Мистерия

Коляска Долгоруких с наглухо закрытым фордеком катит восвояси очень медленно, по деревенским обычаям сберегая колёса и лошадей. С неба накрапывает холодный дождь. Ветер срывает последние листья в парке. Княгиня не зря картинно волновалась — успеют ли засветло в Середнёво (прах бы побрал это змеиное гнездо) — коляска еле ползёт по аллее, и хорошо, если кучер осилит восемь вёрст к вечернему чаю. Пусть их. Он отворачивается от окна. Стаскивает проклятый сюртук и бросает его, целясь в один из стульев. Кабинет отца выглядит пустым и непривычным без самого барона Корфа, склонившегося за работой у ореховой гамбсовой конторки. Всё стоит на своих местах: несгораемый шкаф, спрятанный за портретом прабабушки в напудренном парике, секретер и бюро с запирающимися ящичками, зелёное кресло с простёганной спинкой, большой письменный стол у окна, витрина с памятными безделушками. Вот только нужных бумаг нет: пропали даже заёмные письма, сбережённые, как давно подозревал Владимир, для Анны. Слишком много подозрений, отец. Окладные книги, поземельные книги. Планы генерального межевания волостей и ревизские души. Приход и расход, учтённый сначала рукою отца, а потом, какое-то время спустя, — тщательным и разборчивым почерком Анны. Следом пляшут по листам каракули курляндского немца, а потом и вовсе — казёнщина нанятого писаря, приманенного из уездного суда за копеечку пожирнее. Владимир резко встаёт, проходит в угол к шкафу со стеклянными створками, где хранится вся корреспонденция баронского имения: письма, счета, выписываемые журналы и прочие бумаги. Он ищет копии записей последней ревизии. Книжная пыль щекочет нос, пахнет старым пергаментом и отцовским нюхательным табаком. За окном быстро темнеет. В глубине дома часы бьют шесть после полудня. Наконец, в его руки сыплются разлинованные табличные листы тетрадей прошлых записей: столбцы и графы «по последней ревизии состояло», «после оной отбыло», «ныне налицо». Он водит рукой по шершавой бумаге, замаранной дрянными бледными чернилами. Нумер семьи сорок шестой: в столбце «мужской пол» числится Платонова сын Василий, по летам вписано шестьдесят, по последней ревизии — умер в год 1825. Женский пол — Василия Платонова жена, Аглая, возрастом — пятьдесят два, по последней ревизии умерла в год 1825; дочь его же — Анна, лета по последней ревизии — пять, ныне в наличности для ревизию осуществляющих — пятнадцать. Он сглатывает, становится душно. Почти совсем темно, но ему нет надобности зажигать свечи. Он оглушён. Подозрения роятся в его голове, заползают змеями в его душу. Липкое пятно чужого греха пачкает руки, как дешёвые чернила из сажи. Анна Васильевна Платонова, дочь крепостного часовщика, отпущенного по оброку в Санкт-Петербург. Он не помнит лиц — сколько таких было. Но ясно видит перед глазами маленькую девочку, румяную с мороза и гладко причёсанную, в дублёной заячьей шубке и пёстром набивном платке. Варя причитает над ней и уводит кормить в людскую, отец пропадает целыми днями, тётушка хлопает дверьми и кричит на людей у чёрной лестницы, а потом Володю наконец зовут наверх, в спальню к матери. Там приторно пахнет анисовыми микстурами и нюхательными солями. На туалетном столике — флакон с мутной опийной настойкой. Маменька худа и бледна, её черты неприятно заострились, она гладит его по голове, убирая со лба чёлку. «Люби её, как свою сестру, миленький» — и маменька мучительно кашляет в иссохшую ладонь, не в силах остановится. Володя старается не плакать. Хмурый отец стоит в дверях. Тётушка распоряжается перепуганными горничными и велит звать доктора. Всё бесполезно. Перед Рождеством маменьки не станет. Девочку в платке зовут Аня. У неё именины в декабре и две пушистые пшеничные косы за спиной. На следующий год она получит комнату, где раньше пахло микстурами и настойками. Она больше никогда не будет жить в девичьей, спать на войлочном тюфяке с нянькой Маврушей и рыжим котёнком. Иностранный учитель, месье Дюран, нанятый для поступления Володи в корпус, обучит Аню языкам, французской и латинской грамматике. Она сделает свои первые большие успехи, первые осторожные шаги в новом мире господской половины усадьбы. О несчётных талантах и успехах новой отцовской воспитанницы Владимир привыкнет узнавать из восторженных писем. Но пажам Его Императорского Величества нет дела до домашних кукол. Единственный сын вскоре начинает стыдиться родного отца, презирать его живую и угодливую игрушку. Как душно! Он рвёт