Пастораль

Иней хрустит и крошится под копытами рысящего Грома. Конь бежит по серебряной траве резво, чуть тряско, но Владимир ему позволяет. Он привстаёт на стремени, замечая впереди фигуру другого всадника, который спешился на заиндевелом берегу речной запруды. Чёрная вода журчит в полыньях у развалин мельницы. Сухие камыши припорошены тонким слоем снега. От боков привязанной лошади идёт пар. Гром узнаёт гнедую кобылу из конюшни Долгоруких, призывно ржёт и пытается взвиться под седлом. Владимир быстро усмиряет своего коня и насмешливо окликает по-французски: — Прекрасное утро для прогулки, мой друг Мишель. Князь Репнин оборачивается. Он зачем-то одет в потёртый армяк, подпоясанный грязным обрывком пестряди, на голове — видавшая виды валяная шапка, похожая на крестьянский грешневик. Предугадывая вопрос Корфа, Мишель с ухмылкой докладывает: — Я был в цыганском таборе на земле Забалуева. — Никак у Долгоруких до смерти скучно, раз ты решился устроить целый маскарад? Мишель продолжает по-мальчишески ухмыляться, потом берёт свою взмыленную кобылку под уздцы, вскакивает в седло и натягивает повод. — Всё остришь, Вольдемар! А дело, меж тем, весьма серьёзное. — Серьёзнее некуда. Как вижу, ты успел сменить коня, и теперь гоняешь почём зря Сонечкину Модницу. Где мой Мирза? Взволнованный Гром никак не унимается, он нервно гарцует и пытается приблизиться к гнедой кобылке. Владимир снова осаживает коня, пока Мишель простодушно улыбается в ответ: — Ну, Мирза-то, положим, давно не твой. Владимир недовольно кривит лицо и пускает Грома в карьер безупречным шенкелем. Мишель на тихой Моднице вынужден догонять, цепляясь развивающим армяком за замёрзшие кусты репейника. Мирза давно не принадлежит Корфу: в полку он проиграл чистокровного арабского жеребца в карты, а Мишель в воспитательных целях не дал ему отыграться. С тех пор минуло несколько лет: Владимир больше не садится за карточный стол и не любит вспоминать о своих былых долгах и проигрышах. Они скачут во весь опор по берегу реки, убелённому снегом, мимо зарослей ракит с красными ветками. По весне все окрестные девки наведываются сюда ломать вербу. Короткая дорога в Алексеевскую слободу идёт в брод реки, по песчаному мелководью. Владимир останавливает Грома и ждёт Репнина. Сквозь свинцовые облака пробивается низкое ноябрьское солнце. Над непокрытой головой крепчает ветер, впивается в лицо колкая позёмка. Он на границе отцовской — нет, теперь уже его — земли. Отец мёртв. Все мертвы. Что есть у Владимира Корфа, кроме сумасшедшей в лесу и скандальной тяжбы за собственное поместье? Он щурится от солнца в рваных облаках, ослепительно белого, как расплавленная сталь. Всё вокруг принадлежит ему: пойменные луга, река, пашни, сосновые леса, винокурни, маслобойня, лесопилка и светлый березняк до обрыва, болотистые овраги, заросшие таволгой и снытью. Перед взором открывается Алексеевская слобода, тяжёлый подъём на холм с дорогой в село Середнёво, располосованное между Корфами, Долгорукими и двумя мелкопоместными дворянскими фамилиями. Середнёво с его трактирами, Преображенской церковью и звонницей на ажурной трёхъярусной колокольне — лакомый кусок для княгини Долгорукой, настолько желанный, что, как болтают, она хочет проглотить его целиком, содержа весь уездный суд на постоянном довольствие. А второй год предводительства Андрея Платоновича здесь как нельзя кстати. Вот выстроит княгиня собственный гостиный двор и лавку — пиши прощай ярмарочным вторникам на торговой площади: зачахнет бойкое Середнёво, девки не будут красоваться в штофных душегреях, а ладные мужички