Часть 5 Глава 9.

Часть 5.9. Акеми. Апрель, 31 год после рождения Наруто.

Stela Cole — Love Like Mine

+++

На кладбище Акеми приходит одна. Она оставляет детей в поместье Икимоно на радость Исаму-сан, который соскучился по внукам. Собственные сыновья и Яхико пока не торопятся осчастливить его, хоть старший и женился в прошлом году, а ее собственный младший брат сделал предложение своей девушке. Акеми она понравилась, милая девочка, и, самое главное, к их профессии не имеющая никакого отношения. Яхико такая и была нужна, чтобы при ней он вел себя смирно и кротко. Еще пара лет и ему самому тридцать будет, так что пора бы и успокоиться. Этот визит в Коноху получился немного спонтанным, особенно с учетом того, что они всей большой семьей собрались на Косен, чтобы провести там пару недель в тишине и покое. Даже Гааре удалось разгрести все свои дела. Не без помощи Ханаби, конечно, но самое главное то, что он освободился и может позволить себе отдохнуть. Суна, разумеется, без присмотра не останется, да и Коноха будет на страже покоя союзной деревни, так что переживать не о чем. Акеми должна была дождаться возвращения Канкуро с миссии в проклятом, по его мнению, Щимо, — вообще-то, отправиться собиралась она, но он, как услышал, взвился так, что вызвался вместо нее, ей велев «сидеть, блять, дома подальше от всяких белобрысых кобелей», — но решила взять небольшую миссию в Коноху, захватив с собой и детей. Всего лишь бумажная волокита: почти оправдание, чтобы повидаться с друзьями и близкими. К тому же, дети соскучились по Шикадаю, Иноджину и Иноко, даже по Сараде, Боруто и Химавари, которые в Суне бывают намного реже. И это уже не говоря про тетушек, дядюшек и, главное, единственного имеющегося у них в Конохе дедушку. Хиаши-сан вот соперничает с Баки, а дядя Акеми с ним наоборот прекрасно ладит. Она находит это ужасно забавным. Сай тоже решил мотнуться сюда с ней и Кинико захватил, — а Ханаби им всучила еще и своих двух, которых очень хочет почаще видеть их дедушка, — и все потому, что Накику тоже нет. Акеми не знает шантажом или взятками Канкуро уволок ее с собой в Щимо, но готовится к тому, что Злобушка будет особенно не в духе, когда вернется. Расцелует детей, даже ее клюнет в щеку и утащит своего мужа трахаться. Сай будет очень даже за, ведь эта миссия вышла неожиданной, и он успел соскучиться. Акеми и сама соскучилась, точно зная, что Канкуро в Конохе появится взбешенным. Мало того, что в Щимо был, так еще и крюк сделает, чтобы жену с детьми забрать. Ну, ничего, переживет. Пережил же ее вторую беременность, хоть и переживал. Сын у них родился ровно в срок, мать не изводил, за что Акеми ему ужасно благодарна. Аичиро родился крепким и здоровым, совершенно не внушающим никаких опасений в отличие от своей старшей сестры. Это сейчас Сачи — маленькое чудовище, которое никто не в силах остановить кроме, разве что, Кумо. Родителей она тоже слушается, но в неполные пять лет глаза уже закатывает так, словно ей пятнадцать, а вот с сыном Накику ведет себя как шелковая. Акеми его даже жалко, потому что Сачи в самом деле считает семнадцатилетнего парня своей собственностью. Надежды на то, что у нее это пройдет, с каждым днем становятся все призрачнее. Страшно представить что будет с ней еще лет через десять, когда она перестанет быть ребенком. Может, конечно, случится чудо, и она переключится на кого-то еще, но Акеми что-то очень в этом сомневается, поэтому или ждет страшный и некрасивый скандал, или очень уж раннюю свадьбу. Гааре же так хотел породниться официально, вот ему радость будет! Об этом всем она рассказывает своим родителям, приседая у их могил. Ученики академии тщательно следят за тем, чтобы все всегда было прибрано, поэтому Акеми даже пыль не нужно стирать, она только свежие цветы кладет у надгробий и касается пальцами высеченных имен. Она все еще скучает, но назад уже не оглядывается. Сложно делать это, когда у нее на руках двое детей, муж и еще уйма родственников, требующих к себе внимания. Жаль, что она не может их всех познакомить. Жаль, что ее бабушка не видит, что Акеми дружит с внучкой ее дорогой подруги. Наверняка бы обрадовалась, что их друг к другу притянуло как магнитом. Все же, жизнь Мэйко-сан была полна сожалений, с которыми она ничего не сумела сделать. Акеми рада, что у нее все совсем не так. Дорога была очень долгая, извилистая и неприятная, но она, пожалуй, того стоила. После того, как Акеми оставляет цветы на могиле бабушки, она подходит к той, в которой покоится уже четырнадцать лет Неджи. Она не может пройти мимо