Кантилена

Катится по блюдечку колечко, звякает и останавливается. Скудное свечное пламя мерцает в путанице длинных расплетённых кос. Девичьи головы почти соприкасаются лбами в тесном кружке. Пахнет особой банной сыростью, мыльным порошком и дубовыми вениками. Анна ни жива, ни мертва от страха, но не шевелится, точно её приковали к стене. Она следит за гаданием, но боится заглянуть в бесконечный коридор из двух настольных зеркал и горящей свечки. Глаша рядом беззвучно шевелит губами и крестится. — Давай, Поленька! — просит она в сильном волнении, прикусывая кончик своей тонкой косицы. — Мой черёд гадать на колечко. Полина зажимает двумя пальцами крепкую суровую нитку, с явным неудовольствием продевает её в венчальное кольцо старой ключницы Акулины, а потом топит всё на дне глубокой глиняной плошки, заполненной водой. Нитка, намокнув, всплывает. Полина поднимает за нитку кольцо и раскачивает его маятником. — Глашку нашу к зиме просватают? Пошлют ли из Слободы сватов? — вопрошает Полина нарочно тихим замогильным голосом. Колечко колеблется, шатаясь, и вдруг описывает над плошкой полный круг. — Неужто?! — вскрикивает Глаша, смотрит в восторге на Анну и зажимает рот рукой. — Просватают ведь, девоньки?! Полина хмурится и наклоняется к скамейке с зеркальцами, тайком принесёнными из господских комнат специально для гаданий. Анна мельком заглядывает в отражение, но видит только себя. Волосы девушек перемешиваются, расплетенная коса Полины рассыпается по плечам, Анна отшатывается от неё, прижимаясь к неровной бревенчатой стене, и незаметно крестится. Коли банник рассердится, он явит себя и кипятком брызнет. Страшно подумать — выскочит голый, маленький, лохматый злой дух — дед-банник, облепленный дубовыми листьями от сухих веников. Пламя на фитильке шипит, не разгорается, хотя июньская ночь и без свечей светла. На Ивана Купалу выпадает самая маковка лета. Полина отворачивается от зеркал и снова гадает на колечко: — А меня, Аполлинарию, просватают к Рождеству? Нитка натягивается, кольцо, качнувшись в одну сторону, замирает ровно посередине. — Вот ведь… — вздыхает Глаша. — Не каркай, дурища ты несусветная. Хороший мне знак выпал, — перебивает Полина. Она поднимает свои недовольные, полные досады глаза и сердито обводит взглядом своих товарок. Анна выпрямляется, безмолвно ругая себя, что поддалась на уговоры девушек, пришла ночью в баню погадать, да ещё зеркальце своё принесла — подарок синьора Баральи из Венеции. Ох, стыд какой, если узнает о подобной глупости Иван Иванович, а уж если — Владимир Иванович, скучающий в поместье четвёртый день отпуска, то самый страшный банник добреньким дедушкой покажется… — Ну, а нашу Аннушку отыщет ли суженый-ряженый? — зло шипит Полина, загадывая над водой в третий раз. Колечко раскачивается на нитке, описывает по широкой дуге круг и со звоном падает на донышко плошки. — Чудно́ как, Аннушка, ничего по кольцу не понять, — причитает Глаша. — Не будет у неё суженого: ни богатого, ни бедного, ни вдовца, ни холостеца, — Полина с насмешкой смотрит на Анну. — Устала я вам гадать. Спать пойду. В ближайшей роще заливается малиновка, поёт в овраге соловьиное семейство. Анна ничего не отвечает, она знает давно, без всякой нечистой силы, что никогда не выйдет замуж, её судьба — стать актрисой, блистать на сцене и посвятить свою жизнь искусству, к добру это или к худу. — Какая из тебя, Полька, гадалка! Смех один, а не зелёные Святки, — говорит новенькая Матрёнка, взятая из Середнёва в горничные и белошвейки в конце зимы. Полина с тех самых пор с Матрёнкой соперничает, схлестнувшись за звание самой смелой и бойкой девушки в Трегубове. А ещё Матрёнка чудесно поёт, и Анна, когда выдастся лишняя минутка, приходит в девичьи сени со своим шитьём послушать в грустные Матрёнкины песни за работой, запомнить простонародный мотив и нехитрые слова. — Больно ты знаешь, как