зыбких песков, которые и не пески вовсе, но ничем от них не отличаются. Его душа чего-то ждёт, но разве он сам не просил вечность в подарок? Он не жалуется даже, потому что понимает, что заслужил. Главное для него — что на Земле, где он впервые себя осознал, осталось от него что-то такое же вечное, которому, может, повезёт больше, и его окружение будет куда светлее и приятнее глазу. Но темнота — это тоже хорошо, до тех пор, пока она не озаряется чужеродным светом. Сасори никого не ждал в гости. И никого не хотел видеть. Но Накику он узнаёт, узнаёт потому, что вряд ли к его телу был кто-то ближе. — Ты умерла? — почему-то эта мысль не доставляет ему радости. Она должна заботится об их сыне, а не приходить сюда почти сгоревшей свечкой мертвеца. Сасори неприятно думать, что мальчишка, которого и не знал-то вовсе, остался там совсем один, как он сам когда-то. Кумо. Паук. Только Кику могло прийти в голову дать ребёнку такое имя. Она, действительно, была на нём помешана. А он и спасать-то её не собирался, честно говоря. Просто решил не убивать бесполезного ребёнка, вот и всё. Не потому, что узнал, хотя схожесть с Рирой была портретная. Не потому, что решил оставить её собственной бабке в качестве какой-то компенсации за себя самого. — Наверное, — Кику протягивает к нему руку. Она куда старше той девчонки, которую он запомнил, которую без каких-либо угрызений совести трахал, и которой умудрился заделать ребёнка. У них почти двадцать лет разницы, а её это совершенно не смутило, потому что никто ей, мелкой, не рассказал и не показал как правильно. Чиё ни его воспитать не сумела, ни её. Идиотка. — Ты не рад меня видеть? — Нет, — холодно и честно говорит Сасори. — Что ты тут делаешь? — Тут это где? — она, как всегда, выглядит раненой и отвергнутой. — С тобой? — Со мной, — соглашается Сасори. Он давно мёртв, её семья тоже, почему же она пришла к нему, а не к своим родным? Не могла же так сильно его любить, он не давал ей повода привязаться настолько крепко, хоть и не может теперь отрицать, что сам к ней привязался в определённой степени. Потому и решил превратить себя в марионетку раньше, чем стоило. Потому и проиграл в конечном итоге какой-то пигалице из Конохи и собственной бабке. Дурак. С другой стороны, разве его жизнь не была столь же пустой и бессмысленной? Разве его не интересовали лишь куклы, в которых он день за днём искал подтверждение собственному смыслу в мире? — Наш… ребёнок, — его голос внезапно трескается, распадается на фрагменты, как его образ распался во время войны, когда он, поддавшись уговорам Канкуро, сдался и оставил после себя лишь чужой труп. — Он знает про меня? — Нет, — Кику не выглядит уверенной, но по ней вообще сложно что-то прочитать, ведь её силуэт нечёткий, дрожащий, как пламя лучины, совершенно не такой, как у него. Может, и не умерла она вовсе? Он надеется, что нет. — Нет, не думаю. Он не сильно на тебя похож. Но у него твои глаза. — Она внезапно усмехается, этот звук вибрирует в густом воздухе. — И твоя любовь к марионеткам. — Он счастлив? — Сасори облизывает ставшие вдруг сухими губы. Ему всё ещё не нужно дышать, но он чувствует, как задыхается. — Он… живой? Нелепый вопрос, но Накику понимает. — У него большая семья, — она внезапно оказывается чуть дальше, и Сасори неосознанно делает шаг вперёд. Потом ещё. Только чтобы понять, что она теперь за каким-то исполинским деревом, скользит над поверхностью земли, а сам он проваливается в неприятно хлюпающую и заросшую тиной воду. — Он очень любит дядей и тётей, даже если они не родные. И своих кузенов. Кику превращается в инка, в ней нет ничего золотого и изумрудного: те цвета, с которыми она всегда у него ассоциировалась. У неё были прекрасные, яркие, волнистые волосы, которые он когда-то сам и обрезал, тёмные, но выразительные глаза с яркой полоской у зрачка. Сейчас она лишь тусклый всполох, который то исчезает, то появляется. То ли заманивая его дальше в трясину, то ли пытаясь вывести на тропу — не понять. Пока что он по колено в болотной жиже, но его не засасывает дальше, да и он почти не чувствует дискомфорт, который кажется скорее воспоминанием, чем реально осязаемым. — Он живой, — поёт она, зажигая ещё один болотный огонёк на своей ладони. Теперь она кажется настоящей, хоть и видно её куда хуже, но Сасори не может не заметить, что золото пропало из её глаз: теперь они просто тёмные изумруды, очень тёмные, очень чужие. — Живой, а моя