пойдут на тёмную месячину или служить в столичных кабаках по невыгодному оброку. — Володя! Нам же в Слободу, никак ты в Середнёво собрался? — хрипло зовёт Мишель, нагнав Грома и восстановив дыханье. Модница недовольно ржёт и сердито прижимает уши — она привыкла к неспешным прогулкам Долгоруковских барышень в амазонках. — Куда ты умчался? Ветер рвёт облака на небе, выглянувшее солнце делает мир двухцветным, Владимир крутит голову, чтобы найти хоть одно яркое пятно — алые гроздья рябины на голых ветках или выкрашенная зелёным крыша докторского флигеля на краю оврага. — Так всё же, где Мирза? — говорит он некстати. — Расковали. Княгиня заметила, что хромает. На глину ставили, ничего не нашли, но княгиня настояла помочь, — спокойно отвечает Мишель, но его лицо вдруг принимает выражение крайней настороженности, как у борзой собаки, взявшей волчий след. — Не нравится мне у них, Володя. Дом господский большой и богатый, но муторно всё, нехорошо, словно весь воздух из комнат выкачали, дышать нечем, как марево. Дворня шпионит и докладывает княгине даже о моих походах в нужник. Наташа сделалась в невестах несмела, закрыта, ещё сильнее похудела. Я думал, сестрице будет полезно в деревне у жениха отдохнуть, но выглядит всё так, будто лучшим решением было бы оставить её на зиму у графини Толстой… — Натали недовольна женихом? — спрашивает Владимир. Ему не особенно интересно, хотя к смешливой княжне Репниной он всегда испытывал что-то вроде покровительственной симпатии. — У Андрея интрижка с одной из горничных. Владимир натягивает повод и кивает в такт с резвой иноходью Грома. Он понял всё очень давно, тем летом, на Троицу, когда дворня Корфов с господами ходили на ярмарку в Середнёво, и весь честной люд пускался то в хороводы, то в горелки. Анна в голубом муслиновом платье запевала в девичьем хороводе и бродила по бесконечному березняку с цветочным венком. Зачем он это помнит теперь? Он тайно следовал за её голосом, за её песней, за голубым муслином, мелькающим меж светлых берёз, а потом заблудился и увидел Андрея с высокой статной девушкой в нарядном бисерном ободке и пшеничной косой до колен. Они держались за руки, как влюблённые, и целовались. Это обожгло и тотчас припечатало к месту. Тогда он решил в своей душе, что давнее товарищество и тёплая привязанность к Лизе Долгорукой родственны сентиментальной влюблённости из срисованных Сонечкой пасторальных пейзажей про пастушек и их женихов. Он ездил к старшей княжне несколько летних месяцев и позорно сбежал от жениховства, когда пришла пора объясниться и получить благословение перед иконой, но он не смог заставить себя. Зачем он всё помнит сейчас? Владимир хлыстом осаживает Грома, снова удравшего за Модницей: — Как она? — Твоя бывшая невеста… — Мишель задумчиво почёсывает затылок, сминая шапку на бок, на миг это придаёт ему вид удалой и кабацкий. — Грустна и серьёзна, но полна решимости. — Она мне не невеста. Мишель не возражает, он помогает Моднице пересечь журчащий брод реки. Под копытами лошадей хрустит наледь. Ещё один подъём — и они окажутся в Алексеевской слободе, а там четыре версты до имения Долгоруких, которое стоит на живописным холме, над весёлым торговым селом с большой церковью, которую местные величают собором. Там вскорости будет венчаться Лиза Долгорукая, но не с ним, не с Владимиром Корфом, как мечталось их мёртвым отцам. — Елизавета Петровна ненадолго воспряла духом, когда задержалось архиерейское разрешение на свадьбу, но теперь, кажется, всё готово и никаких проволочек нет. Владимир ничего не отвечает, вцепившись в роскошную гриву