надо гадать, вражинкина дочь. Матрёнка поводит круглыми, наливными плечами и под восхищённый шепот товарок приоткрывает дверь из парилки в тёмный предбанник. А потом ловко задирает подол своего сарафана, пятится и выставляет оголённые белые бёдра наружу, в дверную щель. Какой девичий визг поднимается! Анна с удивлением обнаруживает, что вместе со всеми визжит, забившись в уголок и опрокинув на скамье оба зеркальца. Девки в диком гомоне, с задранными подолами и рубахами по очереди подскакивают к двери. — Кого банник схватит под задок мохнатой рукой, ту и просватают, — звонко напутствует Матрёнка, — а кому подморозит передок холодком, той со злым мужем маяться! А кого не пощупает, значит, в вековухах помирать! — Ой! Холодно! — Да кто же водою меня паскудою обрызгал?! — Ай, глаза-то горят в углу, глаза! — Нечистый за ляжку цапнул! — С нами Крёстная сила! Девки с воплями и смехом разбегаются из бани. Свеча гаснет, и Анна остаётся в тёмном углу одна. Она в ужасе кидается наружу, боясь, что Полина, как уже бывало, в шутку запрёт дверь парилки и оставит её наедине с рассерженным банником. Всякий знает, что злой банник может, приняв человеческий облик, придушить печным угаром или запарить так сильно, что слезет кожа. Анна, подхватив своё серебряное зеркальце, бежит, почти не касаясь земли, летит через прачечную службу, по тропинке минует луг, сбивая с высокой травы росу, и оказывается на реке, у купальни, до нитки мокрая и напуганная до полусмерти. Но белая ночь приятна и благостна. Полночное солнышко не закатывается далеко за горизонт, звёзды еле видны на сумеречном небе, прозрачный месяц восходит над тихой рекой. Птицы наперебой поют по оврагам и рощам, словно поторапливают, словно напоминают, как коротко северное лето, как быстро проходят погожие тёплые дни. Анна спускается к воде. Рыбы подплывают к поверхности и оставляют расходящиеся круги. Одна шальная, глупая мысль не покидает её голову, не даёт покоя. Анна возвращается бегом на спящий луг, ищет цветы да травы для купальского русалочьего венка: васильки, колокольчики, закрывшиеся на ночь, ромашки, заячью капусту, ярко-лиловые стрельчатые цветы плакуна, двухцветные башмачки бутонов Ивана-да-Марьи. Венок набирается и сплетается быстро, Анна для верности скрепляет цветы и стебли своими лентами. Волосы рассыпаются по плечам, расходятся ниже талии освобождёнными волнами. Огонёк бы зажечь, чтобы увидеть, куда её веночек по речке поплывёт, но и без свечки для гадания будет довольно. Анна придерживает юбку, заходит по колени в воду, не успевшую остыть от дневной жары, и с поклоном отдаёт свой венок реке. Так и хочется запеть одну из протяжных песен Матрёнки, но Анна слышит рядом всплеск и шумное дыхание какого-то животного. Венок меж тем благополучно выплывает и тянется за течением, к журчащей воде за развалинами мельницы. Анна оборачивается к берегу и видит перед собой чёрного как смоль коня. Она напугана, но смотрит завороженно: чёрный конь бредёт между ив и осоки, ступает копытами по мелководью, точно сам водяной принял обличье божьей твари. Сейчас бесы с развалин мельницы заманят девку в омут, утопят, поволокут на дно к самому речному дьяволу. — Мирза! Ш-ш-ш-ш! Не балуй! Конь резвится, плещется в воде и отзывается своему хозяину громким ржанием. Владимир в одной рубахе, тоже выходит на берег и поднимает руку, чтобы забрать лошадиные поводья с ивовых ветвей. В сумеречном свете хорошо заметно, как капли влаги стекают по его шее, скатываются за расстёгнутый ворот и без того мокрой насквозь рубахи. Анна видит, как играют мышечные тяжи и жилы на его широких плечах, как дёргается кадык на сильной шее. Венок с колокольчиками и ромашками, как маленький плот, проплывает мимо его босых ног и тонет, так и не выбравшись из купальни. Анна опрометью бежит к поместью, забыв на берегу своё зеркальце и сброшенные туфельки. Она мечется