Моралите

— Р-р-р-разойдись! Полозья со свистом прорезают лёгкий снег. Почтовая тройка летит вперёд, пышет морозным паром. Сани быстро скрываются из вида, оставляя на двугорской дороге обновлённый след и жалобный перезвон колокольчиков. Вместе с ямщиком и почтальоном, в санях промчался неизвестный господин в гражданской шинели, закутанный в башлык, — присланный чиновник, чей-то гость, заурядный путник? Дьявол его разберёт. Покончив с бесполезным наблюдением, Владимир трёт руки, чтобы согреться, и тоже пускает Грома в галоп по рыхлому снегу. Никита был оставлен в поместье ради спокойствия, но жалеть о том не приходится — не уезд окрест, а забубённый притон. Новая дорога извилистая, но разъезженная. Ветер срывает снег с полей, колет позёмкой лицо, пока, наконец, богатая княжеская усадьба не показывается вдалеке. Белые стены окрашены пурпуром занимающейся зари. Службы и дворы давно проснулись — всё кипит, гудит, как улей. С возов грузят дрова, тащат на кухню освежёванные туши, лотки с рыбой, холщовые мешки, бутыли в оплётке с маслом и вином, целые ящики дорогих восковых свеч. Гром, взобравшись на насыпной холм, выбирается на укатанную подъездную аллею, и глазам открывается парадный вид: два крыла с галереями обнимают дом в стиле русского палладианства с бельведером и колоннами. Дорожки к каменному скотному двору, знаменитому на весь уезд, и крытый манеж тщательно расчищены от снега. Над трубами вьётся дымок. Корф сбрасывает поводья подбежавшему лакею в ливрее, треплет Грома по шее и уже спешит в распахнутые двери передней. — Милости прошу, ваше благородие, пожалуйте сюда, — старый мажордом Долгоруких с вытянутым лицом и гротескными бакенбардами напоминает седого пуделя. — Их сиятельство ожидают в кабинете-с. Они проходят анфиладой комнат, заставленных мебелью и антиквариатом стародавних времён: вкусы княгини благоволят изящным диванам с позолоченными ножками, амурам и зефирам, китайским ширмам и напольным вазам, которые с честью выдержали не одну шалость старшей княжны. Господский дом просыпается. В коридорах и на лестницах снуют горничные и камеристки, лакеи проверяют печной жар и семенят по начищенному паркету. Помнится, Владимиру удавалось проехать четыре комнаты к ряду и не споткнуться, а Андрей расквасил нос, зацепившись за кисточки огромного ковра. Лиза, разумеется, всегда обгоняла мальчишек и финишировала первой аккурат в кабинете, у курительного кресла князя, потому что девчоночьи туфельки в миллион раз лучше скользят по паркету. Анна редко допускалась до озорных забав с тех самых времён, как её учителя пения, музыкантши и гувернантки начали сменять друг друга в калейдоскопе прихотей отца, пожелавшего вылепить из своей крепостной воспитанницы синьору Джудитту или мадам Лауру. — Сюда извольте-с. Владимир входит в кабинет, краем глаза замечая девичью фигуру в конце коридора, на чёрной лестнице. Это Татьяна — дворовая девушка Долгоруких с длинной пшеничной косой на груди и милыми чертами лица, не лишённого мягкой гармонии. Небесно-голубые глаза неотрывно следят за ранним гостем её барина, а потом она отступает в тень, за рассеянные солнечные лучи с кружащимися пылинками. Звякает связка ключей на поясе кипенного передника, шуршит, удаляясь, нарядное ситцевое платье. Мажордом оттопыривает губу, провожая презрительным взглядом новую ключницу Долгоруких, а Владимиру отчего-то становится нестерпимо тошно. Князь Андрей вскакивает с кресла и, дождавшись ухода мажордома, быстро протягивает руку: — Спасибо, что сразу приехал, Володя! Садись, пожалуйста. Ты здоров? Дорогой не наморозился? Полагаю, по своему обычаю, ты верхом? Чаю велишь? Может, подать коньяку или бренди? — С бренди ты, пожалуй, хватил, — саркастически усмехается Владимир, чтобы прервать поток ненужного гостеприимства, и садится напротив в предложенное кресло. — Фрол Прокопьевич меня в Двугорском ждёт, и к обеду следует домой воротиться. Пелена тягостного молчания, как табачный дым, окуривает бывших товарищей по играм в запуски с деревенскими ватагами. Как не вспомнить черешневые чубуки Петра Михайловича, его басовитый раскатистый смех и споры с отцом в этом кабинете? Владимир сидит на том же самом вольтеровском кресле, куда усаживали и по-соседски угощали коньяком Ивана Ивановича, пока его сын носился со старшими княжескими отпрысками в неугомонном поиске приключений. — Володя, — взволнованно начинает князь Андрей, едва не роняя чернильницу. — Потому я и написал тебе. Каково твоё решение? Воздух неприятно густеет, тяжелеет от почти осязаемого напряжения, словно пространство кабинета можно нарезать ломтями и возводить