нее и дело даже не в обещании, которое она дала Ханаби, — навещать его всякий раз, как заглядывает в Коноху, — а в том, что он оставил после себя шрамы на сердцах всех своих друзей. Он не был хорошим, но и плохим не был. Неджи был сложным, местами тяжелым, но он стремился быть лучше, поступать правильно и руководствоваться теми принципами, которые считал верными. Иногда Акеми думает о том, что если бы они с Накику познакомились раньше, то, быть может, могли спасти Неджи. Глупая и бесполезная мысль. Данзо Акеми оставляет напоследок. Она у его могилы не присаживается, даже не касается ее, хоть цветы и оставляет. Ей нечего сказать, она ничего не хочет ему рассказывать. Данзо любил ее, но при этом не нашел ничего дурного в том, чтобы воспользоваться ею. Он их с Саем измучил, исковеркал и извратил, нанеся столько ран, сколько не нанес больше никто. Акеми испытала невыразимое облегчение, когда старика не стало, но и не признать, что без него не оказалась бы здесь, на своем месте, не может. Впрочем, благодарности он не заслуживает. То, что она вообще помнит его, уже слишком много. У монумента Хи но Иши Акеми проводит несколько минут, поглаживает пальцами гладкий камень и уходит, не оборачиваясь. Теперь со своими мертвецами она проводит очень мало времени, но оно и правильно. У нее хватает живых. — Акеми! — Она оборачивается на оклик и улыбается машущей ей рукой Сакуре. — Я взяла четыре отгула, у меня накопились. Так что я жду тебя к нам с Какаши в гости. Весь выводок бери, Сарада и Сакумо только обрадуются. Гай-сенсей с Анко тоже будут. Мне до сих пор не верится, что они вместе! — То, что эта парочка действительно сошлась странно, но… наверное, все хорошо, если они счастливы? — Обязательно, — улыбается Акеми и берет Сакуру под руку. — Сакумо все еще больше на тебя похож? — спрашивает она и удивленно поднимает брови, когда подруга качает головой. Вид при этом у нее донельзя довольный. — Нет, он копия Какаши, такой же общительный. Ты его плохо знаешь, но он ужасно говорливый, — с этим сложно поспорить. Рокудайме был не учителем Акеми, так что знакомство с ним у нее не настолько близкое. — Сарада тоже на него похожа. От Саске у нее только привычка ворчать. Представляешь, она недавно Боруто заявила, что он ее раздражает. — Тон в тон, как Саске, что ли? — Что ж, что-то у нее должно быть от него, помимо цвета глаз и волос. Хотя, нахвататься она могла у Шикадая или Шикамару. — Он, кстати, не появлялся? — Акеми в самом деле любопытно. Она же помнит, что у него был порыв что-то купить для своей дочери. Неужели порывом это так и осталось? — Появлялся, только к нам не заглядывал, — Сакура безразлично пожимает плечами. — Мне же лучше. Он бы Сараду только чем-то расстроил. Есть у него такой невероятный талант, знаешь ли. — Знаю, — кивает Акеми, вспоминая, свои последние встречи с Саске. — А ты знаешь, что он дважды сцепился с Канкуро и Саем? В смысле, еще раз, после того, как устроил сцену в Суне. — Чего? Нет! Почему я не знаю? Когда?! — удивленно восклицает Сакура, округляя глаза. — Из-за чего на этот раз? — Да когда я беременная была. Мы в схроне Орочимару-сама день рождения Злобушки отмечали, он и явился. Докопался до Кику, а там уже Сай взвился. Ну, а моему-то что, много надо? — Тем более, что у Канкуро с Саске еще после первого происшествия остались счеты. Очень уж ему не понравилось, что великий коноховский мститель решил облапать его жену. — У Саске всегда было болезненное самолюбие. В детстве ему покоя не давало, если Наруто оказывался в чем-то лучше, так что он каким был, таким и остался, — Сакура усмехается и качает головой. — Неудивительно, что он так взбесился: Карин даже пробовать не стала, я с ним развелась и ушла к Какаши, ты — к Канкуро, а Накику вообще его назвала плохой копией Сая, — это вызывает смех у них обоих. Акеми при этом за Сая чувствует гордость: конечно он лучше, он же ее Хоречек! — Он к вам с Рокудайме не приставал? Ну, после развода? — Я бы ему пристала. Саске может сколько угодно хорохориться, но я раньше ему голову проломлю, чем он скажет «Аматерасу», — Акеми не знает, шутит Сакура или нет, но проверять в самом деле не хочет. — Я всегда хотела спросить, почему Саске? — Потому что мы друг другу были не нужны, наверное. Я не знаю, так получилось, — Акеми тяжело вздыхает и начинает теребить красный браслет на своем запястье. Она до сих пор не понимает, как так вышло, что она легла к нему в постель, да еще и оказалась там первой. — Я никого не хотела, а тут… просто вот. — Ты о Неджи с ним думала? — Сакура останавливается и