по постели, ставшей вмиг жёсткой и тесной, всё вокруг заливает стоячая зелёная вода, и сильная рука хватает её за голые ноги, тащит в страшный мельничный омут за запрудой, в гости к чёрному коню… — Аня! Аня! А ну-ка подымайся! Светает давно. Сон медленно уходит, оставляя её тело в странном горячечном томлении. Хочется закрыть глаза, ухватиться за красочные обрывки далёкого видения. Тем летом она сразу решила, что ночное купание молодого барина ей приснилось, но кто-то оставил зеркальце и туфельки, перепачканные тиной и речным песком, на подоконнике классной комнаты, где Анна все летние дни упражнялась вокалом с синьором Баральи. А сейчас не кончается зима в заколдованной дубраве. Хмурое, неприветливое утро не торопится развеять тьму, вступить в законные права после долгой ночи. В избушке Сычихи горит светец. Варя возится у стола, затевая самовар с угощением. За окошком из низких свинцовых туч на землю сыплется снег: снежинки кружатся в сиреневой мгле, прилипают к толстостенному мутному стеклу, тают от печного тепла и застывают причудливыми ледяными узорами. Анна встаёт, охая от неосторожного движения. Кожа на её спине натягивается и позорная отметина ноет. Пять дней прошло, а всё будто далеко было: глаза княгини, горящие ненавистным пламенем, свист хлыста в воздухе, а потом… Нет, Анна вспоминает не боль, не ярость, не унижение — Владимир склоняет гордую темноволосую голову и падает на колени перед ней, перед Анной. Сон или явь? Леший голову морочит? Анна больно щиплет себя за руку и заплетает волосы, укладывает косу на затылке тяжёлым узлом, надевает вычищенное и как следует ушитое бумазейное платье. На спине лифа положены лишние стяжки и складки — её недавняя работа. В яви, значит, всё было. Анна повязывает передник и спешит к Варе. Платье теперь тесновато с боков на кухне вертеться, но дышать можно. — Доброе утро, Варенька, — говорит Анна, усаживаясь на единственный свободный стул. На другом сидит Варвара и перебирает какую-то крупу, похожую на чечевицу. — Проснулась? Стонала ты во сне, голубка моя. Я уж молитву сотворила, водой брызнула. Кто тебя измучил? — Всё хорошо, ничего не болит, — она слегка краснеет, вспоминая яркий сон, от которого в груди до сих пор жарко и трепетно. — А ты что задумала? — Похлёбку, не Бог весть что. Варя со вздохом равняет чечевицу на чистом полотенце: привезённые съестные запасы закончились ещё вчера. Козочка зимой почти не доится, а яйца несушек Анна собирала два раза, но не нашла и с полдюжины. Так вчера пришлось лечь спать, напившись пустого чая. — Нехорошо мне баклуши бить, люди, почитай, который день в застольной не накормлены. Хлеба с просвирами не пеклись. Так ведь и пост начнётся, а мы ещё скоромного не едали. Никитка бы, охламон, заявился, сказал бы почто барин своей кухарке сидеть в лесу велит. — Владимир Иванович, наверное, по делам в Петербург уехал. Варвара качает головой, потом сгребает чечевицу в котелок и пристально смотрит на Анну. — Ишь ты, по делам. А ты, Аня, поди, знаешь, что у него за дела таковские? — Михаил Александрович сказал, что апелляцию рассматривать будут, — Анна нарочно берёт луковицу побольше из кулька, подвешенного над столом, и медленно снимает золотую шелуху на расписной досочке. — Пепеляцию? Тьфу! Язык с вами сломаешь. — Прошение на высочайшее имя, Варенька, чтобы в поместье княгиня больше не хозяйничала. — Вот это уже дело! — одобряет кухарка. Она гремит у большой бадьи ковшами с водой. В избушке Сычихи нет колодца, за водой нужно спускаться в овраг, к ручью под пригорок. Анна два раза приносила воду в ведёрках и сбегала бы ещё, да Варвара сердилась, что потемну девкам нельзя в глухом лесу разгуливать. — Стало быть, опять мы души баронские? Анна отчего-то краснеет, мельчит ножом свой лук. — А ты вот скажи мне лучше, егоза, правда аль нет, что батюшка наш, покойный Иван Иваныч, оставил тебе отпускную