Грома. Он тоже направляет своего коня в брод реки. Ледяная вода над валунами шумит и пенится. Здесь полынья замерзает только в самые лютые морозы. Мишель осторожно выводит Модницу на берег. Они пересекают реку, поднимаются по крутому склону, усеянному покинутыми ласточкиными гнёздами, и через межу оказываются на земле Долгоруких. В докторском флигеле топят печь, ветер несёт запах жилья и сена из конюшни. — Так что за дела у тебя были в таборе, и почему мне непременно стоит побывать у Штерна? — спрашивает Корф после молчания. — В записке ты мало что объяснил. — Не всё сразу. В таборе… — Мишель останавливается. Настырный Гром толкает Модницу головой и теснит к обрыву реки, оставшемуся позади. Модница кусает обидчика в бок. Гром взвивается на дыбы. Владимир цветисто чертыхается, едва удержавшись в седле. Кто бы мог подумать — раньше подобное только бы развеселило поручика. Мишель останавливается: — Поехали же к Штерну, хватит дурака валять! Дело слишком деликатное: ни он, ни я не доверяем твоему прощелыге Шуллеру. Давай поторопимся, мне нужно явиться на обед к Долгоруким в более презентабельном туалете. — Княгиня нынче даёт званый обед? — Корф пропускает мимо ушей замечание о своём управляющем. Они въезжают в Слободу: по пригорку карабкаются крестьянские избы. Купеческие дворы с каменным цоколем и высоким тыном высятся ближе к двугорской дороге. А дальше, на подножие одного из двух больших холмов, давших название городку и целому уезду, виднеется оживлённое село, а над ним — господский княжеский дом, устроенный большой усадьбой с парком и палисадом. Если напрямки, через рощу, заросшую молодыми дубками и орешником, тут будет версты две. За селом — новгородский тракт на Двугорское, а там и столбовая дорога в столицу. Может быть, бросить всё к чертям и уехать куда глаза глядят? Мишель пристально глядит на него, словно может понимать недостойные помыслы. — Званый обед по случаю воскресного венчания Елизаветы Петровны с предводителем Забалуевым, — наконец говорит Мишель. — Тебя не пригласили? Постой, ты так и не объяснился с ней? Владимир молчит. Он в столь дурном расположении духа, что даже Гром под седлом смирно опускает голову. Не объяснился. Нанёс не долженствующие жениху визиты, а смертельное оскорбление немного дикой, но, в сущности, милой и искренней барышне. Разве письма гвардейского офицера обещали слишком многое в провинциальной глуши? В те летние дни, маясь на июльской жаре, утопая в запахах сенокоса, купаясь в холодной запруде с ряской у берега, он верил, что хорошенькая и понятная княжна Лиза — лучший выбор на свете, а её пылкая, восторженная любовь была таким приятным бальзамом для его честолюбия. Она, кажется, ни от кого не скрывала, как сильно была влюблена. Но, зоркие очи, Потухли и вы… — Ох, брат, — Миша протяжно вздыхает, — потому княгиня так самозабвенно тебя ненавидит? — Нет! — Владимир срывается до крика и злится на себя самого за несдержанность. — Княгиня никогда не хотела нашего брака. Пока Пётр Михайлович был жив, мой отец любил посудачить со своим старинным приятелем о грядущем союзе двух семейств, но Марья Алексеевна всегда относилась к этим планам прохладно. Мы были дружны с Лизой в детстве, но потом я бывал здесь наездами, она иногда писала мне, я отвечал невпопад. Однажды мне взбрело в голову возродить давнее мальчишеское чувство, но, ей Богу, княжна заслуживает в мужья кого-то получше меня. — Вашего предводителя? — По крайней мере, я не пытался её купить, — сухо замечает Владимир. — Ах вот оно что, — начинает вскипать Мишель, — вот где собака зарыта! Это ты подстроил! — Подстроил