наклоняет голову набок. Взгляд у нее пытливый, сочувствующий даже: Неджи все еще вспоминают, пускай и прошло уже больше десяти лет. — Вначале, — признается Акеми и смотрит в сторону, с ужасом понимая, что у нее начинают гореть щеки. — Потом о Канкуро. — В смысле, о Канкуро? Ты его даже не видела тогда! — На войне видела. — Старалась ведь не смотреть, отвернулась почти сразу, а все равно запомнила: и как он вытянулся, и как раздался в плечах, и как по-новому раскрашивает свое лицо. Она только глаза его не рассмотрела, но это было и не нужно, потому что оттенок и так уже хорошо знала. Акеми ведь и не сказать, что так уж и часто его вспоминала, но, увидев вновь, начала о нем думать, даже вот, с Саске его представляла, что одновременно и глупо, и стыдно. — Еще Саю мозг вынесла, пока все разузнала о нем… — О чем ты там узнала, паршивка? — голос Канкуро заставляет их обеих вздрогнуть. Акеми поворачивает голову и видит двух очень недовольных песчаников. — Я тебе, блять, где сказал меня ждать? Почему я делаю ебучий крюк, чтобы забрать вас отсюда? Мне мало, по-твоему, ублюдского Щимо?! Еще и сюда переться пришлось. Вот нахера ты мне проблемы создаешь, я тебя спрашиваю? Накику, хоть и улыбается, но кивает в такт его словам. Вид у нее ни разу не благостный, скорее хищный. — Еще и мои сюда притащились. Они же у тебя? Я тогда пошла, вы тут сами разбирайтесь, — она почти проносится мимо Акеми и Сакуры, успевая мазнуть первую губами по щеке, а вторую хлопнуть по плечу. — Пока, Сакура, мы завтра зайдем к тебе! — Акеми расплывается в счастливой улыбке и виснет у Канкуро на шее, не обращая никакого внимания на поток его сквернословия. Ее муж, хоть и злится, а все равно обвивает ее рукой за талию и прижимает к себе. Сакура, посмеиваясь, сворачивает на свою улицу, у нее тоже есть к кому торопиться. — Куда это мы завтра зайдем? — спрашивает Канкуро, но Акеми его даже не слушает. — Вы на два дня раньше! — она радостно целует его, смеясь, когда он приподнимает ее в воздух. — Еще бы, я ненавижу Щимо. Блядская деревня в блядской стране. Я себе все отморозил! Спать с пигалицей в одной кровати тоже жопа, знаешь ли, она все покрывала отбирает, — тут же жалуется Канкуро. Акеми нисколько не смущает, что они с Накику ночевали в одной постели — брат с сестрой как есть, к такому у них все привыкли. — Вы, два идиота, опять окно не закрывали? — смеется она, когда Канкуро ее отпускает. Он пыльный с дороги, у него немного стерлись полосы на лице, и под глазами появились синяки, но Акеми все равно смотрит на него так, словно никого красивее не видела. — Не простыл хоть? — Не простыл, но полечить меня изволь. Блять, в последний раз туда прусь, — Канкуро закидывает руку ей на плечо, привлекая ее к себе. — Деревня дураков, как есть, в ней все какие-то дебиловатые живут. — Так отправляли-то меня, если ты не забыл, — Акеми начинает хихикать из-за свирепого взгляда, который получает от своего мужа. Какой-либо страх перед ним она перестала испытывать уже давно. — Что? Я бы туда и обратно, пока ты сидел бы в тепле. — Ага, и на тебя бы слюни пускал этот кретин. Ему похую, что ты замужем и двоих детей от меня родила. Урод, будто еще в первый раз было непонятно, что ловить тут нечего, — Акеми хочется возразить, что ему было что ловить ровно до тех пор, пока не появился Канкуро, конкурировать с которым оказалось невозможно. — Ты преувеличиваешь его ко мне интерес, Куро, — вместо этого смеется она, действительно сомневаясь, что Иошихиро так уж ею и был увлечен. В Щимо ему Канкуро уесть хотелось даже больше, чем получить саму Акеми. Мужчины и их петушиные бои. — Я видел как он тебя глазами облизывал, когда был в Суне, думал голову ему оторву, блять, — щимовский джонин действительно был на миссии и заглянул к ним по делам, но Канкуро явно же утрирует. С другой стороны, Акеми понимает, что могла и не обратить на это внимания. Чего ей по сторонам смотреть, когда она от и до довольна своим браком? Дети встречают отца с восторгом. Канкуро подхватывает их обоих на руки — и Кинико, потому что она тут же и соскучилась по своему дядюшке, — и смеется, целуя в щеки, шеи и вообще куда придется. Смотреть на это приятно. Акеми знает, что детей он, в общем-то, не любит, делая исключение только для тех, которые имеют к нему непосредственное отношение. Канкуро весь какой-то противоречивый: он способен и на самую страшную жестокость, и на самую нежную ласку; он умеет быть удивительно чутким и вместе с тем поразительно бестактным; ему нравится злить окружающих и при этом не сказать, что он большой