Интермедия

После первого снегопада всегда наступает тишина, словно мир собирается заново из осколков себя прежнего — девственно-чистый, перерождённый и сияющий. Надёжный санный путь белеет вместо разбухшей царапины двугорской дороги. Вокруг бестолково слоняются дворовые люди, высунувшие нос наружу, испить свежего морозного воздуха после холодных туманов и серых дождей. Около конюшни детвора лепит снежки. Самый важный мальчишка, Егорка, недавно определённый Никитой в форейторы, катит по кругу большой белый шар для снежной бабы. Рядом шепчутся трегубовские девочки-подружки в ярких платках. Полина в новёхонькой душегрее, подбитой беличьим мехом, красуется у дверей конторского флигеля. Как ноет левое плечо! Угораздило же приложиться о парадную дверь самым глупейшим образом, когда все скачки остались позади. Повезло, что не вывихнута рука от внезапного урока вольтижировки. Повезло ухватиться у самой земли за болтающийся повод. Повезло успеть вскочить впереди дамского седла. Повезло, что Мирза не закусил трензель, а увяз в цепкой траве, полёгшей на берегу после первых морозов, и сразу присмирел. Лиза безвольно болталась позади, запутавшись в стремени и в своих длинных юбках. Бог знает, куда бы потащил девушку испуганный Мирза. Корф видел, как шеи ломали и на меньших аллюрах. Сейчас спасённой княжне Долгорукой немногим лучше. Она лежит на диване в большой гостиной Корфов, всё ещё пребывая в нервной горячке, под неусыпным попечением его дворни. — Почто баню-то нам сделал, — прикрикивает Варвара на истопника. — Вона и барышня уже стонут. Аня! Воды ещё надо принесть, смотри, как голубка губами-то двигает! Хорошенькая голова Лизы запрокинута на круглые диванные подушки с кисточками. На щеке — потемневший след от удара и несколько кровоподтёков: должно быть, её сильно хлестнула ветка, и в этом причина лихорадочного забытья. Анна подносит к её лицу то влажную губку, то нюхательные соли, но княжна только мечется на подушках, что-то шепчет и в беспамятстве закатывает глаза. Владимир снова смотрит на свежий санный путь вдоль подъездной аллеи, но дорога по-прежнему пуста. Неужто доктор Штерн изволит присутствовать на званом обеде в Середнёво? Святая простота! Настоящий заговор милейших соседей во главе с неуёмной княгиней. Все средства хороши, чтобы выкинуть молодого барона Корфа из собственного поместья. Он пытается различить шаги Анны во всеобщей кутерьме, её тихий шёпот над больной, но её присутствие в комнате незаметно. Как будто она умышленно обходит хозяина дома и делает это бесшумно. — Где Польку-то носит?! За смертью девку посылать. Сказала же в ледник спуститься и бежать обратно, — сердится Варя. — Я схожу за льдом, Варенька, — шелест накрахмаленных бумазейных юбок всё же доносится до его уха. Он заставляет себя не оглядываться, не смотреть ей вслед. — И скажи, чтобы Гришка свечи нёс, привык бездельем с Полькой маяться, пёс шелудивый! — сердобольная Варя охает, заметив ещё одну отметину затёкшей крови под виском Елизаветы Петровны. Добрая кухарка в вышитом повойнике, некрашеной рубахе и шерстяной понёве втихаря крестит молодую княжну, похожую на иностранку в своей бархатной амазонке с английским воротом. Потом снова крестит и причитает над ней скороговоркой молитву. Владимир отворачивается, возвращаясь к портьере, окну и белой, обновлённой дороге за обледенелым стеклом. В голубоватых сумерках по небу плывёт обглоданная краюшка луны. Первые звёзды рассыпаются над тёмной стеной леса, но от снега всё непривычно светло и празднично. Наконец-то Владимир замечает светлобородого и белобрысого богатыря верхом на старом Кречете. Это Никита. Владимир тотчас разворачивается на каблуках и спешит встречать на чёрное крыльцо. Едва Никитка, запыхавшийся и румяный до ушей, передаёт поводья подбежавшему мальчишке, как Владимир немедля допрашивает его: — Доктор Штерн в отъезде? — Так точно-с, — Никита