воротник рубашки, разматывает галстук. Анна — дочь часовщика Василия Платонова, смышлёного мужика, выучившегося часовому делу в Петербурге, у немца из Аугсбурга. Анна — изнеженная любимица, воспитанная барышней в семье старого барона, и раба, которую можно купить за стопку ассигнаций. Он вспоминает, каким азартом сегодня утром вспыхнули глаза Сергей Степановича, когда старый князь решил поторговаться за крепостную красавицу. И где-то здесь, на ковре у кресла, валяется записка от его племянника с предложением ещё более щедрым, чем у его достославного дяди. Как много соблазнов ты оставил мне, отец. Он упирает голову в ладони и сидит так, наблюдая, как за окнами умирает дневной свет. Осенние сумерки обволакивают парк и пойму реки молочным туманом. От внезапного тепла и безветрия пашни раскисают перед морозами. Крестьянский люд ждёт снега и санных путей. Он редко гостил у отца зимой, когда солнце сужало свой небесный круг, не поднимаясь высоко над хвойным клюквенным лесом. Анна Зимняя, Анна Тёмная, Зачатьев день. Зима силу набирает, но солнце к весне поворачивает. Повинуясь какому-то звериному чутью, Владимир вскакивает на ноги и широко отворяет дверь кабинета. Анна стоит в коридоре, держа в руках серебряный поднос со свечкой. Маленькое живое пламя озаряет её испуганное лицо. Они невыносимо долго молчат, глядя друг на друга. — Владимир Иванович, — Анна начинает говорить первая и вдруг замолкает, отводя глаза от расстёгнутых пуговиц его жилета и помятой нательной рубашки. — Вы приказывали к шести чай подавать, как при Иване Ивановиче. «Чёрт!» — ругается он про себя. Немудрено, что после визита Марьи Алексеевны он забыл обо всём на свете: хуже общества княгини только хирург, который дерёт тебе зубы по одному. Анна делает книксен и уходит. Она оставляет свечу на подносе. Отсветы пламени дрожат в коридоре посреди акварельных пейзажей, написанных в девичестве его матерью. В доме тихо, как на кладбище. Владимир, наскоро накинув халат, спускается вниз. В столовой, на круглом закусочном столе, кипит самовар. В стороне на блюде устроена целая груда домашнего печенья, сдобные Варины булки и плюшки высятся по другую руку, в центре — порезанный холодный ростбиф, ломтики розовой ветчины. В колотом льду охлаждается фарфоровая сливочница и перетёртые в сахаре летние ягоды — как любил отец. Анна ждёт с прямой спиной и невероятной серьёзностью. Он принимает из рук девушки чашку и благодарит. Они пьют молча. Кряхтит старый лакей Никифор, приставленный Варей служить за столом. Полина назойливо вьётся тут же, в буфетной, тайком посылая на Анну недобрые, завистливые взгляды. Самовар шипит. Владимир кивком отсылает Никифора с Полиной. Он прокашливается, чтобы начать разговор, прервать их тягучее молчание за трапезами, разбавленное редкими церемониальными фразами. Он поднимается, возвышаясь хмурым исполином над изящным чайным столом: — Анна. Она тотчас неуютно съёживается, не зная, чего ждать. Блестящая пуговка вертится и крутится в её тонких пальцах. Анна одета в синее бумазейное платье с отложным кружевным воротником, на рукаве — креповая траурная лента. — Вы сыты? — Да, благодарю вас, — Анна отставляет чашку и быстро встаёт ему навстречу. — Тогда нам надо поговорить, Анна. Она кивает: — Где изволите? Он чувствует настороженное подозрение, её лёгкое скольжение по хрупкой кромке льда. — Вполне можно и здесь, но пойдёмте лучше в большую гостиную. Владимир прикрывает за собой дверь. Рояль, на котором три дня назад она играла Оболенскому, направляет своё единственное полированное крыло к витражному окну. Низкая оттоманка с подушками чернеет в углу, возле дамского столика приставлена корзина для рукоделия с фигурными ножками. В комнате мало света, за каминным экраном полыхают малиновые угли. Анна застывает в нерешительности посреди турецкого ковра. Он видит кончики её атласных туфель, и в груди что-то обречённо тяжелеет и болит. — Садитесь же. Она не шелохнётся. Тогда он первый усаживается на плюшевые подушки с кисточками. — Анна, Бога ради, я не кусаюсь! Отчего вы боитесь меня, как бешеного волка? Она подавляет вздох и садится поодаль. — Я вовсе не боюсь вас, Владимир, — говорит она бесстрастно, но её лицо быстро меняется. — Вы хотели поговорить со мной? — Да. Сегодня утром я получил второе предложение от Оболенского, на этот раз — как от частного лица. Он предлагает за вас две тысячи. Судя по учётным книгам, Шуллер прошлой весной десять десятин соснового леса выгоднее