бумагу? Не в силах говорить, Анна кивает. Ядрёный луковый запах щиплет нос. Она чихает. — И куда же ты ту бумагу подевала? Отчего с барином нашим вольная, как была, не ушла? На углях в сковороде шкворчит жир. Анна высыпает к нему лук и прячется от мудрых глаз Варвары у печного шестка. Она вспоминает гербовую бумагу в девяносто копеек, за секунды объятую синим пламенем: её именная вольная, ярко вспыхнув, сгорела до серого пепла. — Так не брехала мне Полька? Ох, Аня… — Полина? Откуда она взяла? — А то сама не знаешь, кто у нас мастерица подслушивать да приглядывать. Удушающий жар поднимается от пят до макушки. Руки потеют, а во рту становится сухо: Полина видела её отчаянно глупую выходку в большой гостиной Корфов. И потому после Карл Модестович смотрел так нагло и по-хозяйски. Вот как. У всякого поступка свои последствия. Но к чему жалеть себя после того, как дело сделано, и ничего назад не воротишь: это была её воля, её опрометчивый поступок, первый шаг её обретённой свободы. — Не хотела я с тобой прощаться, Варенька, — еле слышно произносит Анна. — Не осталось у меня другого выбора перед Владимиром Ивановичем. Я должна была… — Ох, девонька, девонька, — Варвара улыбается. — Из-за Владимира Ивановича, поди, и сейчас ревёшь? — От лука! — плачет Анна, вытирая глаза, отчего они горят ещё сильнее. — Лук твой злой! — Ну полно тебе, всё успокоится. Владимир Иванович сам меня на сани посадил, говорил тебя беречь, не пускать никуда. Кому сказать, кухарки уж скоро седмицу на кухне не видно. За всю жизнь столько не бездельничала. Чечевицу ссыпают в горшок, заправляют солью и луком, сажают своим чередом в печь. Разговор продолжается. — Так и велел — никуда меня не пускать? — Анна опускается на скамейку подле Варвары, обнимает, ластится как несмышлёный котёнок, кладёт светлую голову на большое кухаркино плечо. — Так и сказал, Варенька? Она смеётся: — Особенная ты для него. Выросли ведь вместе, батюшку Иван Иваныча вместе схоронили. Как ни крути, Аня, всё на то получается. Уж никак тебе наш барин понравился? А всё по князю вздыхала. Понравился… Ах, если бы это было так просто, как в словах Вари или в весёлых девичьих гаданиях. Анна любит. Мучительно любит. Единственная мысль о Владимире Корфе переворачивает её душу вверх дном, лишает сна, преследует, влечёт в неясных желаниях, неодолимо сжигает и томит. И слёзы, невыплаканные за всю жизнь, закипают на её глазах от непонятной обиды и тщания. Как такое приключилось с благовоспитанной и безукоризненной, сдержанной и строгой, одним словом, образцовой воспитанницей Ивана Ивановича? Она подвела своего воспитателя: даже помыслить страшно, но мадемуазель Платонова не актриса, не меццо-сопрано, не благодарная ученица. Она целиком есть одно немыслимое, невыносимое, невысказанное вслух чувство — запретная любовь к его сыну, молодому барону Корфу, и ничего другого не осталось, всё сгинуло, а может, никогда и не было, словно снег растаял, и вешняя вода унесла. Ничего ей не нужно боле — только невозможное. Владимир не знал, что никакая вольная не освободит её от задавленных чувств к нему, таких невозможных и таких привычных. — Варенька, как ты замуж выходила? — Как все, голубка моя, как все. Сказывала ведь. Они собирают на стол самовар, достают чашки. Во дворе давно светло, тучи на востоке алеют нежным румянцем взошедшего солнца. Новый зимний день разгорается. Они поздно завтракают, чаёвничают, как всегда, за неспешными беседами. — Быстро меня сговорили, Аня. Крупная я была, что кровь с молоком, рослая, как Матрёнка наша али Полька, все свахи заглядывались, едва рубаху пачкать начала, — Варя дует на блюдце, её широкое доброе лицо делается задумчивым и серьёзным. — Оглянуться не успела, как в баню повели косу расплетать, петь и плакать с подруженьками. Свадебку сыграли на Красную горку, да на другой день свекровушка уже разбудила чуть свет