мнёт шапку. На простом, добронравном лице кучера читается сомнение. — Что не так? Говори мне, Никита. — Они-с в Середнёво к княгине уехали, доктор наш вместе с докторицей, — Никита опускает глаза. — Шуму после вас больно много сделалось, барин. Барышню-с по всей округе середнёвские ищут. Видел, как становой в табор поскакал. Думают, что цыгане прячут. А в усадьбе-то веселье, бабы с мелюзгой перед воротами толпятся: говорят, конфекты и орехи выдавать будут. Факелы на пригорке устроены, чтоб далеко огни видать было. Ещё потешные заряды поджигать — ферверк, как на Масленицу. Владимир усмехается про себя: значит, пропажа Лизы не столь важна, если Марья Алексеевна не отменила сегодняшний приём. Хотелось бы послушать своими ушами елейные оправдания и попытки замять скандал. Неужто и назавтра у алтаря без невесты обойдутся? А что, если сбежать и обвенчаться с Лизой в трегубовской церкви? Эта шальная мысль неприятно обжигает его изнутри, словно он вдохнул весь запас нюхательных солей из флакончика Анны. — Вот что, Никита… Говоришь парень твой надёжный, которого в форейторы определили? — Егорка? По иному бы и не просил за него, барин. — Пусть берёт лошадку и скачет в Середнёво. Я дам записку, которую нужно передать лично в руки князю Репнину. Запомнишь? — А то мы Михал Саныча не опознаем. — Ни с кем прочим пусть и словом не обмолвится. Если князя не найдёт, пусть, не рассусоливая, назад скачет. Языком не болтает. Всё понял? — Да, барин. Чего не понять-то? Владимир не отпускает Никиту, продолжая буравить взглядом оштукатуренную стену и скамью, заваленную мётлами, коромыслами и вытащенными к холодам тулупами. Тот топчется, с сапог и короткой дублёной шубы в сени течёт растаявший снег, но отпроситься Никитка не решается. — Знаешь Редкодуб? — Ведьмин лес за болотом? Кто же его не знает, барин? Поди каждая девка погадать к Сычихе бегает, а сказывает, что клюкву добывать идёт. В долгих раздумьях Владимир молчит, вороша тёмную чёлку надо лбом, и всё же решается: — Поедешь в Редкодуб, отдашь записку ведьме и привезёшь её сюда. — А коли она не поедет, барин? — Поедет. Пошли, записку тебе напишу. В доме затишье — недобрый знак. Он быстро сочиняет две краткие записки на обрывке разлинованных учётных листов и отправляет двух своих гонцов в разные стороны. Надо было сразу послать за Андреем, но Корф почему-то перевёз бездыханную Лизу через реку к себе в имение. На парадном крыльце, в портике из четырёх колонн, стояла Анна, кутаясь в шаль, словно ждала их. Он прошёл мимо, неся свою несостоявшуюся невесту на руках, и резко толкнул левым плечом высокую дверь в переднюю. Анна, как тень, последовала за ним, без указаний принялась хлопотать над княжной, склонившись над бледным лицом и расправляя светлые локоны вокруг её лба. Она пододвинула ширму, присела рядом на стул, укрыла больную своей шалью и взяла за руку. Свет из высоких окон, из синих и зелёных витражных стёкол лился бесконечным лучистым потоком на непокрытые девичьи головы, точно Корф увидел библейскую картину одного из великих итальянцев. И вдруг, сам не зная отчего, показалось, помстилось, что обе девушки удивительно, по кровному, схожи: ростом, сложением, пшеничным золотом волос, только глаза у Анны чуть больше и темнее, а милый носик Лизы своенравно вздёрнут над пухлыми губами. Праведные сёстры Марфа и Мария, уверовавшие в Иисуса до креста, жены-мироносицы… Что за вульгарный мистицизм на него временами находит? Когда последний раз он брёл по вытоптанной тропинке к обедне? Кто сейчас служит в беленькой кругленькой церкви со скромным приделом? Отец Павел? Нет, всё это морок, тягостный сон. Разве фальшивка может быть похожа на княжну, на потомственную родовитую дворянку? Разве всё не постыдный обман — спектакль или маскарад, затеянный по барской прихоти? Но если не видно разницы, если стекляшка огранена лучше любого бриллианта… Или