вкруг старых приятелей невидимую стену. Корф откидывается на высокую спинку и со всем внешним спокойствием произносит: — Ты хочешь, чтобы я похлопотал у судьи о судьбе княгини? — Видит Бог, как тяжело мне это говорить, Володя, но ты сам видел умопомрачение моей матери. Её осмотрел доктор Штерн и судебный врач, которого прислали из особой канцелярии, но суд должен удостовериться через расспрос лиц, кои столкнулись с сумасшествием подследственной… Отец снова хрипит на его руках, беспомощно открывает рот и обмякает. Театральный партер вздымается как штормовая волна, колыхаясь дамскими беретами, тюрбанами и перьями. Лица расплываются, растворяются, словно кто-то облил водой невысохшую акварель. Он видит огромные, напуганные глаза Анны на сцене, её парик Джульетты, её грим — искривлённый накрашенный рот приоткрывается в безмолвном крике. — Володя? Пожалуйста, не молчи, — умоляет Андрей. — Марья Алексеевна должна ответить за смерть моего отца. Это не вопрос и не утверждение — бессмысленный набор слов, который должен наконец объяснить, почему барон Иван Иванович Корф обратился в прошлое по чужой преступной воле. Отец мёртв, его больше нет. Нет — слишком короткое слово для холодной вечности. — Моя мать лишилась рассудка, Володя. Она больна! Ликующее торжество и неосторожную улыбку можно скрыть веером. Владимир смутно помнит, как княгиня удалялась с театрального вечера, опираясь на руку своего сына — все думали, она потрясена внезапной апоплексией барона Корфа, но взгляд Марьи Алексеевны любопытно скользил по толпе расходящихся гостей. Она была рада. Она видела, как Владимир, своей собственной рукой, подал отцу бокал бренди с ядом — столь изощрённое злодеяние не пришло в голову даже прославленным душегубам из пьес Шекспира. Поистине, эта женщина прокляла их дом, но вряд ли её безумие тому виной. — Я заклинаю тебя, Володя, во имя нашей многолетней дружбы и того чувства, которое ты питал когда-то к моей сестре. — Андрей выходит из-за письменного стола, в отчаянии взметнув руки. — Каторга убьёт маменьку, её здоровье не выдержит и острога. О Господи, острог! Публичный суд! Скандал! Пересылка с каторжанами! Мы отворачиваемся от мрачных сторон нашего бытия, но я видел отвратительную яму, наполненную крысами, вшами и человеческими нечистотами, которую Порфирий Андреевич имеет смелость называть двугорской тюремной крепостью. Женщины содержатся вместе с мужчинами, и одной ночи довольно, чтобы насильно забыть о подобающем полу облике и о всякой морали! Ради Лизы, прошу тебя, сжалься над нашей несчастной семьёй! Лиза в терракотовой амазонке стоит на опушке дубового леса и гладит лоб своей гнедой кобылки, Модницы. Ветер перебирает листьями орешника на заброшенной дороге, связующей два ближайших поместья. Отец жив и затеял со своим добрым соседом травить по полям зайцев. Тёплое сентябрьское солнце золотит воздух и локоны, выбившиеся из-под шляпки княжны. Лиза не скрывает своего волнения, поигрывая хлыстиком, наматывая шнурок от петельки длинной юбки: «Так вы подарите влюблённой барышне первый поцелуй, поручик Корф?». Она всегда говорит прямо, никогда не играет и не умеет жеманиться, но смотрит задорно, словно в тот же миг готова над ним расхохотаться. Он усмехается, подгоняемый уязвлённой мужской гордостью, завладевает её руками в лайковых перчатках и склоняет свою голову к её вспыхнувшему лицу, а потом Владимира Корфа настигает вездесущее проклятье васильковых глаз, вспышка золотых кос, мелькнувшего на дороге синего бархата. Молодая кобыла из отцовской конюшни, рыжая Ягодка, от резкого удара хлыста срывается с места в карьер, ломая кусты и ветки, а её всадница инстинктивно припадает к лошадиной шее, но не кричит. В погоне за ними он то молится, то мысленно переходит к площадной ругани, ожидая, что Анна вот-вот свалится с Ягодки и переломает себе все кости. Владимир вздрагивает и сжимает подлокотники кресла, прогоняя ненужные воспоминания. «А Ягодка прошлой весной ожеребилась» — вдруг некстати думает он. — Княгиня опасна, опасна для всех. Она… — Корф не может закончить. Ярость раскаляется, ширится, застревает в горле горячим комом. — Твоя мать задумала и исполнила хладнокровное убийство, беззаконно и жестоко самоуправничала в моём доме. Она сожгла архив отца, многие документы, которые я вынужден восстанавливать, чтобы доказать владение и вступить в наследство. — Я знаю. Я готов помочь, Володя. Разве мой отец не был душеприказчиком твоего отца? Он хранил все важные документы у господина Майкова. Я перешлю пакет с нарочным как можно скорее. Владимир отворачивается от умоляющего лица князя Андрея: Андрей Петрович пошёл в батюшку карими глазами, оттенёнными по-девичьи загнутыми ресницами, у него прямой римский нос и несколько большой рот, который он обыкновенно сжимает от приступов апатии и постоянной меланхолии. Николай Осипович Майков — его двоюродный дядюшка, приставленный управляться с тысячью крепостных душ, принадлежащих Марье Алексеевне в Московской губернии. — Я всё подготовил, Володя. Я нанял людей. Маменька будет изолирована в особом доме, на нашей охотничьей даче в Боброве. Она будет неотлучно находиться под присмотром самых надёжных сиделок. Маменька глубоко больна. Жестоко и бессмысленно наказывать её за болезнь, она не понимала, что творила, когда её разум угасал. Если ты хочешь мести, я к твоим услугам. Это только моя вина, что маменька в тревогах и заботах лишилась рассудка. Мой долг, как главы семьи, велит отвечать мне, перед тобой и перед Богом. Лиза смеётся. Её смех застигает врасплох, посередине лета в деревянной беседке, где обитают важные депеши, сложенные из старых газет, оловянные солдатики и пара деревянных сабель, вырезанных из дубовой доски Макарушкой. — Aus der Traum! Штаб игрушечной инфантерии обнаружен несносными девчонками. Локоны и косички разлетаются по плечам маленьких княжон и их несмелой подруги. Несколько ярких пятен приближаются, движутся к штабу по изумрудной, залитой солнечным светом, лужайке. Владимир убирает окуляр подзорной трубы от прищуренного глаза. — Вперёд! Пли! — кричит Лиза, нарочно грассируя, как её гувернантка. В кисейных передниках барышень вместо кукол спрятаны напуганные до паралича прудовые лягушки. Лиза бросает несколько штук в беседку и метко попадает в тёмные кудри брата, а запыхавшаяся Анна глядит на своих болотно-зелёных пленниц, долго не решаясь ничего предпринимать. Андрей подскакивает и вопит, тряся головой: — Лизка! Маменька непременно узнает, какая ты гадкая девчонка! — Аннет! — призывает Лиза, игнорируя угрозы брата. — Вы обещались! Ружьё на плечо! Пли! Анна быстро шагает, почти бежит до беседки. Она взбирается по ступеням, оскверняя штаб своими фартучками, оборочками и косичками. И сажает на стол, прямо под нос Владимира, четырёх лягушат, которые тут же удирают в разные стороны, скачут, сбивая боевой порядок солдатиков и самодельные укрепления из смятых газет. Девчонку можно поймать в тот же миг, схватить за руку, взять в плен, но он нарочно медлит, а потом оглушительно свистит: — In Deckung! In Deckung bleiben! — Аннет, бегите! — Лиза ветром мчится мимо, подхватив подол коротенького розового платья. Маленькая Сонечка торопится за сестрой, падает и ревёт в три ручья. — Halt! Halt! — пугает Владимир и встаёт, но Анна первая спрыгивает со ступеней беседки, уворачивается с неожиданной кошачьей ловкостью. Она догоняет хохочущую Лизу и плачущую Соню. Старшие барышни тащат младшую княжну под обе руки вглубь сада. Негодницы что-то напевают и смеются. Погоня за девчонками обречена и презренна. Он снова достаёт морскую подзорную трубу и видит на размытом пятне лужайки удаляющиеся ленты в косичках да завитые спиральками локоны. — Мы отомстим, князь. — Пустое, барон, — философски замечает Андрюша, всё ещё перебирая свои густые тёмные волосы в поисках лягушек. — Маменька говорит, Лиза настоящий чертёнок, никто не возьмёт её замуж даже с прибытком. Он с осторожной улыбкой смотрит на Владимира, который восстанавливает боевой строй инфантерии и гвардейской конницы. Ветер ворошит нарезанные газетные полоски и оставляет наедине с умиротворяющей тишиной. А нынче тишина другая. Запах паркетной мастики и оранжерейных цветов, тиканье каминных часов круглого кабинета Петра Михайловича. На потолочном плафоне скачут во весь опор гусары Дорохова, преследуя французских кирасир. Где-то там, среди можайских дорог и лесистых холмов Бородина, поручик Долгорукий накрепко сдружился с отцом, служившим в чине ротмистра. В детстве эта ратная картина пленяла воображение и притягивала маленького Володю, а теперь он едва поворачивает голову наверх. Всё кажется бездушной мазнёй: крепостной художник написал десятки портретов, окрестных пейзажей и славных баталий, но однажды прогневал княгиню, был сослан в садовники и спился, о чём никто не любил вспоминать. Барыня скоро судила и, не колеблясь, вершила расправу, не оттого ли соседи завидовали, что крепостные Долгоруких столь трудолюбивы и прибыльны, а дворня ходит выдрессированная и шёлковая? Князь Андрей приближается, неверно истолковав отсутствующий взгляд Корфа: — Володя… Кресло жалобно скрипит и царапает паркет. Он встаёт. Вокруг опять холодное запустение родительского дома, метель