любитель конфликтов. Во всяком случае не тех, которые заканчиваются мордобоем. Иногда Акеми не знает, что же ей хочется больше: сцеловать с его лица эту темную ухмылку, от которой у нее внизу живота все скручивается в тугой узел или сбить ее точным ударом кулака в челюсть. Обычно она предпочитает первое. Все-таки, его лицо она очень любит, как и его самого. — А почему Кумо не с тобой? — спрашивает после обеда Сачи, требовательным взглядом буравя отца, успевшего уже освежиться. — Я соскучилась! — Потому что Кумо на миссии, в Суне встретитесь. Или ты уже домой хочешь? Всех тут бросить решила и поскорее вернуться? — посмеивается Канкуро, опуская дочь на пол. Она хмурится, видимо раздумывая над тем, что ей хочется, но в итоге ее личико разглаживается. — Нет. Расстояние освежает чувства, — пафосно декламирует она и, поймав за руку хихикающую Кинико, тащит ее к Исаму-сан. Через пару шагов она останавливается, оглядывается на Аичиро и, с тяжелым вздохом, возвращается за ним. Дедушка пообещал отвести их в поместье Нара, в котором сегодня будут ночевать и Мичиру с Кентой, и Иноджин с Иноко, и Чоучоу, чей характер стал чуть лучше. Проснулись наконец-то отцовские гены, судя по всему. На хохот своего отца она никакого внимания великодушно не обращает. — И где она это услышала? — спрашивает он у Акеми. Та только разводит руками. — Что, опять Сай что-то зачитывал вслух? — Или здесь у Ино, я не знаю, правда. Она иногда такое выдает, что у меня никаких слов не находится, — Сачи все впитывает как губка, в этом они похожи с Кинико, хотя дочка Накику и Сая, пусть она и помладше, кажется Акеми если не умнее, то хитрее точно. Эдакая маленькая лисичка, юркая и хорошенькая. Во что только вырастут? Акеми уверена, что ее собственная дочь еще всем кровь выпьет, в особенности своему любимому Кумо, которым так неохотно с кем-то делится, делая поблажку только самым близким ей людям и членам семьи. Тяжело будет, нужно заранее готовиться к тому концу света, который устроит Сачи, когда войдет в прекрасный период пубертата. В конце концов, она слишком уж похожа на своего отца, тоже бесящегося, когда он не получает то, что хочет. Акеми уже все грани его характера изучила вдоль и поперек, все до единой привычки наизусть знает, поэтому ждет, когда же у Канкуро закончится терпение, и он ее где-нибудь зажмет. Она кидает на него косые взгляды, чувствуя, что уже от ожидания начинает возбуждаться. Акеми соскучилась, она всегда скучает, если они разлучаются из-за миссий: привыкла спать с ним, привыкла чувствовать его губы и руки на своем теле, привыкла с утра слышать его голос, привыкла к любви, которой теперь у нее много. Канкуро ловит ее, едва только за их спинами закрывается дверь в ее старую комнату. Он прижимается к ней сзади. Губы скользят по ее шее, обжигая кожу горячим дыханием, белые зубы оставляют полоску укусов. Акеми вздрагивает и кусает внутреннюю сторону щеки, тут же становясь податливой и послушной в его руках. О том, чтобы остановить Канкуро, когда его ладонь проскальзывает под резинку ее шорт и прямо в трусики, и речи не идет. — Сильно соскучилась? Такая мокрая для меня, — Канкуро ловит губами мочку ее уха, прикусывает и скользит языком по ушной раковине. Акеми слабо стонет, вспоминая все его комментарии о том, что она мартовская кошка. Правда ведь кошка — для него круглый год. У нее низ живота уже горит, так сильно ей хочется почувствовать внутри себя не его пальцы, которые ее уже ласкают, а его член. — Куро, пожалуйста, — стонет Акеми, у которой ноги подгибаются. Канкуро толкает ее на кровать и принимается раздевать и раздеваться сам. Она привстает на локтях, смотрит на него и сжимает коленки вместе от нетерпения. — Я хочу тебе отсосать, — ей ужасно хочется, чтобы он ее выебал, но сделать ему приятно, все же, больше. Канкуро смотрит на ее губы, проводит по ним большим пальцем и мотает головой. — Потом, — обещает он, и Акеми улыбается, когда он падает на нее сверху, между разведенных ног, и жарко целует. Она чувствует, как головка его члена скользит по ее промежности, чувствует, как едва-едва входит и вдруг останавливается. Канкуро придавливает ее к матрасу, заглядывает в глаза и ухмыляется. — Будь хорошей девочкой и попроси. Ты же хочешь, чтобы я тебя трахнул, правда? Иногда в Канкуро просыпается какой-то недолюбленный мальчик, которому в свое время не хватило внимания. Он нуждается в поощрении и одобрении, ему необходимо подпитывать уверенность в том, что он нужен и без него никак. На этом и строится его самоуверенность, это одновременно злит, умиляет и