в каждом виден лишь божий свет, а пудовый камень в измученной душе — даже потухший и опалённй, как головня, может сиять вне сословий и рангов? Как и талант, любовь не ведает, в какой душе ей распускаться и цвести. Неужто есть только два пути: принять или навсегда, без сожалений, отринуть. Каким зельем он опоён, отравлен, заколдован, чтобы беспрестанно думать о ней? Зачем она смущает всех своей кроткой добротой и изящным совершенством? Зачем притворяется ангелом? Или он сам виноват? Это им движет слепая обида и ревность так и не выросшего мальчишки? Он смеётся над собой, встаёт с кресла, быстрыми шагами пересекает кабинет, сказочные арабески персидского ковра с лошадьми и оленями. Чутьё никогда не подводит — она снова стоит за дверью, не решаясь войти. Владимир смеряет её бестактным взглядом с головы до пят, нарочно пытаясь смутить. — Владимир, — Анна выдыхает, почти пропев его имя, но потом очень твёрдо и ясно произносит: — Елизавета Петровна заснула. Я полагаю, княжну нужно перенести наверх. Её туалет в плачевном состоянии… Она невероятно красивая сейчас: взволнованное бледное лицо озарено ясным светом блестящих глаз, лёгкий румянец выдаёт её волнение, мягкие тени под веками — усталость от всех страшных событий последних недель. Но она полна участия и милосердия, своей особенной душевный доброты, к которой он всегда тайно желал прикоснуться. Он призывает на помощь всю свою обычную иронию, пытаясь себя убедить, что Анна лишь примерила роль благодетельной сиделки. — Вы правы, — он решительно шагает вперёд, словно боясь, в темноте коридора между ними может произойти нечто неподобающее. — Комната уже натоплена и убрана. Мы с Варей приготовили синюю спальню. — Вы с Варей? — Владимир язвит и передразнивает, обгоняя Анну на верхних ступенях чуть грубее, чем сам того хотел. Зачем? Ведь он совершенно не сердится и благодарен за невольное самоуправство. Она на миг застывает позади, её рука скользит по перилам лестницы. Атласная туфелька с развязанной лентой не находит опоры, и Анна оступается, падает вниз. Он подхватывает её за талию, как раз вовремя, чтобы не пролететь кувырком два пролёта, не зашибиться и не расквасить нос. Слава Богу, цела! Сердце, подскочив к горлу, колотится молотом. Кровь шумит в ушах. Бум. Бум. Бум. Он больше ничего не слышит, прижимая Анну к себе, и чудом сохраняет равновесие. Её сердце тоже неудержимо колотится. Тук. Тук. Тук. Под домашним платьем не ощущается жёсткого корсета, только телесное тепло и мягкость плавных линий. Боже милосердный, она обеими руками держится за него, как за последнее спасение. Она пахнет летними сенями с перемороженными яблоками и камфорой из нюхательных солей. А если наклонить голову — коснёшься её затылка, её золотых волос, сегодня убранных в высокую причёску с черепаховым гребнем. Внизу, в гостиной, вполголоса бранятся Гришка с Варей, налаживая грядущий переезд Елизаветы Петровны в синюю спальню. Через распахнутые двери мерцают отсветы зажжённого камина. Проходит целая вечность или короткая минута? Он не знает, он не хочет её отпускать. Но Анна выплывает из его рук, плавно сходит на ступень ниже, не шелохнётся, а потом вдруг стремительно слетает вниз, как напуганная выстрелом горлица. Он оглушён и разочарован, словно испил из заколдованного источника и теперь уже никогда не напьётся обычной водой. Эта жажда будет терзать его всегда и везде. Он пускается следом, легко нагоняя её. Он мечтает о новом прикосновении ненароком, о биение её сердца под его рукой, но Анна оборачивается, и сладчайшему безумию конец: — Владимир Иванович… Глаза прячет. Ну же, посмотри на меня, трусиха. — Гриша старые носилки принёс из дядюшкиного полкового лазарета, — её щёки розовеют в волшебном мерцании камина и свечей. Это почти опьяняет. Он должен первым уйти от греха, от соблазна, от искушения. Он должен немедленно ретироваться, иначе не сможет