громоздит сугробы у конюшни. В кромешной тьме ночного кошмара он всегда опаздывает, всегда неотвратимо медлит. Порванное платье сползает с плеч, белокурые волосы скрывают измученное, бескровное лицо, и две красные отметины горят на спине — два болезненных удара плетью. Кто в здравом уме решится наказать кнутом безвинную девушку, пусть и подневольную, крепостную? Кто пойдёт на такое варварство? Месть видится желанным избавлением — как очистительное пламя на языческом алтаре. В бессилии изменить прошлое остаётся превратить настоящее в костёр, а будущее — в пепел. Раньше он так бы и поступил: вызвал бы Андрея на дуэль, заставил бы княгиню гнить заживо в каменном мешке, в цепях и лохмотьях, наедине с голодными тюремными крысами. Теперь всё иначе. Он может отыскать внутри себя брезгливую жалость к сумасшедшей. Или то зовётся милосердием? Это слабость или сила? — Ладно, Андре. Я выступлю перед Кошелевым. Скажу правду. Но предупреждаю, если княгиня хотя бы пересечёт границу моей земли, если… — Даю слово, — князь Андрей с облегчением снимает очки и трёт переносицу. — Тот человек, — ровно говорит Владимир, — твой кучер. Где он? Должно быть, Андрей замечает в лице Корфа нечто кровожадное. Князь, побледнев, отступает к письменному столу и долго думает, что следует ответить. — Он бежал, — наконец хрипло произносит Андрей и прячет глаза. — Клянусь Богом, он бежал, Володя. — Вот как. Заверения не уместны. — Передай Димитрию, я убью его на месте, коли встречу. — Нет! Володя, ты не можешь так говорить… — князь Андрей осекается, встретившись взглядом с глазами Корфа, с медленно плавящейся в них яростью. — Он будет наказан по строгости закона божеского и человеческого. Не думай, что подобное меня не трогает. Я сам не приемлю… Он замолкает на полуслове. Владимир тоже молчит, нет нужды бессмысленно спорить — он предупредил. Солнце поднимается всё выше. Из окна видно обширное торговое село на подножии холма. Церковь с ажурной, трёхъярусной колокольней кажется игрушечной. За оградой, скрытой под снегом, — большой погост, на краю, вдали от храмовых стен — княжеская усыпальница с белым мраморным ангелом, преклонённым перед крестом. Там лежит старший Долгорукий со своими предками. А отец спит под сенью небольшой приземистой церквушки, построенной его прадедом, который в конце буйной жизни нашёл упокоение в неродной земле. — Ты останешься на утренний чай, Володя? Дамы были бы безмерно счастливы. Чаепития у Долгоруких всегда проходят образцово, как армейские манёвры в Красном селе перед государем-императором. В круглой гостиной с антикварной мебелью, канарейками и клавесином будут поданы чашки из тонкого костяного фарфора, английский сервиз, конфеты и пирожные. Вычурные плетёные решётки, обвитые плющом, комнатные фикусы и пальмы в углу — всё будет сиять безукоризненной чистотой и порядком. Горничные не смеют поднять глаз или повернуться к княгине спиной. Лакеи, впрочем, имеют по обычаю вид наглый и плутовской. Никогда больше, чёрт возьми, никто из Корфов не проглотит и крошки насущного хлеба под одной крышей с Долгорукой. Владимир усмехается: — Наш друг Мишель настолько не преуспел? — Обыкновенно он пропадает где-то до обеда и не играет в вист мадам Зиновьевой. Мадам Зиновьева, вдова бригадира, генеральша, одна из богатых московских тётушек Андрея, и хлопотливая обладательница двух девиц на выданье, знаменитых кузин Женни и Ирен. — В самом деле? Каков храбрец, — без тени улыбки говорит Владимир. Салонный разговор более не клеится. Андрей снова заводит дужки очков за уши и пожимает плечами: — В моём доме гостит слишком много женщин, Володя. Завтра поутру уедут восвояси достопочтенные московские кузины и тётушка, а я останусь совсем без сил. — Как Лиза? — зачем-то спрашивает Владимир. Он хочет уйти. — Забалуев должен двадцать пять тысяч серебром только Федулову. Страшно подумать, в чём ещё Андрей Платонович обманул маменьку. Сестра едва не оказалась во власти разорившегося мота. «А ещё — фальшивомонетчика, шантажиста и авантюриста, который почти на сорок лет её старше и позволяет себе раздавать женщинам пощёчины» — думает про себя Корф, но молчит. — А что Анна? — вдруг тихо интересуется князь Андрей. Они останавливаются подле массивных дверей, сделанных из того же дерева, что и тёмные кабинетные панели и книжные шкафы. — Она в порядке, насколько это возможно в известных обстоятельствах. — Не понимаю, какая муха укусила маменьку, она никогда не была мягка с нами, но и не была жестока. Ты знаешь, Володя, я ведь однажды мечтал, что мы с тобой крепко породнимся: ты женишься на Лизе, а я… Я просил у твоего