сестра мертва. И ты мёртв. И Дейдара мёртв. Тебе не жаль его? Жаль, наверное. Их нельзя было назвать друзьями, но они какое-то время были напарниками, делили вместе кров и задания. Хотя Сасори никак не ожидал, что его коллега решит залезть в кровать к его… а кем Накику вообще для него была? Ему же было всё равно, почему теперь кажется, что нет? Почему теперь он начинает вспоминать какие-то давно забытые вещи? Её тёплое тело поутру, прижиматься к которому было совсем не неприятно? Её горящие азартом глаза, когда они выбирались иногда куда-то вместе, пусть и на задания, но ведя себя словно два подростка. Ладно, она-то и была подростком, а он? Её сосредоточенный вид, когда она искренне пыталась выжать из себя всё возможное, чтобы научиться чему-то новому на тренировках? Это ведь всё было, пусть и совсем недолго. Она была ему полезной, но не только. Смотря на Накику, Сасори видел и Риру ведь. Видел Риру, которая дружила с его собственной бабкой, которая его знала совсем мальчишкой. Которая показывала ему удивительные вещи, на которые был способен её хенка и даже оставила ему один из своих дневников, который он в итоге решил отдать её внучке. Всё это было, но всё это он предпочёл забыть, словно ничего не существовало. Словно похоронил что-то хорошее в петле времени. — Что с тобой случилось? — Он уже не о том, почему она тут, просто он не узнаёт больше свою девочку. Сасори сейчас понимает что да, он считал её своей. А чьей ещё она была, если не его? Она себя ему подарила, и ушла только потому, что он сам прекратил в ней нуждаться и выслал восвояси. Потому что решил, что так будет лучше, ведь у него-то не было пути назад, в отличие от неё. — А что не так? — Накику удивлённо разглядывает свои руки, в которых дрожит и всё рискует потухнуть слабое пламя. Прямо как её катон; в ниндзюцу Накику не была сильна, и вряд ли что-то поменялось со временем. По крайней мере, из того, что Сасори мог узнать со слов Канкуро. И своих шпионов, которых нет-нет, но посылал в Суну до первой кончины. — Тебе не нравится? Хотя, зачем я спрашиваю? Ты же не рад меня видеть. — Я не рад, потому что тебе нечего здесь делать, — наконец-то озвучивает Сасори правду. Бредёт вперёд, едва переставляя ноги, умудряется даже как-то подняться на кочку, оказываясь прямо перед ней. И правда, её глаза совсем другие. Она сама совсем другая. Он протягивает руку и касается её ледяной, как у мертвеца, щеки. Кику прикрывает веки и задувает инка в своих ладонях. Теперь они в полной темноте. Почти как в их убежище. — Я не знаю, я потерялась, — её шёпот возле его уха, она прижимается к нему всем телом, совсем не такая тёплая, какой была в его воспоминаниях; она холодная, как далёкая звезда на ночном небе. Они почти одинакового роста, и её длинные волнистые волосы щекочут ему нос, отчего Сасори иррационально хочется чихнуть. — У меня нет дома, куда мне идти? — Разве ты не говорила, что у вас с Кумо есть семья? — тихо спрашивает Сасори, обнимая и тоже прижимая её к себе. Здесь можно уже не играть ни в какие игры, в какие он играл при жизни. Можно не пытаться отрицать то, что казалось важным отрицать. И не убегать уже ни от чего, потому что какая разница? И кому? — Ты нужна своему сыну. — У меня нет сына, — в её напряжённом голосе теперь звучит недоумение, словно не она ему пару минут назад рассказывала о том, как у их сына всё хорошо. — И где моя сестра? — Она умерла, — напоминает Сасори. — И твой брат. И твоя бабка. И родители. — Но ты остался, — её щёки становятся мокрыми, и его лицо тоже; сам он плакать не умеет, но позволяет ей это делать за них двоих. — Ты остался. — Нет, я тоже умер, — глупо и бессмысленно, слишком рано, слишком бесполезно. Перед этим порешив кучу народа, в том числе собственного Каге. Наверное, даже хорошо, что бабка Чиё и эта Сакура его остановили. Он и сам это знал, ведь поддался им. — Но ты не одна. — Откуда ты знаешь? — Самый маленький огонёк всё равно для кого-то светит, — Сасори оставляет лёгкий поцелуй на её губах, на ощупь двигаясь выше по её мокрому лицу. — Ты мне тоже была нужна. Спасибо за всё. Ты должна вернуться к Кумо. Накику молчит, затем неуверенно повторяет его имя, шёпотом, но то ли он, то ли она уже растворяются в этой тьме. А потом вокруг резко становится тепло и слишком ярко, и по тому, как знакомо ощущается окружение, Сасори понимает, что он снова в Джодо. Он жмурится и не открывает глаза, но чувствует, что снова умеет дышать.