отвечать за себя. — Что за вздор! Ещё уроните! Я сам перенесу княжну наверх. Владимир не узнаёт собственный голос, летящий со звоном откуда-то сверху. Как в детстве, когда он провалился в колодец и слышал над головой крики перепуганной дворни, скрип тележного колеса и собачий лай. Его вытащил слегой и верёвкой верный дядька Макарушка, и тут же бросился креститься, что барчук невредим. С тех пор Владимир десятой дорогой обходит колодцы, тёмно-синие на глубине и опасные, как её глаза. Комната, выбранная Анной в качестве лазарета Елизаветы Петровны, — это бывшая спальня его тётки: здесь всё осталось как прежде, ничего не поменялось за много лет. Кровать без балдахина, трёхногое трюмо, комод, старинный секретер с причудливыми ящичками и пеналами, бесконечно забавлявшие его мальчишкой. В изразцовой печке весело трещат поленья. Варя хлопочет, взбивая перину и подушки. Он осторожно кладёт Лизу меж них, ощущая жар от её рук и кожи. Она не просыпается, но к щекам медленно возвращаются краски жизни. Анна накладывает компресс. Она не спрашивает про приезд Штерна, должно быть, понимает всё сама. Он выходит из комнаты и спускается вниз ждать вестей. Минуты текут тягостно и медленно. Приедет ли Миша? Будет ли с ним Андрей? Но прежде хочется пить. Он зовёт Гришку и просит квасу. На дворе темно. Сумасшедший день далеко не кончен. Как ему быть со всем этим? Одно ясно — он не может жить как прежде под одной крышей с Анной. Как ему удавалось проделывать сей фокус много лет? Из-за бесконечных придирок? Из-за жестоких розыгрышей? Но она почти всегда побеждала, сохраняя маску хладнокровия и достоинства на лице. — Барин, — Варя стоит с крынкой кваса и стаканом, запотевшем от холода. Квас его любимый, малиновый. — Что тебе? — Вот принесла напиться, — Варя по-хозяйски выкладывает свою ношу на закусочном столе. — Только горло не застудите. — А где других носит? — Вы не серчайте, барин, — Варя смотрит на него лукаво, — у Никаши нашего спину разбило, не разогнуться. А Полька… Тьфу! Хоть с собаками её ищи! — А чай кто подавать будет? — он говорит строго, но смотрит на свою дородную кухарку с улыбкой. — Скоро шесть пробьёт. — Аннушка наша и подаст, ежели вы не против. Чего огород-то городить, Владимир Иванович. Часто они с батюшкой нашим, светлым человеком Иван Иванычем, так зимой вечеряли. Сидят вдвоём: Аннушка за самоваром, а он читает, читает. Заметёт бывало, седмицу никого нет. Потом Аннушкины именины, и к Рождеству поворотит, всё жить как-то веселее. Колядки ходят, к светлому празднику хлопоты, соседушки вдруг пожалуют. Владимир усмехается: — А раньше часто наезжала сюда княжна? — Пока вы в гошпитали были? Почитай каждый день прибегала с Аннушкой пошушукаться, да кто только сюда не ходил горе чужое разнюхивать… — Варя чуть мрачнеет, вспоминая его старое ранение. — Они-то с мамашей и папашей и на прошлое Рождество гостили. Аннушка развлекала, пела всем, а я такого гуся подала! На совесть получился. Князь меня нахваливал, знать бы, что потом помрёт. Все под Богом ходим. Меньшая-то Софья Петровна ещё юбочки короткие носила. Что за беда такая? Один за другим ведь ушли. А Елизавета Петровна вона как разукрашена бедняжка лежит, ох, не дал бы отец такому случиться! — Что ты болтаешь, Варвара? — от холода ломит затылок, но он пьёт ещё и ещё, большими глотками. — А то я не знаю, барин, как мужики баб поколачивают. Вона как. Что рабы грешные, что господа — всё одно в бабьей доле. — Она расшиблась о ветку, когда Мирза понёс. — Ох, барин, я за свой век таких чичей под глазом поболе вашего перевидала. Вона как раскрасило, видно, от души какой-то злодей приложил. Ведь тоненькая барышня, как не убил изувер ентот? Владимир молчит. Потом отставляет стакан и взбегает наверх. Он видит, как дверь синей спальни тихо открывается, в коридоре мелькает тень. Разливается жёлтое пятно дрожащего света. Анна, не затворив