отца руки Анны. Владимир сжимает челюсти и медленно разворачивается. — Я тогда выдумал себе, что люблю её больше жизни, — князь Андрей как будто не замечает неприятный огонёк в глазах своего давнего товарища. — Никогда не видел, чтобы Иван Иванович так гневался. Я думал, он меня высечет, как мальчишку. А потом — вдруг смягчился и посоветовал искать невесту в Москве, расхваливая собственный опыт, говорил, как ему повезло связать судьбу с твоей маменькой. Андрей улыбается и в рассеянности снова снимает очки. — А выдалось познакомиться с Натали в Петербурге, на рауте у графини Толстой. — Тебе тоже повезло, Андре. В коридоре никого не видно, но внизу слышатся приглушённые разговоры горничных, звон фарфора и серебра: должно быть, подают утренний чай. Андрей дёргает шнурок для прислуги, откуда-то доносятся торопливые шаги. — Когда это было? — На прошлое Рождество, — с мечтательной улыбкой отвечает князь Андрей. — Я не о Натали, когда ты просил отца об Анне? — Должно быть, очень давно. Помню, барон давал первую оперу, а на следующий день был маскарад и танцы. Мыслей слишком много, чтобы их можно было надёжно скрыть на лице, поэтому Владимир коротко прощается с Андреем Долгоруким. Князь сам провожает его до передней. Мажордом возникает из ниоткуда с рединготом, меховой шапкой и перчатками. Гром дышит морозным паром и нетерпеливо гарцует у парадного крыльца. Владимир сбегает с широких ступеней и вскакивает в седло. — Владимир Иванович. Он натягивает повод. Гром отступает назад. На снежной тропинке стоят две барышни в плюшевых капорах и тёплых лисьих шубках. Обе княжны разрумянились от прогулки: младшая Соня стала совсем хороша, но лицо её дышит детским смущением. Лиза выходит вперёд сестры и вытаскивает руки из муфточки. — Владимир Иванович, — зовёт она, широко улыбаясь. — Елизавета Петровна, доброе утро. Не чаял встреть вас с Софьей Петровной в столь ранний час. — Доктор Штерн рекомендует прогулки на свежем воздухе для поправления нервов. — Разумный совет. Мой друг Мишель вполне следует сей мудрости, отчего князя Репнина никогда нельзя застать дома. — Вы были у нас из-за Миши? По утрам он выслеживает в таборе неуловимого пана Левандовского. Лиза так легко и свободно произносит «Миша», что Корфу понятно, что они навек закадычные друзья. — Переодевшись в крестьянский армяк и грешневик? Боюсь, Елизавета Петровна, в таборе он выследит только знойную цыганку. — Давеча мы видели одну в селе. — Престрашную! — выдыхает Сонечка и торопливо объясняется: — И ведьма из Редкодуба на санях повстречалась. Владимир похлопывает вороную шею своего коня, щурясь от косых лучей солнца. Мороз прихватывает воздух в носу и пощипывает щёки. Гром шумно фыркает, и на лошадиной морде причудливо оседает иней. — Как поживает Аннет? Вы же привезёте вскорости Аннет, Владимир Иванович? Сонечка мечтает написать её акварельный портрет… — Лиза! — А что в том дурного, сестрица? Знаете, Владимир Иванович, когда Миши нет — всё ужасно: Натали изводит мигрень, Андрюша занят важными и безотлагательными делами, вдова Болотова скорбно вышивает, а тётушка вызывает приступы мигрени уже у меня, если она проиграет в вист, случается катастрофа, с коей природное вулканическое извержение покажется детской хлопушкой. — Лиза! Прошу тебя, — скороговоркой шепчет Соня. Корф смеётся: — Не думаю, что Анна Васильевна готова к визитам, дамы, но если вы навестите нас в Трегубове, мы все будем очень рады. — Вот и славно! Мы пришлём Аннет записку, — Лиза приплясывает то ли от радости, то ли от мороза. Владимир не замечает выплаканных слёз или грусти по матери, самым страшным образом потерявшей разум, хотя глаза Сони выглядят припухшими и покрасневшими. — Софья Петровна, я слышал, в передней о вас кто-то спрашивал, — мягко говорит Владимир. — Ой! Это, должно быть, старый Филипп! Прошу меня извинить, Марта Карловна ждёт нашего урока. Сейчас лучший свет в классной комнате пока солнце на юго-востоке! Сонечка убегает, а Лиза грозит пальцем: — Ваше коварство велико, Владимир Иванович. — Каюсь, каюсь, — он спешивается, чтобы иметь возможность говорить тише: — я не спрашивал у Мишеля, но осмелюсь спросить вас, Елизавета Петровна: как завершилось ваше совместное следствие в Середнёво? Лицо Лизы мрачнеет и блекнет на золотом утреннем солнышке. Она отворачивается и прячет руки в муфту. — Андрюша разве не нажаловался вам, что его родная сестра устроила скандал в фамильной усыпальнице? — Скандал? — Видите ли, папенька умер, когда никого не было в поместье. Папеньку похоронили так поспешно, что бывший исправник, господин Пыляев, учинил целое бумажное производство