и отправила на пашню работать. Тиша мой был третьим сыном, постарше меня, да молчаливый, безответный. Так и жилось мне — что у батюшки, что при муже — одни заботы, одни радости и горести. А потом забрали Тишу на заработки, увели по оброку. Я-то потяжелеть брюхом успела, ползла на коленях перед свёкром, убивалася. Как ведала, что жизни теперь не будет, что сгинет мой Тишка в дорожной пыли, никогда больше не воротится. Таким его и запомнила. Говорил мне: Не висни, жена, уймись, мать с отцом слушай». Родила я до срока, еле покрестить сыночка успели. Свёкр снёс его на погост в сосновых досках и крестильной рубашонке, что сама я пошила и в гроб положила. Слабый вышел мой Тимофей Тимофеевич, как котёночек, едва пискнул и сразу в баньке посерел, не отогрели. А через год добрые люди прислали из города весточку, что Тишу на земляных работах задавило. Так и настала мне совсем чёрная жизнь. Свёкр мой, упокой Господь его душу, тогда хоть и в летах был, но греховодник по женскому полу. Увидал, что во вдовах я запечалилась, так повадился меня зажимать по углам, под рубаху лазить. Ну, подумала я, то ли насмерть забьёт, то ли грехом погубит. Я к свекрови в ноги кинулась, упросила меня бурмистру нашему сговорить на хозяйство, а тот уж меня в господский дом пристроил, в девичью поначалу, а потом в людскую кухню. Хозяйка моя, старая полковница Кунце, померли вскорости, а нас распродали кого куда. — Как же тебя продали, Варенька? — Да так и продали, голубка. По головам посчитали, посадили в обоз да в Москву привезли, в большой дом князей Мещерских. Там я барышень и увидела: обе высокие и стройные, как два тополя. Вера Сергеевна, младшая, посветлее казалась, а Надежда Сергеевна — что цыганка в таборе. Обе писаные красавицы. Старый барин норов крутой не прятал, деньги любил и собак разводил, Пасху на сто лет в уме рассчитывал. Дом наш был большой, деревянный, всё по старому укладу: повар для господ — француз, а для челяди я кашеварила. Барышни сбегут ко мне от своей мамзели с бородавкой: то орехов попросят, то крему, то квасу, то ягодного щербету. А я, хоть и бабой уже была, с поваром путалась, только по летам с ними, озорницами, почти что равная: придут мне пощебечут, посмеются, пока ключница не нагрянет. Потом Москва-то погорела, всё добро пропало господское, службы деревянные, садов сколько погибло! Иван Иванович, батюшка наш, ездил в дом старого князя, не было воскресенья, чтобы после обедни у нас за столом не сидел. Все говорили, старшую княжну он за себя просил, да так вышло, что оказалась она большому человеку с детства просватана. Старый князь разгневался, кричал, что Верочку ославят, опозорят, раз без невесты Корф из Москвы уедет. Иван Иванович тоже рассердился, в тот же день на коне прискакал, в медалях и орденах, и тихая барышня моя вдруг баронессою стала. Меня пожаловали по сговору в приданое, до сих пор Бога благодарить не устану. — А Сычиха? — Анна широко раскрывает глаза и тотчас спохватывается: — То есть, как же Надежда Сергеевна? — Муж, венчанное её нещечко, лихо жил, да лихим помер. Все деньги спустил, долгов наделал и в бреду застрелился. Болтали, жену в кровь бил, но то я не ведаю. Когда она возвратилась, Владимир Иванович уже на ножках бегал. Измучилась тогда моя бедная барыня, но любимую сестру на улицу погнать не могла. Уже тихая хвороба от неё не отставала. Так все втроём и жили, не было меж ними ничего недозволенного. Сама знаешь, дворня всё видит: девки любопытные везде нос суют. Почто хлеб не ешь, чай не пьёшь? Ушами греешься? — Как же она в глухом лесу оказалась? — По-каковски! Не моё дело, Аня, да и не твоё. Анна долго молчит после чая, расхаживая по избушке. Сколько она себя помнит, никто не рассказывал, что лесная ведьма приходилась баронам Корфам родственницей. О Сычихе по сию пору много болтают в округе, деревенские девушки приходят в Редкодуб за монетку