что, Миш? Твоё предложение о сделке? Вы с Сергеем Степановичем сами, не сговариваясь, устроили невольничьи торги за спиной прекрасной одалиски. — Я хотел устроить всё как лучше! Я предложил весь свой доход, а ты выставил меня чудовищем. Анна не отвечает на мои письма. — Я сказал правду. — Какая удобная правда у всех Корфов: можно говорить, а можно припрятать в рукаве как козырную карту! — Ты забываешься! — Ничуть! Я надеюсь, ты сказал Анне всю правду? О себе. О своих… Корф не слушает. Он в бешенстве спешивается. Они уже стоят перед воротами во двор докторского флигеля, и конопатый мальчишка в картузе смотрит на их громкий спор из-за заиндевелого окна сеней. — Вот что, Репнин, — Владимир с трудом берёт себя в руки, — вся эта игра слишком затянулась, как в пустом романе. Я отпускаю её без всякого откупа к тебе, к Сергею Степановичу, куда угодно, но при одном условии. Мишель, побледнев, смотрит с оторопью. Он держит под уздцы Модницу. Во дворе не видно докторской коляски и кучера: верно, Илья Петрович срочно отбыл к пациенту. Вот невезение! Корф останавливается у распахнутых ворот. Он бросает через плечо, не оборачиваясь к Репнину, и цедит сквозь зубы: — Ты женишься на ней. Вот здесь, Миш, не сходя с этого места, ты дашь мне своё дворянское слово, что вы с Анной обвенчаетесь. Перед иконой в церкви поклянёшься, что она станет твоей женой, что будет с тобой счастлива. В Слободе звенят бубенцы тройки, снега маловато для саней, но корневой рысак дышит морозным паром и рвётся вперёд по ослепительно-белому пушистому ковру. А где-то далеко в Середнёво, в церкви с луковичными главками звонят к обедне. Владимир закрывает глаза. Низкие тучи, скрывшие утреннее солнце, вот-вот повалят снегом. Колокольный звон летит над землёй, над холмами, рекой и оврагами, не ведая никаких преград. Трудно отпускать то, с чем свыкся как со второй кожей, что впечатано в тебя насмерть, навек. Цветастый платок поверх заячьего тулупчика, на длинных ресницах вокруг тёмно-синих глаз таят снежинки. Лёгкая поступь по коврам, её привычный смех с Варей в людской. На Духов день под серпом молодого месяца она пускает венок по чёрной реке, войдя прямо в воду и замочив подол платья. Замерев, он наблюдает её русалочьи танцы. Он таиться, как тать, у запруды, в насквозь мокрой рубахе и не может вздохнуть или отвести глаз. Сильфида, Ундина, его погибельная сирена с колдовским голосом и золотыми волнами расплетённых кос. Мирза ломает ракиту, балует на мелководье, идёт вперёд, бьёт копытом и выдаёт своего хозяина. Она пугается и бежит от реки прочь, но прежде видит Владимира в купальне, в непотребном для барышень виде. Тогда уже он полюбил её? — Неужто к дохтуру господа хорошие пожаловали? А мне Ольга Гавриловна и говорит: «Ступай, Филофей, разузнай, кто во дворе шумит». Я и вышел, — рыжий мужик в добротной рубахе, жилете и валенках стоит на крыльце. Он подозрительно оглядывает костюм Мишеля и с уважением обращается к Корфу: — Ваше благородие, как барыне доложить? — Илья Петрович в отъезде? — удивляется Мишель. — К Поздеевым отбыли-с. Малец ихний заболел. А вы никак тот князь, что вчера у нас ужинали? Не признал-с. — Прости, братец, за балаган. — Репнин разводит тяжёлые полы армяка. — Дела служебные. — Помогай Бог! Вы пожалуйте-с, пожалуйте-с, — Филофей свистит конопатому мальчишке, по всему виду, своему сыну, и поручает тому приглядеть за лошадьми. — Ольга Гавриловна чаю подаст, пока барин не вернулся. Скорый он у нас, не извольте беспокоиться. Ольга Гавриловна — кругленькая маленькая женщина в чепце и домашнем капоте уже встречает