дверь, высоко поднимает свечу и видит его. Тёмно-синие глаза распахиваются от удивления: — Владимир Иванович? Как вы узнали? — Очнулась? Анна кивает, кутаясь в шаль, и отходит в темноту коридора, пропуская его: — Елизавета Петровна вас зовёт. Он не медлит ни минуты на пороге. Это страшно, как будто он задолжал слишком много, и теперь вовек не расплатиться. — Елизавета Петровна! Лиза полусидит на подушках, в одном из домашних платьев Анны. Её локоны расплелись и уложены в мягкую косу. Она смотрит на него жадно, испытующе, и ждёт пока он затворит дверь. — Вот ты какой. А я всё гадала, изменился ли. — Лиза. Я рад, что тебе лучше. Он подходит ближе и видит припухший в тепле след от удара у виска и около глазницы. — Я так скакала, так неслась, с ветром боролась, но только тебя почувствовала и повод отпустила. — Ты чуть не сломала шею, — он улыбается краем губ, словно речь идёт о былых детских шалостях: как заменить Андрюшины чернила молоком, выдавить из очков линзу и прожечь солнечным лучом письменный секретер Петра Михайловича. — Кто же седлает раскованого коня, да ещё и Мирзу? Лиза смущённо отводит взгляд. — Маменька меня заперла. Аким седлал того коня, что был в крайнем стойле, чтобы на глаза не попасться. Я хотела тебя увидеть. Почему ты забыл меня? Вот так. Прямолинейно и без церемоний всякий раз. Теперь он вынужден отойти подальше, повернуться спиной, взяться за холодные бока графина на трюмо, всем видом изображая, что хочет налить воды. — Прости, — ещё раз эхом, — прости меня. В темноте за окном снова идёт снег, но в комнате сухо и тепло, немного пахнет старой пылью. В печке трещат поленья, где-то под синими обоями скребётся мышь. Лиза смотрит на него с надеждой, она сразу же прощает. И от этого подлее всего. Почему это не она? — Лиза, — он протягивает ей стакан с водой. — Ты достойна самой большой, самой чистой и удивительной любви в целом свете, и я знаю, однажды ты повстречаешь такую любовь. Я желаю тебе счастья. Она выпрямляется на подушках, её глаза начинают блестеть. — Что ты говоришь? Разве я здесь не потому, что ты решил обвенчаться со мной? Владимир вздыхает. Он садится на выдвинутый стул, на котором, вероятно, Анна дежурила у постели больной. — Это было бы лучшим решением для меня. Но я не могу сделать тебя несчастной. — Я люблю тебя. Я всегда любила тебя. Она смотрит удивлённо, как ребёнок, узнавший, что это papa и maman кладут рождественские подарки под ёлку. — Я знаю. Я тоже, кажется, когда-то был влюблён в тебя. Её пальцы сжимают одеяло: — Кажется? Вам кажется? — Лиза, выслушай меня, — он хочет взять её за руку, но вместо этого встаёт и расхаживает по комнате. — Ты бы возненавидела меня, мои привычки, мои слабости, мою вспыльчивость и хандру — все мои недостатки, которые я скрывал от тебя, беспечно пытаясь вскружить твою голову. А главное, я бы смертельно ранил твою гордость. Я не хочу быть источником бедствий ещё одной прекрасной женщины. — Вы не любите меня? Хочется исчезнуть. Если ли бы он мог выпрыгнуть из этого окна, как в детстве, перелезть через карниз на капители галерейных колонн и скатиться с водосточной трубы, спрятанной в шпалерные розы. — Я думал, что смогу полюбить… — Боже мой, Владимир, перестаньте. Вы и без того растоптали меня, — слёзы катятся из её глаз, голос дрожит, но крепнет с каждым новым словом. — Все эти письма. Я писала вам каждый день, но вы не отвечали. Я молила маменьку вывезти нас в Петергоф, надеясь отыскать вас в полку. Какой стыд! А потом упрашивала Андрея, но вы избегали и его — своего давнего товарища. И вы здесь, в Трегубово, с самого Успенья, но мне пришлось седлать чужого коня и скакать по вашей земле, чтобы вы наконец-то заметили свою бедную соседку. Чем я оказалась плоха для вас? Он молчит. — Вы любили другую? Как они теперь похожи взглядом и наклоном головы, только глаза светлее и этот вздёрнутый носик, как у княгини. А