погадать, старики — зубы и спину зашептать, бабы — пупок младенцу заговорить. Иван Иванович никогда не упоминал о графине Закревской, хотя в поместье было заведено собирать в избушку провизию и подвоз дров. Анна думала, это благодарность за лекарское ремесло одинокой травницы. Иногда Сычиху звали в гости погадать отчаянные уездные барышни, но Анна никогда в том не участвовала и впервые за много лет увидела ведьму на отпевании дядюшки. Кем бы ни была графиня Закревская, она горько плакала у гроба, убивалась, не стесняясь своих рыданий. Выходит, они всю жизнь любили друг друга, но не могли быть вместе? Отчего же тогда Владимир с ней холоден и строг? Отчего теперь он позволяет жить родной тётке в лесной избушке? Княгиня кричала, что Сычиха сумасшедшая, но разве есть вера её жестоким словам? — Марья Алексеевна Сычиху боится… — Подружками они были. Почитай, в одной церкви крестились, в одном околотке выросли, пансионы вместе кончали. Пока Петр Михайлович жениховался к одной, Иван Иванович заприметил другую. А вона как обернулось. Выходит, Анне не показалось. Чем ближе к закату, тем длиннее вырастают тени. Вот почему в портретной галерее так тяжело дышится, вот почему в каждую годовщину смерти баронессы дом становится похож на склеп. — Я сбегаю на реку за водой, Варенька? — Куда нам ещё воды? Прошлую не извели покамест. — Ну Варенька, ну миленькая, ну не сердись. Что мне здесь взаперти делать? Платье починила, козочке сено дала. — Вона книжки читай, егоза. Цельный шкап пропадает. Анна улыбается. Снежный день за окном манит на улицу. Можно снова заглянуть к козочке, можно забраться по охотничьей тропинке на опушку и разглядеть с холма крест церкви в Трегубово, а если погода ясная — увидеть высокую середнёвскую колокольню. Вокруг тына петляют заячьи да лисьи следы. У ворот стоит, не осыпается красавица-рябина с алыми ягодами — подарками для снегирей и свиристелей. — Бог с тобой, девка! Ступай. Только смотри мне, не застудись. Стерпев благодарную ласку, Варя недовольно начинает прибираться. В избе чисто, но трудолюбивой кухарке нечем занять себя. Анна уже не гадает, сколько ещё им оставаться у Сычихи в гостях. Она не ждёт с замиранием сердца перезвона бубенцов на санях, запряжённых тройкой, она не прислушивается к звукам леса, стараясь узнать топот лошадиных копыт верхового всадника. Она больше не боится далёкого волчьего воя и крика белой неясыти. Дни сменяют друг друга, застывшие и похожие, словно осенние листья, вмёрзшие в речной лёд. Таков закон деревенской жизни — всё повторяется, вертится в вечном солнечном круге, как сброшенное с горы горящее колесо. Анна идёт по скрипучему снегу, щёки прихватывает небольшой мороз. На ветвистых дубах и орешниках покоятся пушистые белые шапки. Всё похоже на сказку. Небо сливается с землёй, и не разобрать, где облака и равнины, где верх и низ. Лесная речка укутана снегом, но в заповедном месте, родник бьёт из-под холма, слышно весёлое журчание воды и птичий гомон. Анна усаживается на валун и долго смотрит на спящую дубраву. Мысли её беспрестанно возвращаются к графине Закревской, которая живёт здесь отшельницей много лет, откликается на странное прозвище, и не хочет знать иной доли. Ноги подмерзают. Анна обходит валун, поднимается на холм, возвращается в овраг, вытряхивает на полянке хлебные крошки, припасённые для птиц, а потом достаёт из-за пазухи своё недавно обретённое сокровище. В груди теплеет, сердце сжимается и бьётся быстрей, губы отчего-то сами собой расплываются в улыбке. Её секрет, её маленькая тайна от всего мира. Она никогда не сознается в своей слабости, не расскажет никому, даже Вареньке. Сумасбродная выходка, чистое безрассудство, но разве можно иначе любить его? Осмелиться ждать в череде бесконечных дней, похожих друг на друга, зимних и кристально-чистых? Анна аккуратно разворачивает серый шейный платок. Ей пришлось