заводит Акеми. Порой ей хочется начать артачиться из принципа, порой она сразу же дает ему все, что он хочет. — Пожалуйста, Куро, очень хочу тебя, твой член, пожалуйста, — Акеми хнычет и царапает его предплечья, даже не думая о том, что вообще-то, может перевернуть его на спину, что сама может насадиться на его член. Канкуро любит все контролировать, изредка разбавляя их секс днями, когда уступает власть жене. Акеми это устраивает. Ее устраивает как он толкается в нее, заполняя одним резким толчком. Как зарывается пальцами в ее волосы, держа ее голову так, чтобы она не вертела ею, и он мог трахать ее в рот языком так же, как трахает членом. Акеми хнычет и стонет, сжимает его бока коленями, подмахивает бедрами и душит в себе крик, пряча его в очередном грязном поцелуе, когда они оба наконец-то кончают. Она чуть раньше, потому что Канкуро давит на ее клитор, жестоко щипает и трет его, и потом не выходит, наполняя ее своей спермой. Акеми гладит его по мокрому затылку, прекрасно чувствуя себя под ним. Канкуро любит так лежать после секса — устраивает голову у нее на груди, восстанавливая дыхание. — А его член, правда, больше моего? — ни с того ни с сего спрашивает у нее Канкуро. Акеми аж вздрагивает и распахивает глаза, не понимая, о чем он. — Чей? — Урода белобрысого. Ты сама мне так сказала. — Когда? — О каком уроде идет речь Акеми понимает, пусть и не сразу, но вот остальное уже нет. — Когда мы были в Щимо, и я мудачил. — Это было еще до рождения Сачи! По-твоему, я помню такое? — А его член? — приподнимая голову, подозрительно уточняет Канкуро. В его голосе ей слышатся нотки Сая, вот уж понахватался! — Не помню. Вообще ни один, кроме твоего, не помню, — говорит Акеми, надеясь, что этого будет достаточно. Видя прищур мужа, она добавляет: — Твой самый лучший, крепкий и большой. Честное слово, Куро. Я после него никакой другой больше не хочу. — Нахуй, никакого больше Щимо, — выдыхает Канкуро, успокаиваясь и укладывая голову обратно ей на грудь. — Хорошо, что у нас отпуск, иначе бы меня он в страшных снах преследовал. Еще и без тебя, да ну нахуй. — Я тебя тоже люблю, Куро, — Акеми не выдерживает и начинает смеяться, потому что ей хорошо. Удивительно хорошо вот уже который год.

Часть 5.9. Накику. Июнь, 33 года после рождения Наруто.

Евгения Сотникова (из рок-оперы «Князь Игорь») — Улетай на крыльях ветра

+++

Накику закрывает глаза, подставляя лицо ласковому солнцу, но не успевает расслабиться, как четырехлетний Аичиро запрыгивает ей на живот. Он не просто тяжёлый и порывистый, но ещё и холодный и мокрый, ведь только что вылез из воды. Море на Косен тёплое, но всё равно не настолько тёплое, как кокон из одеяла, в котором Кику любит нежиться по утрам. — Паршивец, весь в отца, — цедит Накику сквозь зубы, достаточно тихо, конечно, чтобы не услышал ребёнок. Он и вправду копия Куро, начиная с тёмных волос, заканчивая овалом лица, тонкими губами и тёмно-бирюзовыми глазами. — Прости, мам, я недоглядел, — Кумо появляется буквально из воздуха, возможно, так и есть: она уже знает, что у сына есть инка, и иногда он даже им пользуется, чтобы спрятаться от чрезмерной активности Сачи. Свою принцессу он всё ещё любит, несмотря на то, что ей семь, а ему восемнадцать, но у него и другие интересы в жизни появились, например, девушки. Сачи его делить ни с кем не готова, в отличие от Кинико, которая больше любит наблюдать, а не навязываться. Дочь везде таскается с подаренной ей Суем видеокамерой и запечатляет самые невероятные сцены, от которых потом ржут не только Кику с Куро, но и Сай с Акеми. Про Гаару с Ханаби и говорить не стоит, как и про Суйгетсу с Карин. Кинико всего шесть, но эта хитрая лиса невероятно талантлива в том, чтобы подлавливать членов семьи в самые неприглядные и смешные моменты. Обижать «кузину» Кумо никак не хочет, так что иногда просто пользуется возможностью сбежать исподтишка, чтобы передохнуть. Учитывая, что они уже неделю на острове, а планируют остаться ещё две, бедному парню нужен отдых от бесконечных приказов старшенькой Куро и Акеми. Он ведь и другими пытается заниматься: с ними Иноджин, Шикадай, Мичиру и Кента. А в помощь на этот раз только Баки-сенсей: вечно занятые родители настолько ошалели от близости бирюзового тёплого моря и приятного климата, что о детях справляются только чтобы увериться, что никто не утонул. — Тебе не надоело? — Кику хватает непоседу в охапку и всучает сыну, сонно оглядываясь по сторонам. Они на частном пляже Росоку, но часть семьи сейчас в самой восстановленной и наконец-то вернувшейся в пользование