и приехал с делегацией раскапывать могилу, чему маменька резко воспротивилась и заставила всех ждать Андрюшу, вызванного из полку. А потом сказались ещё какие-то проволочки из-за половодья реки, и следствие завершилось ничем. Понимаете, Владимир, я долго не могла поверить, что папеньки нет. Я верила, что найду за камнем усыпальницы чудо, опустевшую могилу, как в Галилейской пещере. Миша не был уверен, но он видел странности в такой внезапной смерти папеньки. Она замолкает и быстро оттирает слезу, которая всё же оставляет белёсый след инея на щеке. — Какая глупость! Дьяк погнал нас с собаками, потому что ваш трегубовский Никита топал, как медведь, и гремел лопатами! Андрюша всё узнал от отца Сергия и сразу рассердился, что я осрамила семью дурацкими выходками. Мой брат скрепя сердце признался, что видел тело отца, когда исправник Пыляев вскрыл гроб при освидетельствовании, через день после того, как сошла вода. Лицо папеньки было неузнаваемо, но то был, без сомнений, папенька. Исправник и судебный доктор нашли причину смерти естественной. Вот и вся история. Несколько минут Владимир молчит, совсем не представляя, что следует сказать. Он думает о безумии княгини, вспоминает жуткий хохот, звериное клацанье зубов, с которым её усадили в дормез несколько крепких мужчин, едва справившись с задачей. Если она говорила правду о выстреле в собственного мужа? Об отравлении отца? Или все её признания — бредовая мания сумасшедшей? Кто же знает. — Владимир Иванович, почему вы спрашиваете? «Потому что, Елизавета Петровна, из кабинета вашего отца пропал персидский ковёр с кисточками, который украшал ваш прекрасный паркет последние лет пятнадцать» — мог бы сказать Корф, если бы был уверен в своих подозрениях. В конце концов это друг Мишель — неустрашимый сыщик и любитель разгадывать ребусы. — Не могу отказаться от удовольствия поболтать с милой княжной приятным морозным утром, — он галантно раскланивается на прощание и вскакивает в седло. Лиза провожает всадника задумчивым взглядом: она, как и ожидалось, не поверила. Нужно торопиться. Владимир пускает Грома в галоп, от разгорячённых лошадиных боков валит пар. Зимой у Грома вороная шерсть плотная и густая, завивается смешными колечками у крупа. Двугорское встречает шпилем пожарной каланчи и колокольным трезвоном после воскресной обедни. В доме уездного судьи барона Корфа принимают ласково и учтиво. Прихрамывающий господин Кошелев рассыпается в сожалениях и удивлениях невиданным поворотом событий с известной всем помещицей. Владимир вынужден остаться на унылый обед, где супруга Фрола Прокопьевича, Клеопатра Фёдоровна, в огромном тюлевом чепце, издали напоминающим фрегат с обвисшими парусами, безуспешно выпытывала, вытаскивала клещами из молодого барона всевозможные подробности скандального сумасшествия Марьи Алексеевны. После полудня он наведывается в контору уездного стряпчего, сутяги Кормильцева, вновь садится на Грома, замёрзший и усталый от всех дел. В поместье его ждёт Филимон Игнатьевич и множество других неотложных забот. Из-за курляндского чёрта он остался без надёжного управляющего и минуты свободного времени. Гром бойко рысит по знакомой дороге. Когда показывается Трегубово, солнце растягивает по земле длинные закатные тени. Мороз к ночи крепнет, печной дым ровными столбами поднимается в небо, по деревенским дворам лают собаки, снег под копытами весело скрипит. Владимир въезжает в усадебные ворота в глубоких сумерках, и впервые за день его настигает странное волнение. Сердце ускоряется. Он спешивается, бросает поводья мальчишке с фонарём. Сам не зная зачем, Владимир идёт с ним до конюшни, проверяет стойла и возвращается к дому. Знакомый силуэт крыши с мезонином угадывается среди безлиственных ветвей. Пушистые вечнозелёные ёлки стоят дозором по обе стороны тропинки. Кружится снежок. Уютный свет льётся из оконных переплётов первого этажа. Разноцветные кляксы — отблески витражных стёкол танцуют на сугробах спящего сада. Высокие арочные окна светятся как вход в сказочную пещеру, приманивают к себе колдовскими звуками грустного, пока ещё плохо разученного фортепьянного вальса. Вот оно что. Он боится. Владимир Корф боится. Потому в груди больно — так больно, что трудно дышать. Он знает, что боль бывает спасительна: она кусает, как верная собака, чтобы человек знал себя живым и очнулся. Он живой. Сердце бьётся, торопится. Ноги в сапогах вязнут в глубоком снегу. Уши слышат музыку сквозь двойные зимние рамы: всего несколько шагов отделяют от чёрного рояля и пианистки в кашмирской шали, ниспадающей с плеч. Она сидит спиной к окну. Пальцы