скинул. Владимир испытующе глядит на Анну. Он сам не знает, зачем добавляет обидных грубостей, зачем в её присутствии ему вдруг скверно от собственных выходок? Анна долго молчит, что-то гаснет в глубине её застывших, холодных глаз: — Вы продаёте меня Сергею Степановичу? — Я знаю, мадемуазель, что вы состоите в переписке с князем Репниным. Она бледнеет. По видимому, эта нелепая привязанность к Мишелю — единственное слабое место в её броне. — Мой друг Мишель даёт за вас три тысячи серебром. Мне бы поискать, как рачительному купцу, свою выгоду, но каждый грешник грешит по своему. Я оставляю окончательный выбор за вами, мадемуазель. С кем из их сиятельств посоветуете заключить сделку? Анна бледнеет настолько, что, кажется, сейчас лишится чувств. А потом её лицо озаряется едва сдерживаемым гневом. Она выпрямляется и стискивает свои маленькие кулаки в складках платья. — В рассуждениях крепостной нет никакой практической нужды. Карл Модестович нашёл бы возможность устроить торги. Не упустите свою выгоду, Владимир Иванович, пока вы здесь хозяин. — Здесь я твой хозяин! — гремит он на весь дом, задыхаясь от прорвавшийся ярости. Она кивает, но смотрит почти иронически. Как она смеет вот так смешать все правила игры? Как смеет смотреть так гордо и вольно? Стекляшка. Циркачка. Зарвавшаяся дворовая девка. Подделка во всём. Он тяжело опускается на подушки. Как тошно всё это. Как невмоготу от самого себя. Зачем она делает это с ним? Анна. Аня. За окном стучит дождь. В погасшем камине в золу рассыпаются угли. Он замечает одинокую слезинку на девичьей щеке и хочет высушить её губами. Анна тоже смотрит на него, сейчас без скрытого гнева или холодной гордости — она смертельно устала от их поединков. Как он прожил целые годы вдали от ясного света её родных глаз, похожих на отражение неба в спокойном лесном озере? Как он не сошёл с ума? Или Мишель прав, и Владимир Корф помешался? Он безумен тем, что любит её — девочку в цветастом платке; крепостную актрису, выдрессированную гаммами и плие; тихую гордячку, всегда способную дать отпор его безотчётной ненависти. Он смеётся. — Самонадеянности вам не занимать, мадемуазель. Но на какую сделку вы всё-таки меня благословите? Анна встаёт и мимоходом задевает диван своими шуршащими юбками. Одного прикосновения худенькой руки хватит, чтобы броситься перед ней на колени и погибнуть, сминая плотную ткань её домашнего платья. Он отворачивается. — Вы позволите мне идти, Владимир Иванович? — её мелодичный голос звенит, словно издалека. Её голос фальшивит на расстоянии вытянутой руки, как надтреснувшая фортепьянная дека. Иногда пламя выжигает воду целиком. В пору греческих путешествий с российским посланником К., Корф видел, как из-за спящего вулкана вскипает целое море. И сейчас он думает об этом, чтобы не думать о скульптурной линии её ключицы под кружевом воротника, о ряде маленьких пуговиц, ведущих от груди к белой шее. Во рту становится сухо. — Ступайте куда хотите, Анна. Она удаляется без своего обязательного книксена, почти бежит. Он встаёт за бренди, и это до смешения тоже напоминает капитуляцию. Анна останавливается в дверях. Что за опасная и бессмысленная привычка! — Я предпочла бы числиться дворовой, а не быть проданной Михаилу Александровичу, — она возвращается и с непонятной нежностью прислоняется к дверному косяку. — Если мне будет позволена просьба, Владимир Иванович, сделайте милость — известите князя, что наша с ним переписка более невозможна. Дверь затворяется. Звон разбитого стекла. Острый запах разлитого бренди. Её лёгкие шаги на лестнице. Зачем, Аня? Она ведь носит эту маску ледяного совершенства для него, она вечно играет, словно Корф — единственный зритель в чёртовом отцовском театре. Скажи, ответь — зачем? Ты не несчастная возлюбленная в шекспировской мистерии, а Миша… Он добрый малый, просто запутался в твоих проклятых ролях, выбранных отцом. Без имения барон Владимир Корф почти разорён. Долговые расписки, тяжба из-за спорных земель — всё это он легкомысленно сметает в тёмный угол своих мыслей, как ненужный сор. Он хочет знать почему. Почему, отец? Почему ты сделал её частью нашей несчастливой семьи, но оставил вещью — графой, росчерком пера в ревизской сказке. Зачем она играет на проклятой сцене, даже когда ты мёртв? Зачем ты ушёл и оставил нас так рано? Он возвращается в кабинет со свечой. До полуночи он занят документами, уставами и уложениями, а потом засыпает, к удивлению, крепким и здоровым сном.