их в гостиной. Натоплено жарко, все четыре окна смотрят на обрыв реки, на одинокую берёзу со скворечником. У Штернов три сына: старший, Дмитрий, студентом Университета сватался к Анне, но отец отказал и со смехом потом рассказывал сей анекдот. Голова Владимира гудит. Ольга Гавриловна хлопочет с чаем. Он берёт чашку, но разговор не клеится. Мишель развлекает докторшу, тайком поглядывая на часы. Штерн является за полтора часа до полудни. Он видит Владимира и тут же отводит взгляд, застыв в минутной нерешительности. Но вскоре подходит и бодро жмёт руку. После всех церемоний с хозяйкой дома мужчины размещаются в маленьком кабинете доктора. — Владимир Иванович, — начинает Штерн трагическим тоном, — мне известно, что барон Корф, ваш отец, отравлен. — Ровно то же каждой собаке известно. Эту новость обсуждает весь уезд. — Володя, не груби, дай сказать, — Репнин, снявший свою крестьянскую шапку, перебивает с нетерпением. — Боюсь, ты не всё знаешь. Владимир хмуро кивает, до смерти жалея, что не взял кисета с трубкой, он бы и горло промочил, но у Ольги Гавриловны в почёте одни чаи да наливки. — Вот пожалуйте сюда, господа, — продолжает Штерн, копаясь в собственных записях. — Яд этот редкий, получают его из лианы, растущей только в Индии и на Цейлоне. Anamirta cocculus! Вот здесь читайте. Доктор подсовывает Владимиру какой-то научный журнал с трактатом на английском, но тот всё равно ни черта не понимает: — Проклятье! Илья Петрович, скажите же прямо о своих подозрениях! — Давеча наш предводитель хвастался коллекцией ядов, купленной неназванным товарищем у подозрительного цыгана. Дескать, один из ядов, какамария, совсем не оставляет следов, а в малых дозах подобен дурману и даже добавляется в пиво для усиления хмеля. Было это при свидетелях: княгиня приехала с Андрей Платоновичем и младшей Сонечкой к нам на чай. Бахвальство предводителя показалось мне неуместным, и я перевёл разговор на другую тему. А потом вот здесь, у Кёртиса в ботаническом журнале, я прочёл, что лиана, которую туземцы кличут какамарией и вправду ядовита. Английские ботаники признали плоды растения в крошечных дозах лекарством, но при злоупотреблениях измельчённый порошок, или коккулин, вызывает симптомы лёгкого одурманивания, а потом — тяжёлой апоплексии с удушьем. И помочь несчастному ничем нельзя. Мучительная смерть неизбежна. Туземцы издавна знают о свойствах лианы и используют ядовитые плоды, чтобы оглушить речную рыбу и дичь. — Илья Петрович намекает, что Забалуев и был тем товарищем, купившем яд. И я нашёл свидетеля в таборе. Всё сходится. — Есть ещё одно свойство, Михаил Александрович, — настаивает доктор, — коккулин имеет очень горький вкус, но при растворении в крепком алкоголе, отрава практически неразличима, а со временем даёт мутный осадок химического свойства. — Что мы и видели в графине твоего отца, Володя, — торжествует Мишель. — Убийца барона — Забалуев! — Но зачем Забалуеву убивать отца? — Он картёжник, авантюрист, шантажист и пройдоха! Я докажу и более тёмные проступки предводителя Забалуева, — Миша обходит письменный стол доктора и упирается спиной в книжный шкаф. — Возможно, Иван Иванович мешал ему переизбраться от уезда в будущем году. — Вздор, отец всегда считал это дело презренным. — Может и так, а может и нет, — осторожно говорит доктор Штерн, — глядя на все беззакония… — О чём вы, Илья Петрович? — Владимир скрещивает руки на груди. Он думает о последних минутах отца, как тот ловил ртом воздух и не мог дышать. Индийская отрава, значит. — Сами не видите, сударь, что в уезде творится, какие дела проворачиваются? Вас