летают по чёрно-белым клавишам, исторгая чуть слышные аккорды. В книжных романах и итальянских операх мерой любви всегда назначается смерть. Какое пошлое легкомыслие! Владимир знает, есть более жестокая расплата — непреходящая боль от потери, чёрная дыра в груди, исступление и пустота, которую нечем заполнить, кроме желания дарить и обладать, быть рядом и видеть, как она увлечённо играет, мечтательно закрыв глаза и по-детски вздёрнув подбородок. Как она останавливается, расправляет плечи и начинает бродить по октавам заново, потому что прежнее исполнение показалось ей негодным. Неважно, почему она, почему он. Страшно подумать, его родители могли не призреть сироту, не привезти из города маленькую девочку в заячьем тулупчике и набивном платке. Она могла никогда не играть здесь, за роялем в большой гостиной, в жёлтом баронском доме с колоннами и портиками. Есть ли истинная любовь? Любовь отпечаталась на душе резным оттиском — он не помнит себя другого. Он целиком сделан из её скрытого огня, из жадных ищущих глаз и острого желания обжечься, но прикоснуться. — Кто здесь аки тать в потёмках бродяжит? Патлатая темноволосая голова в войлочной шапке выглядывает из-за угла. Фонарь коптит в руке Григория, чёрный дым воняет прогорклым жиром. Владимир отходит от окна, стараясь не шуметь. — Я это. Не кричи. — Барин? Никак прибыли-с? А почто пугаете? Уж удумали, что лихие люди в сад забрались. Никитка вдругорядь дом-то велит обходить. Григорий минует заколоченные фанерой садовые фигуры и с неподдельным интересом смотрит, как его хозяин пытается вылезти из сугроба на клумбе, не зачерпнув в сапоги ещё больше снега. — Тута, барин, к трактирщику Струнникову, говорят, беспутные люди наведывались. Всё разнюхивали. Точно шайка разбойничья у нас бедокурит: двое как баре в польтах и остроносых сапогах, а один простой, кажись, нашенский паренёк в овечьем полушубке. Да в Слободке-то постреляли лиходеи, всю ночь собаки успокоиться не могли… — Хватить нести чушь, — ворчит Владимир, оказавшись в тупике, — посвети лучше сюда, болван. — Как прикажете, ваше благородие. Никитку кликнуть? Погляжу шибко застряло… Владимир с ругательствами выдирает ногу из сугроба, сапог под снегом зацепился за розовый куст. После неприглядной борьбы со шпалерной розой, Владимир выбирается на ступени каменной веранды и, в конец разозлённый, обходит собственный дом. От входных дверей хорошо слышно музыку, какой-то длинный фортепьянный проигрыш. Гришка с умильной физиономией пытается забрать редингот. Владимир отмахивается, он заворожённо следует за звуками, замечая, что стены отмыты от факельной копти, паркет надраен, и вся передняя приведена в порядок. Старую лампу с оленьими рогами не зажигают, но глазам довольно мягкого мерцания свечей. Музыка затихает. Владимир хмурится, стаскивая перчатки. Он распахивает двери в гостиную, шумно и неделикатно: — Отчего вы не продолжаете, мадемуазель? Анна не кажется удивлённой, она поправляет шаль и встаёт из-за рояля, прижимая к груди разлинованные листы. — Право, я не хотела мешать, Владимир Иванович, — тёмно-синие глаза сияют на бледном лице, большие как блюдца, как недавнее морозное небо с первыми звёздами. — Как прошла ваша поездка в Двугорское? Мы вас к обеду ждали. Филимон Игнатьевич со старшим сыном приходил. Михаил Александрович и господин Неёлов прислали записки. Была ещё почта из столицы. Он смотрит, но ему не наглядеться. Как она хороша в своём домашнем шерстяном платье с узкими рукавами, в яркой шали, в венце из обвитых вокруг головы золотистых кос. Анна замечает растаявший снег от сапог, тут же отводит взгляд и спрашивает с волнением: — Вам чай в кабинет подать? Может, горячего сбитня? Варя с шалфеем на меду делает… — она вдруг краснеет. Глупая мальчишеская радость согревает лучше всякого сбитня. Владимир подходит ближе, так чтобы получше разглядеть голубые жилки на её висках, беспокойную морщинку над тонкой бровью, смущённую улыбку, тень от длинных трепещущих ресниц. Её маленький шажок навстречу, тихий выдох, мелькнувший мысок атласной туфельки — Анна очутилась прямо в кольце его рук, в вихре юбок и разлетевшихся нотных листов. Она доверчиво прижимается к промёрзшему насквозь рединготу, усеянному снежинками. — Вы простудитесь, — дрожащим музыкальным голосом говорит она и высвобождается из объятий, — у вас руки холодные. Теперь мадемуазель решила стать его бонной? Он усмехается, стаскивает с себя тяжёлый редингот, шапку — сваливает всё мокрой меховой кучей на турецкую оттоманку, а сам усаживается в сафьяновое отцовское кресло перед камином. Анна неслышно перемещается по