хорошенько постирать, но шёлк всё равно хранит особенный, едва уловимый запах Владимира. Синьор Баральи говорил, что страсть начинается с жажды обладания, и только любовь преумножает, охотнее отдаёт, чем берёт. Потому что настоящей любви всегда довольно, она никогда не кончается, как вода в лесном роднике. Анна закрывает глаза: раньше она думала, что любит Мишу, но это чувство принадлежало не ей, а юной девушке, скромной воспитаннице богатого помещика, который придумал для неё всю жизнь. Миша был увлечён прекрасной оранжерейной розой, но на самом деле, она лишь настырный вьюнок, сорняк, изо всех сил тянувшийся к солнцу. Она не забудет взгляд князя Репнина, узнавшего правду о своей несчастной пастушке. Она не забудет, как Миша захотел проверить — приживётся ли поддельная роза в другой оранжерее. Анна понимала мужскую страсть и поддавалась напору, но это был лишь азарт первооткрывателя. Как только крепость сдаст ключи — очарование новизны испарится, одержимость пастушкой превратится в житейскую скуку. Сюжет пасторали слишком банальный даже для крепостного театра. Начинает вечереть, солнышко клонится к лесу. Синички прячутся от мороза на ветке, сгрудившись и прижимаясь друг к дружке. Анна дышит на руки, прячет шейный платок в свою рукавицу, обходит широкую полынью и набирает воды. Ещё немного отдыхает на валуне, наслаждаясь розоватыми солнечными лучами, льющимися в просветы снежных туч, и пускается в обратный путь. Она видит серые волчьи глаза, когда до ворот Сычихи остаётся рукой подать. Волк стоит на тропинке и нюхает следы, поднимает морду и водит носом по ветру. Тёмно-бурая, с рыжими подпалинами шерсть переливается ледяной позёмкой, а пушистый хвост подметает снег. Волк тоже видит человека и останавливается. Анна осторожно опускает вёдра. Слова молитвы никак не приходят на ум. Вместо страха она чувствует волнение и неуместное любопытство. Волчьи глаза глядят в упор, не мигают, будто дикий зверь хочет заглянуть в саму душу. Вот и былью обернутся страшные сказки о заблудившихся девках, растерзанных волчьей стаей, о неминуемой беде, которая крадётся к людям на мягких лапах, перепрыгивая через границу мира живых и мира мёртвых. «Без Юрьева наказу и серый волк сыт не будет» — вспоминает Анна причитания стариков в овчарне. Значит, у Святого Георгия нужно заступу искать, но слова складываются сами собой в песню, а не в молитву. Ты река ли моя реченька? Ты река ли моя быстрая? Сильному звонкому голосу вторит лесное эхо, и всё замирает где-то далеко, в стылой морозной мгле. Течёшь, речка, не колыхнешься, На крутой берег не взольёшься, Жёлтым песком не возмутишься. Волк не движется, только склоняет в бок косматую морду с торчащими ушами. Ты река ли моя реченька! Ты река ли моя быстрая! Голос охрип, теперь она и закричать толком не сможет. Остаётся стоять и смотреть. Руки дрожат, рукавицы упали в снег, но Анна боится наклониться за ними. Куда идти? Возвращаться к лесной речке в овраг, где расползаются сизые сумеречные тени? Или пойти вперёд по тропинке к волку, окатить его студёной водой, а потом бежать со всех ног к воротам тына? Нет, нельзя бежать, нельзя повернуться спиной. Она шагает вперёд. И вдруг слышит казачий залихватский свист и стук копыт. Два всадника быстро приближаются против солнца. Она не может разглядеть лиц, но узнаёт коней — это Гром и Кречет. — Не стреляйте! — кричит Анна и бросается вперёд, едва не растянувшись на земле. Эхо разносится над зимним лесом. С макушек деревьев слетает снег. Шумят в ветвях напуганные синицы. Хлопают крыльями взлетевшие лесные голуби. Волка как не было: след на примятом снегу простыл. Волк-одинец искал в чаще свою волчицу и дальше ушёл. — Какого чёрта вы творите, мадемуазель?! — рявкает Владимир. Его лицо перекошено злостью и беспримесным страхом, он спешивается, врезается в её деревянные вёдра с ключевой водой и разражается такими