ещё Лиза смотрит прямо и безжалостно, допытывается, разыскивая свою правду. Ей не знаком безмолвный поединок, где ты проиграешь, едва сбросив маску. — Да. Я люблю другую. — Уходите. Прошу вас, заложите коляску, мне нужно немедленно уехать. — Лиза… Елизавета Петровна, я полностью к вашим услугам, прикажете — сделаю. Но снова метёт. Вам нужен доктор. Вы были в беспамятстве несколько часов. — Как мило, Владимир Иванович, — она почти зло смотрит на него, но не успевает закончить. Дверь отворяется нараспашку. На пороге стоит ведьма. Ведьма с остриженной головой, в старомодном платье с круглыми рукавами, в шали и меховом капоте. В комнату врываются летние запахи шалфея, полыни и ромашки. Анна стоит за ведьмой, бледная, но, как всегда, спокойная. — Ступай, Володя, — ведьма обходит свою бывшую комнату и мягко кладёт руки ему на плечи. Он помнит этот жест, помнит эти чёрные кружевные митенки. — Хорошо вы здесь обустроились. Тепло-то как с мороза. Потом ведьма устремляет свой взгляд на Лизу: — Я помогу тебе, княжна. Авось, не впервой. Владимир ступает назад, наткнувшись на Анну. Она хочет поскорее убраться с его пути, но он жестом пресекает её бегство: — Мадемуазель, а вас я прошу следовать за мной. Тут одной сиделкой обойдутся. Владимир, широко шагая, идёт в кабинет, шарит там по столам, шкафам и секретерам, затем делает новый круг и спускается по тёмной лестнице. В библиотеке? Нет. Он снова проходит кругом по тёмному дому. Анна неслышно следует за ним со свечой. Только он не Данте, а праздный Вергилий. Наконец, он отыскивает бумагу в своей комнате у изголовья кровати. Анна ждёт его в коридоре, не переступая порога и ничего не спрашивая. Возможно, она сомневается, окончательно ли он сошёл с ума или просто много выпил, не отобедав. Что за чёрт, не может же он объясняться с девицей в своей спальне! — Пойдёмте! Та же гостиная. Те же огромные окна с цветными стёклами. Та же оттоманка. Тикают часы. Пылают малиновые угли в камине. Пустое кресло отца. Мамин столик для рукоделия. Турецкий ковёр, где Володя расставлял солдатиков и палил из игрушечных оловянных пушек. Он чертыхается и наливает себе щедрую порцию бренди. — Желаете, мадемуазель? Она вдруг согласно кивает и забирает бокал из его рук. Вот как. Ну что же, здесь есть ещё довольно. Бренди опаляет горло, но внутри медленно разливается тепло. Анна вслед за ним делает слишком большой глоток и кашляет. — Как вы знаете, дела с поместьем приняли совсем скверный оборот, — говорит Владимир. — Садитесь же, Анна, не стойте над душой. — Благодарю вас, — Анна машинально опускается на оттоманку и становится комично ниже его. Он тоже нетерпеливо садится, задев её юбки и тотчас пожалев об этом. — Я должен был сделать всё раньше, но чёрт возьми, это оказалось невозможным. — О чём вы, Владимир? Я совсем ничего не понимаю, тяжба окончательно проиграна? — Да. Возможно, есть небольшой шанс что-то сделать с достойным стряпчим или нанять столичного законника, но нужно найти деньги. Много денег. А я разжалован. Дед по матери оставил мне векселя. Отец говорил, что сумма небольшая. К чёрту это! Он вскакивает, доходит до камина, чтобы почувствовать жар огня и возвращается обратно. Анна смотрит на него с большим изумлением. Кажется, она прикончила весь свой бренди. Её щёки горят, а глаза влажно блестят от выпитого. — Вот бумага, вам нужно поторопиться справить в суде паспорт и можете жить, как пожелаете, здесь всё давно проклято, проиграно и забыто. Анна встаёт. Она оказывается прямо под его носом в новой благословенной нечаянной близости. Он всучает официальную бумагу самым небрежным образом и торопливо отходит, чтобы сделать глоток из бокала и унять своё сбрендившее сердце. — Вы освобождаете меня? — Да! Чёрт возьми, вы стали хуже видеть? Слёзы градом катятся по щекам, синие глаза становятся бездонными и хрустальными. Это не слёзы отчаяния или гнева. Впервые