Ритсуми вилле, а часть — готовит барбекю возле пруда, над которым всё так же, как раньше, цветут серебристые акации. — Нет, — отмахивается Кумо, усаживая Аичиро на плечи. Его рыжие волосы чуть отрасли, надо бы попросить Акеми подстричь, ему лучше с короткими. В ушах блестит целая россыпь всевозможных серёжек: Кумо, вдохновившись примером Акеми и мамы, наделал уже пять дырок с одной стороны и семь с другой. Каждая серёжка — чей-то подарок: тут и от Ако, и от Сая, и от Куро, и Гаары, и Иноджина. Сын Сая, кстати, тоже выпросил у мамы дырки в мочках в качестве подарка, если выпустится из академии в январе. Хочет обогнать сверстников, соревнуясь с Сарадой, Боруто и Шикадаем. — Мы сейчас ещё раз окунёмся, а потом пойдём кушать, да, Аичиро? Ребёнок весело кивает, демонстрируя широкие резцы. Поесть, как и папа, он не дурак: это Кумо в детстве ел как воробушек, а этот проглатывает всё, что дают. И сколько дают. Кинико, кстати, тоже, и непонятно куда всё девается: она такая же тощая как мать, хотя и Сай не может похвастаться лишним жиром, а ест как оба её родителя вместе взятые. Пятое измерение, видимо, в желудке, а может, всё уходит в мыслительную деятельность: эта девочка способна делать сразу несколько дел, при этом прослушивая все разговоры в радиусе паре метров. Неудивительно, что спелась с Суйгетсу. И с Райдо, с Изумо и Котетсу. Когда-то Накику думала, что ноги её не будет в Конохе. Теперь она туда регулярно мотается что с мужем, — она и мужа-то не хотела, тем более чьего-то бывшего! — что с Неженкой. Самое страшное, ей даже нравится. Самое страшное, ей даже нравится при этом если и напиваться, то только в компании Ино, Сакуры, Какаши и Генмы. Ну и всех, кого те приглашают с собой. Или с Яхико и его женой отмокать в онсене, когда те при этом бдят, чтобы «старушенция» не пересидела в горячем источнике. Слишком много дурацких привычек, которые ей нравятся. Слишком много людей, которые стали неотъемлемой частью её жизни. Возможно, это и есть счастье — глупо улыбаться, лениво ковыряясь пальцами в песке и вспоминая все нелепые и заставляющие её смеяться моменты из последних лет жизни? Росоку тоже больше не мёртвый груз на её плечах: в окнах поместья горит свет по вечерам, через них видно новую мебель и фигуры тех, кого Накику считает семьёй. Поместье большое, её семья большая, и всё равно всем не хватит тут комнат, если они соберутся вместе. — Здесь лучше, чем в Щимо, правда? — Сай почти бесшумно присаживается рядом. На нём цветастая вырвиглазная рубашка с коротким рукавом, её старая соломенная шляпка, которая явно ему мала и бежевые шорты. Нелепый прикид. И самый милый в мире. — Когда я был в стране Тишины, пытался представить, как мы тут все вместе… не думал, что и правда получится. — Как ты, интересно, себе это представлял? — ехидно тянет Накику. — Ты же не бывал тут ни разу. — У меня хорошее воображение, — пожимает Сай плечами. — Признаю, пока я не увидел это место в твоей голове, оно было немного другим, но не так уж и далеко от реальности. У меня ведь было много твоих вещей, и на фотографии видно часть дома и сада. Ты, кстати, хочешь её забрать? — Нет, — после небольшой паузы говорит Накику. — Пусть висит в мастерской. Она там уже столько лет… это хорошее место. И Мицури Чиву — хороший человек. Он дал им с с Саем дубликат ключей, уверяя, что они имеют полное право пользоваться помещением, когда им заблагорассудится. А Кумо сильно сдружился с дочерью его жены Куренай, Мираи. Накику даже кажется, что та испытывает какие-то чувства к её сыну, только стесняется о них рассказать. Кумо же слишком занят своими братьями и сёстрами, а девушки у него надолго не задерживаются: не выдерживают конкуренции с своеобразной семьёй, особенно, когда знакомятся поближе с Сачи-чан и Кинико. Актрисы погорелого театра, как есть. — Ты всё-таки её не выбросила. Кику недоумённо оборачивается, но Сай молчит и смотрит на её волосы. Ясно, он про заколку. Ту самую, которую купил ей в проклятом Щимо. — Нет, убрала… — В ящик стола, где лежала фотография Сасори. — Сталкер, — фыркает Накику. — Вообще-то, я её потеряла. Нашла под кроватью как раз перед тем, как ты там покопался. — Под кроватью? — тянет Сай, кладя голову ей на колени. — Или в ящике? Или у тебя между… — Извращенец! — восклицает Накику, шлёпая художника по губам. — Тут дети! — Дети в море, — хмыкает Сай. — Примерно в десяти метрах и ничего не слышат, учитывая прибой. — Ещё предложи прямо тут потрахаться. — У тебя есть инка, — напоминает муж. — Но у меня и так уже песок везде, даже в трусах. Лучше пойдём