же обманом выкинуть из дома пытаются. — Вы знаете про расписку?! Доктор Штерн меняется в лице, он отходит от окна, словно боится быть подслушанным. — Ваш отец просил меня свидетельствовать, что долг уплачен полностью и заёмные средства возвращены. Я был там, когда барон Корф и князь Долгорукий били по рукам. Но перед заседанием уездного суда по вашему делу меня встретила Марья Алексеевна, — Штерн бледнеет, его широкий лоб блестит испариной. — Видите ли, Владимир Иванович, покойный Пётр Михайлович ссудил и мне существенную сумму в час крайней нужды… — И если вы засвидетельствуете в суде, княгиня истребует долг к оплате. — Совершенно верно, долг и проценты, — Штерн шумно вздыхает. — Я буду бездомным, всё построено на её земле. Жена моя больна, старшие дети — медицинские студенты. Младший, Петруша, поступает в уездное училище. — Зачем вы рассказываете это мне? — Иван Иванович был моим добрым другом. Владимир едва сдерживается, чтобы не нагрубить. Доктор Штерн не раз спасал отца, лечил его больное сердце и натянутые нервы, пока его сын, терзающий это сердце и нервы, не удосужился быть рядом. Миша, недолго что-то обдумав, говорит: — Пусть празднуют пока. Пусть володеет и княжит их весёлая компания. Забалуев — ключ ко всему. Он подстрекает княгиню и творит тёмные дела в уезде. Вместе они помыкают исправником, купили судью, но я найду доказательства, — Репнин пребывает в своём охотничьем запале ретивого сыщика, но Корф не верит в счастливый исход. Слишком долго княгиня точила зубы на беспечного соседа. Это и его сыновья вина: он забывался, принимал всё как должное, считал себя выше хозяйственных забот и финансовых дрязг, закрывал глаза на очевидное. — Мишель, я возвращаюсь домой. Спасибо за интересный рассказ, Илья Петрович. Мой нижайший поклон Ольге Гавриловне. Он выходит, не подав руки. Мишель нагоняет его у коновязи с Громом. — Постой! Володя! — Что тебе? — Про Анну. Владимир гладит холёные бока Грома и насмешливо щурится: — Так ты обещаешь, Миш? — Это в твоём духе, устроить мне подобное представление. — Не веришь, что я отдам её без боя? Дело ведь не во мне. Князь Репнин не отвечает. Владимир думает о милой Натали, которой идёт уже двадцать второй год, об её прекрасной партии с Андреем Долгоруким, о князе Александре Александровиче, действительном статском советнике, служащим при посольстве в Неаполитанском королевстве, о смешливой, но сохранившей весь светский блеск и красоту княгине Екатерине Николаевне, дружной со статс-дамой Марией Дмитриевной Нессельроде. Он мог бы ещё долго перечислять все причины мучительного молчания своего друга, но что толку — Мишель, кажется, на всё уже решился. Анна Платонова не будет госпожой Репниной. C'est la vie. Владимир вскакивает в седло: — Не опоздай к Долгоруким! Поклон Елизавете Петровне и Софье Петровне не передаю, радею о твоей репутации. Но Натали — изволь кланяться. Он не хочет подсластить пилюлю, не говорит, как Анна тоскует без дурацких писем Репнина. Но в душе вместо злорадства растёт непонятное облегчение, будто он ненадолго обретает крылья. Он скачет во весь опор, не оглядываясь, к имению Корфов. За березняком, по границе с полем, конь несёт всадницу. Это Мирза. Владимир сразу узнаёт своего бывшего жеребца по чёрным подпалинам и задранному хвосту. Он узнает и молодую всадницу — без капора, с растрёпанными светлыми локонами — это старшая княжна Долгорукая. Издалека не разобрать слов, но Лиза исступлённо кричит, а Мирза несёт её к реке. Владимир понукает Грома и мчится по полю наперерез. Снег хлопьями валит с небес, и мир становится ещё белее.