за много лет он видит её лицо таким открытым и счастливым, таким по-детски восхищённым и завороженным. Его губы невольно трогает улыбка. Анна медленно разворачивает и начинает читать: — Тут потемнело, словно сожжено, следы огня… — Случайно тушил свечку. Мне будут ещё экзамены? Анна вдруг делает шаг навстречу, бережно заложив бумагу в карман своего передника: — Но что будет с домом? Что будет с Трегубово, с Сосенками, с деревнями за лесом, с правым краем Середнёво — со всей вашей землёй? — Земля сменит хозяина и перестанет быть моей. Ну же, мадемуазель, вы читали Адама Смита, Тюрго и Бог весть какие ещё вольтерьянские книги в библиотеке отца. — А как же ваши люди, как же весь… — слёзы просыхают на раскрасневшемся лице. Она обхватывает себя руками и снова шагает к нему. — Люди останутся и будут жить в этом доме, а мне судьба уехать, — Владимир вынужден пятится. От камина волнами идёт жар. Оттого ему не по себе, ворот рубашки душит. — Как же так? Что будет с ними? Что будет с вами? Тут Анна останавливается, по привычке качнувшись на мысках туфель, и начинает бойко размышлять вслух: — В прошлую опись Марья Алексеевна разгневалась на крестьян из Савельцева, всех переписали в дворовые, избы отобрали, скот угнали… Даже Иван Иванович не помог, так и работают хуже тягловых лошадей на каторге. А кто жаловался пробовал, в рекруты взяли. Что же теперь будет? Она прижимает ладонь ко рту, словно не хочет договаривать. Княгиня Долгорукая известна своими экономическими манёврами во всём уезде: оброчных крестьян у неё почти нет, все заняты на барщине, а дворня содержится сурово, как в казарме. Сия коммерческая смекалка и привычка скупать, сутяжничать за каждый клочок земли и копейку, по мнению болтливых соседей, и превратили Марью Алексеевну в самую богатую помещицу округи. Отец, вольнодумствующий в славные Александровские годы, к крестьянам относился по-другому. И разве не в том причина нынешнего банкротства? — Вы вернёте себе имение? — Анна стоит так близко, что он снова ощущает запах камфоры. Если он сделает ещё один шаг назад, то подожжёт фалды собственного сюртука в камине. Владимир с усмешкой уворачивается и пожимает плечами, направляясь к пузатой бутылке бренди. — Дерзну предположить, что это невозможно, мадемуазель. Партия проиграна. Спектакль окончен. Анна долго смотрит на ковёр, качает головой, точно не верит своим ушам, и снова настигает Владимира у буфетного столика как маленькая негодующая эриния: — Как вы можете всё оставить? Всё бросить? Дядюшка убит, вероятно, из-за чужой неуёмной корысти, и его убийцы теперь могут торжествовать? — Не смей меня обвинять! — он моментально свирепеет, развернувшись и оказавшись в опасной близости от её лица. — Дражайший дядюшка пошёл по миру из-за твоих талантов, театров, итальянских учителей пения. Ты ослепила его! — Владимир, — Анна тяжело сглатывает. — Разве не время сейчас забыть старые распри? Вам надо вернуть дом. Коли правду говорят, и княгиня отдаёт за Лизой ваше имение не лучше ли… Он обрывает её громким хохотом и залпом осушает второй бокал: — Что я слышу, мадемуазель? Вы предлагаете мне стать мерзавцем и жениться на Лизе из-за возможного приданого. О, женщины умеют быть безжалостными к другим женщинам, даже вы не избежали напасти. Впрочем, всё пустое. Сыграть мерзавца ради дедовых ковров и сабель я, увы, не смог. Пусть пропадают пропадом. Владимир вдруг останавливается посреди комнаты. Прямо сейчас он лжёт. Будь наверху любая другая девица, хотя бы глупая купеческая дочь или престарелая метресса, он добился бы согласия всеми правдами и неправдами. Он смог бы обвенчаться хоть с дьяволицей ради отцовского жёлтого дома с мезонином, колоннами и портиком, ради неупокоенных призраков, роящихся в темноте. Но заплатить за все свои ошибки несчастьем Лизы? Он не злодей и не чудовище, как выдумывает себе эта мадемуазель. Он резко разворачивается