в душ. — Мне лениво. — Ты всё больше напоминаешь зятя, — он, конечно, имеет в виду Шикамару. — А ещё мне что-то про усталость говорила, когда Кико была мелкой. Он дочь так зовёт, потому что ему нравится, что сокращение созвучно с её собственным сокращённым именем. — Я слишком старая для того, чтобы добровольно передвигаться, когда на улице такая погода. Сай молчит, а потом внезапно подрывается, подхватывая её на плечо и, не слушая вопли, несёт в море, ничтоже сумняшеся выкидывая подальше с помощью чакры. Вот козлина! Кумо, впрочем, приходит матери на помощь: цепляет разошедшегося Аичиро на отчима и с хохотом наблюдает за тем, как мелкий тянет Сая за волосы, вынуждая плюхнуться в волны. Кику отплёвывается, выныривая, и бросает мрачный взгляд на мужа, обещая отсутствие секса на ближайшую неделю. Передумывает тем же вечером, когда все собираются у запрещённого на Косен костра, который самураи, хранящие остров, благосклонно не замечают, уважая наследие семьи Ритсуми и приказ даймё. — Знаешь, что? — спрашивает внезапно Темари, наклоняясь к её уху, пользуясь тем, что дети давно уложены в кровати, а взрослые заняты разговорами: Гаара что-то обсуждает с Канкуро и Шикамару, Сай перекидывается шутками с Акеми, а Ханаби и Баки внимательно изучают планы на ближайшие месяцы даже в отпуске. — Что? — Кинико сегодня спрашивала меня, как вы познакомились. — С кем? — С её отцом, блин, — закатывает глаза Темари. — Почему тебя? — Потому что твоя дочь не дура. — Я знаю. И всё же? — Поняла, от кого услышит самый разумный ответ. Я сказала, что на миссии, — Темари старательно прожёвывает немного пережаренного осьминога и смотрит в сторону Кумо, который присоединился к старшему поколению. Ему-то спать рановато, а в деревне он не нашёл для себя подходящего занятия. — Шикадай тоже меня как-то спрашивал, как мы с его отцом влюбились друг в друга… но у нас хотя бы причина была достойная: он сам. — Так что конкретно ты сказала моей дочери? — хмыкает Накику. Она знает, что Темари не любит врать, но способна тактично отшлифовать неприглядную правду. — Она ведь в курсе, что Сай на той миссии был ещё женат? — Определённо, твоя дочь в принципе в курсе всего, что происходит вокруг. Я даже рада, что мой слишком ленивый, чтобы интересоваться новостями. — Ты не ответила на мой вопрос. — Я сказала, что ты сама ответишь, когда придёт время. Ну, или Сай. Накику пытается представить, что может придумать Сай в качестве объяснений и не может. Кидает искоса на него взгляд: он вроде бы и умный, и талантливый, и проницательный… но прямо сейчас он вертит в руках одну из экзотических ракушек с Косен и пробует подглядеть у Куро, как именно нужно специальным ножиком раскрывать створки. Устрицы и в страну Огня поставляют, а в Облаке они даже вкуснее, потому что климат для них лучше, но лицо Сая забавно вытягивается, когда он понимает, что моллюски нужно есть, пока они ещё живые. Сам как ребёнок, честное слово. Словно чувствуя на себе её пристальный взгляд, Сай поворачивает к ней голову и нежно улыбается. Мышонок, как есть. С чёрными, блестящими глазами, с едва тронутой загаром тонкой кожей, сквозь которую просвечивают голубые вены. На левом предплечье, прикрывая оставшиеся от сигарет ожоги, у него саморучно набита татуировка: «НАККИС», по инициалам их и детей, которую Накику нашла ужасно нелепой. Откуда там взялась буква «А» она вообще не поняла, но Сай уверил, будто во сне увидел, что у них будет ещё один ребёнок, которого они назовут на букву А. Чудак, как есть. Больше никаких детей, она же говорила. Лучше бы сказал, что А там в честь его лучшей подруги Акеми, она не против, чтобы Неженка была выгравирована на коже её мужа, ведь знакомы они аж лет с четырнадцати. Да и сама Кику, оказывается, любит свою… сестру? Они спят в старой комнате Широ. В спальне родителей Кику устроила Гаару и Ханаби, в своей собственной — Куро и Ако. В спальне Ичи ночует Баки-сенсей. Дети распиханы по гостевым, которые все рядом с другими комнатами. Спальня бабы Риры пустует, но там Накику устроила своеобразный музей, стащив то, что ещё оставалось, в поместье, и что она успела выкупить у старьёвщиков и даймё Ветра. У одного из приближённых к семье самурая на пенсии она даже смогла получить фотоальбом. В нём была не только бабка Рира, родители и её брат и сестра, но и другая бабка, Сэкирэи, её сестра-близняшка, её муж… Память даётся не только для того, чтобы скорбеть. Но и чтобы ценить то, что у неё есть сейчас. Например, посягания мужа на её личное пространство. Сай прекрасно знает, что, засыпая, она не