крепкими ругательствами, что любой французский матрос мог бы позавидовать. — Владимир Иванович… Анна не пытается оправдаться, она смотрит себе под ноги и замечает, что край серого шейного платка всё ещё торчит из её брошенной рукавицы. Горло перехватывает то ли от мороза, то ли от необъятной, сокрушительной радости. Владимир здесь. Он вернулся. — Как прошла ваша поездка в Петербург? — спрашивает Анна, придумывая, как бы незаметно спрятать в карман свои вышитые рукавицы, и наступает валенком на одну из них. — Полагаете заговорить мне зубы? — он всё ещё сердит, хотя его глаза теплеют и цепко скользят по подпоясанному тулупу и пуховому платку, словно удостоверяясь, что с Анной всё в порядке. — Я просил вас, мадемуазель, ждать меня в избе ведьмы, а не распугивать волков в овраге концертным пением. На кой дьявол вас понесло в лес? — Волк сам ушёл, — Анна оборачивается к Никитке, ища своим словам подтверждение, но добрая и понимающая улыбка конюха заставляет её удушливо покраснеть и опустить голову. Господи, что же с ней творится? — Идите сюда, Анна, — Владимир берёт Грома под уздцы. — Да оставьте вы в покое чёртовы вёдра! Опирайтесь на меня. Сама не зная как, она оказывается впереди седла Грома. Владимир подбирает в снегу её рукавицы, не глядя, суёт их в карман расстёгнутого редингота, поправляет стремя и легко вскакивает позади. Он окликает Никиту, забирает себе поводья и пускает Грома рысить по снежку, одной рукой придерживая Анну за спину, другой — управляясь со своим конём. — Вы совсем одичали вдали от дома, мадемуазель. Боюсь, ещё пара дней — и придётся снимать вас с дерева, как русалку. — Но как же… — начинает Анна и осекается. Неужели гордый и надменный Владимир Корф говорит об их общем доме? В такое невозможно поверить. — Как же Варя до поместья доберётся, Владимир Иванович? — А зачем я, по-вашему, Никиту с собой взял? — он говорит так близко к её уху, что можно ощутить тепло его дыхания. — Запрягут в дровни Кречета и нас ещё обгонят. Она кусает губы, так и не найдя слов в ответ. Редкодуб расступается перед ними. Мелькают то дубы, то зелёные ёлки, укутанные пышным белым покрывалом. Охотничья тропа огибает болота. Анна скоро узнаёт родные места: старую дорогу к Долгоруким, светлый березняк, стальную ленту реки и заметённые берега. Сначала на горизонте показывается Трегубово, крестьянские избы с печным дымом из труб, приземистая церковь с погостом, заснеженные поля, господский парк с липами и прудами, чугунные ворота усадьбы с вазонами и сам жёлтый дом с мезонином под зелёной крышей, хорошо различимый сквозь голые деревья. Она выдыхает и невольно улыбается. Ей кажется, что Владимир чуть прижимает её к себе, натягивая поводья. Гром идёт почти шагом. — Как прошла ваша поездка? — наконец спрашивает она и чувствует затылком его кривую ухмылку. — Лучше, чем я планировал, мадемуазель, — он ненароком прикасается к её пуховому платку, проводит рукой по её плечу. Сердце Анны больше не помнит, что нужно биться. Щёки горят. Этот жар разливается по груди, стекает вниз живота и не оставляет покоя. Гром медленно бредёт по деревенской дороге, закат красит сугробы мягким золотым свечением. Сквозь розовые облака проглядывает почти закатившееся солнце. Анна робко обхватывает своими замёрзшими пальцами руку Владимира на натянутом поводе. Она едва поворачивает голову и тут же встречается с его губами. Он целует её теперь не трепетно и нежно, а настойчиво и ненасытно. — Аня, — зовёт он и отпускает. Она откликается, прижимаясь лбом к его меховому воротнику, вдыхая его морозный запах. — О чём ты плачешь, глупая? Она не знает. Она не помнит, сколько они ехали до господского крыльца, сколько раз ещё он её поцеловал, как повёл за руку через холодную переднюю, как поднялся с ней по лестнице и оставил у дверей её комнаты, будто последней недели не было вовсе и всё ей приснилось в странном сне.