на каблуках: — А ты? Чего ты ждёшь? Анна молчит и снова смотрит себе под ноги, на ковёр, будто не понимает вопроса. Тогда он обходит её кругом и заглядывает в лицо. Трусиха горько плачет. Зачем? — Князь Репнин скоро будет здесь, или ты желаешь выбрать себе других покровителей? Времени на упаковку твоих шляпок в обрез. Я могу написать Сергей Степановичу… — Владимир пьянее, чем ожидал, он склоняется к её лицу, залитому слезами, и по-дурацки усмехается. Анна с неожиданной силой отталкивает его. Пошатнувшись, он оступается, проклятая нога заплетается о бахрому ковра. Он хватает Анну за плечо, и вместе они оказываются на полу. Её юбки оседают под ним как надутые паруса фрегата. Он снова чувствует, что осязает её всю целиком, до мельчайшей складки на платье, до каждого стежка в её сером домотканом переднике с бисерный кошельком для шитья. Он не пропускает ни одного вздоха, ни одного взмаха мокрых ресниц, ни одного движения сжатых губ. Они проваливаются в бездну в том самом месте, перед камином, где Володя играл в солдатики, а Аня важно сидела в коротеньком платье, и вела его битвам счёт. Потом всё изменится. В то первое Рождество они были очень одиноки и очень дружны. Так близко и так далеко. Ничего не воротить назад и не исправить. Анна принадлежит не ему. Зачем сейчас она рядом? Он боится вздохнуть, ненароком пошевелиться и не отрывает взгляда от её губ. Она тоже смотрит на него, словно хочет затянуть в омут, на самое синее дно колодца. Или это он никак не может её отпустить? Она поднимает руки и обхватывает тёплыми ладонями его лицо. Что-то мокрое капает на её щёку. Их слёзы перемешиваются и скатываются по виску за уши, в растрёпанные светлые волосы Анны. Должно быть, он безобразно пьян. Он склоняется и накрывает её губы своими губами. Дно у пропасти мягкое и пахнет вездесущей камфорой. Анна не отстраняется и не делает попыток сбежать, словно целовать своего вечного недруга — самая естественная вещь на свете. Кто-то может посмеяться над Владимиром Корфом сейчас, но он бы до смерти сожалел, если бы так и не понял, что она не застывшая вода колодца, а живой бегущий родник. Наконец, они отрываются друг от друга. Владимир поднимается первым и подаёт ей руку. Анна дрожит всем телом, её глаза лихорадочно горят. Она смотрит на него неотрывно, взволнованно. — Я отпускаю вас, Анна. Будьте счастливы хотя бы вы. И забудьте об этом доме. Она мотает головой, как шарнирная кукла, а потом тихо шепчет: — Вы сдались. Вы капитулировали. Вы опять убегаете, как тогда на Кавказ. Вы… Вы… — Анна обводит взглядом полукруглую гостиную, словно хочет найти там нужные слова. — Вы боитесь! Теперь она почти кричит и, взметнув юбки, кидается к камину. Прежде, чем он мог понять её и остановить, Анна бросает гербовою бумагу с печатями, один раз едва не сожжённую, в раскалённые докрасна угли. В миг вспыхнувшее пламя освещает её лицо, опять бледное и залитое слезами. — Что ты наделала! Аня! Аня! Он хватается за кочергу, но всё тщетно. Серый пепел рассыпается, как тонкие лепестки цветка. Он трясёт её за плечи, пытается заглянуть в крепко зажмуренные глаза. Что же ты наделала… Часы отбивают шесть, он слышит шум и лай собак на улице. Анна берёт его за руку, как заблудившегося мальчишку. Она всегда любила возиться с ребятнёй на чёрной кухне, а он считал это новой ролью, и никто не знал, чего же на самом деле она хотела. Стучат. В парадную дверь стучат, но никто из них не шевелится. Анна смотрит на него, будто он глупый и непонятливый ребёнок: — Верни меня. Целая кавалькада всадников с факелами выстраивается у крыльца с портиком. Урядник, становой пристав, исправник — весь участок полиции здесь. Громоздкий дормез Долгоруких всё ещё катится вдалеке на полозьях, гремит бубенцами четвёрка лошадей. Но Корф ничего не слышит, он смотрит в самые синие на всём белом свете глаза, и они нежно глядят на него в ответ.