любит двигаться и что-то там пробовать. Он просто ныряет под тонкую простыню — потому что одеяло на Косен практически никогда не требуется — и ведёт языком по внутренней части её бедра, параллельно оглаживая пальцами рёбра и грудь под задравшейся футболкой, которую ей же и одолжил. Кику любит спать в его одежде, потому что в принципе любит спать в футболках, а его ей не слишком большие и совсем не маленькие. Самое то, что нужно. Прямо как весь он то, что ей, оказывается, нужно. Слишком заботливый, слишком ревнивый, слишком ответственный. Слишком странный, слишком иногда оторванный от реальности. Слишком слишком. Пробрался под кожу не хуже скорпиона, ядовито ввёл своё жало, убедил, что лучше него никого у неё никогда не будет. Не будет, поэтому ей нужно беречь этого дурака, который всегда старается ей угодить. В постели он умеет быть рабом, умеет быть хозяином, умеет быть всем, что только ей в голову придёт. Она когда-то мечтала о собственном Суйгетсу, но собственный Сай ей куда лучше подходит всё-таки. Особенно когда вылизывает её именно так, как ей нравится. Особенно когда потом стаскивает с кровати под недовольный стон и тащит обратно на пляж, дурной. — Мы ещё не пробовали в море, — объясняет свой порыв Сай, почёсывая нос, потому что длинная чёлка ему мешается, но подстригаться он не хочет. — Не боишься, что тебя медуза ужалит в жопу? — веселится Накику. — Тут и ядовитые иногда заплывают. На самом деле нет, ядовитые водятся только на южных островах, но ведь он о таких подробностях не знает. Или знает? Существует ли какая-нибудь энциклопедия по Косен вообще? Если да, он наверняка успел её изучить. — Ага, а ты — самая ядовитая! — Сай высовывает язык и, соблазнительно стягивая с себя футболку, кидает прямо ей на голову. От мягкой ткани пахнет им, имбирём и новым ароматом, который они прикупили на рынке пару дней назад: северной болотной морошкой и не менее болотным тяжёлым багульником. Честно говоря, то ещё сочетание, но ей нравится, и ему нравится, и даже Кинико, которая, обнюхав отца, заявила, что так пахнет смерть. Не менее странная, чем отец, девочка. — Ты идёшь? Идёт, конечно. Скидывает с себя и сланцы, и лёгкое жёлтое платье, потому что все давно спят в своих комнатах. Ну, или там же занимаются тем, чем она планирует заняться с мужем. Сай тоже уже весь мокрый и холодный, хотя море даже ночью летом не остывает ниже двадцати четырёх градусов. А зимой — ниже двадцати. Это её родина, здесь она родилась, сюда всегда неосознанно стремилось её сердце. Даже когда истекало кровью и болело от воспоминаний. Даже если она сама здесь и сейчас умрёт, Кику хотела бы, чтобы Кумо помнил Косен и Росоку, как что-то бесконечно тёплое, родное и близкое. Она закрывает глаза и позволяет себе поплакать ровно минуту, а потом ныряет с головой и уже под поверхностью, зажигая инка, коварно приближается незамеченной к Саю. Прижимается щекой к его бедру и подхватывает под колени. Дёргает, чтобы он тоже точно ушёл под воду. Целует его забавно надутую щёку, потому что он не успел как следует набрать воздух в лёгкие. Море коварно: дневное даже, а ночное особенно. Оно похоже на чернилы, и только теперь Накику задумывается, насколько у неё всё ассоциируется с Саем. Раньше у неё всё ассоциировалось с Широгику, Ичи и Сасори. Только Кумо не ассоциировался ни с чем, он был вне категорий, потому что должен был быть счастливым, в отличие от неё. Для Сая она садит в дальнем участке поместья чёрные морозники, вспоминая одновременно и их историю в Щимо, и любовь Ино к цветам, которая и самой Кику передалась. Чёрные морозники оказываются и чёрными и белыми, а ещё они лютики, с которыми Кику всегда ассоциировала себя саму. Квакающая ядовитая лягушка в болоте, одинокая и зажигающая инка, чтобы привлечь кого-то столь же потерянного в трясину. Чувствовать Сая в себе в тёплой воде и правда приятно. Волны обволакивают её кожу, также лаская голое тело. И звук, с которым прилив накатывает на песчаный берег — самый убаюкивающий в мире, под который и раствориться в вечности океана не жалко. Они с Саем в итоге засыпают возле пруда, накрывшись кем-то забытым пледом. А наутро Накику находит пришпиленным кунаем к акации, на которой её родители высекли некогда свои инициалы, свёрнутый листок бумаги. На нём наклонным почерком Кумо выведены аккуратные строки: «Над небом летела птица, Над временем и над Землёю. В чёрный, холодный космос, Где птица стала собою. Ей есть куда возвратиться… Ты спи, и почувствуй крылья, ты спи, окунись в сновиденья, и с ними ты будешь дома, даже до пробужденья».