комнате, собирая листы в свою тетрадь, и закрывает крышку рояля. Спустя минуту она возникает перед Владимиром с самым серьёзным видом: — Чаю или сбитень сварить прикажете? — Малинового кваса из ледника, — он ловит её за руку и пытается притянуть к себе. Анна грациозно уворачивается, делает быстрый книксен и уходит, ничем другим не удостоив его выходку. Вскоре в буфетной начинается знакомая с детства суета, бубнит Никифор, грохочет посудой и подносами Варя. Владимир не может разобрать их ссоры. Он с улыбкой ждёт Анну, вытянув ноги перед камином, но её не слышно: эта колдунья умеет стать бесшумной и незаметной. Когда она возвращается, через одну руку у неё перекинут отцовский плед из библиотеки, в другой — большая глиняная кружка, распространяющая вокруг запах трав и мёда. Без раздумий она накидывает на его длинные ноги плед, и устраивает другую свою согревающую ношу на мраморную подставку. — Иван Иванович говорил, сбитень от простуды — лучшее средство. — Вы сама доброта, мадемуазель, но я не болен, — мурлычет Корф по-французски, впервые в жизни задумавшись, подействует ли его лучшая светская улыбка. Анна краснеет, разглядывая узоры на дедовом турецком ковре. — Лучше составьте мне компанию, не взыщите. Она послушно присаживается на дамское гобеленовое кресло без подлокотников, чопорно выпрямляется и укладывает руки на платье. Так, должно быть, баронская воспитанница коротала зимние вечера со своим благодетелем. Нет, отец любил свой кабинет, столовую и двухэтажную библиотеку, а здесь редко бывал после кончины маменьки. Оба кресла поставлены так, чтобы пользоваться дневным светом от высоких окон, а после заката — бликами пылающего камина. Маменька до болезни любила засиживаться за рукоделием. Теперь он не помнит, когда это было. Детская память подводит, выцветает и трескается, как кракелюры на старой картине. И вот уже дорисовать нечем, нечем восполнить пробелы и пустоты — родители маленького счастливого Володи оба мертвы и преданы земле. Он встряхивает головой и берёт в руки горячую дымящуюся кружку. Сбитень пряный, не слишком сладкий, с шалфеем и засушенной малиной. — Надеюсь, поездка в Двугорское показалась вам не слишком утомительной, — вежливо говорит Анна. Быстрый взгляд из-под опущенных ресниц удостоверяет мадемуазель в одержанной победе: её своевольный подопечный всё-таки допивает травяное варево. — Чай скоро подадут. Варя испекла вам большой рыбник, если вы голодны, Владимир Иванович. Владимир, немного погодя, отставляет пустую кружку и встаёт со своего удобного места. Любое расстояние, разделяющих их, кажется ему ненужным и притворным. Он занимает скамеечку у её ног, в осязаемой близости её тела. Она смотрит неуверенно, но чёрт возьми, будь он проклят, если сейчас она его боится. Нет, её лицо оживлено румянцем, а глаза влажно блестят в знакомой ему жажде. — Любая поездка без вас чрезвычайно утомительна, Анна. Она молчит, чуть наклонив голову, чтобы позволить его рукам беспрепятственно блуждать по её лицу. Сухие девичьи губы почти обжигают пальцы. Она соскальзывает с кресла, подаётся вперёд и обнимает его, вцепляется в лацкан его сюртука как ребёнок или кошка. Юбки шелестят и сминаются, когда он устраивает её на своих коленях. — Голод мой имеет другое свойство, мадемуазель, — он смеётся в её губы, — постным рыбником грешника не спасти. Она целует его первой, нежно и сладко. Столько лет он боялся, сбегал, убеждая себя, что страстно ненавидит и её, и родительский дом, под сенью которого она тихо жила и расцветала, но так и не смог забыть, вырвать из сердца, и презирал себя за слабость и малодушие. Выходит, он боялся самого себя? Это он, а не Анна жил всю жизнь в обмане? Жар разливается по телу, пульсирует, ползёт вниз по хребту. Владимир перехватывает скромный почин, кладёт руку на затылок Анны, заставляя её разжать губы и услышать собственный грудной стон. Они целуются долго и жадно, пьют друг друга и не могут напиться, как кочевники, нашедшие оазис в пустыне. Наконец, Владимир отстраняется, словно любуясь смятением и беспорядком, им же сотворённом. — Довольно, пока во мне остаётся толика разума, — говорит он сам себе, вдыхая запах её растрёпанных волос. Анна вздрагивает. — Я надеюсь, завтра у вас найдётся время на утреннюю прогулку в Трегубово. — Что вы задумали? — она улыбается, убирая с его лба тёмную прядь непослушной чёлки. Вместо ответа он разворачивает обе её руки к себе, намеренно лаская тонкие линии на ладони. Владимир Корф среди товарищей по оружию прослыл фаталистом, но сейчас он презирает линии судьбы — будущее пишется набело в порывах человеческой души, в каждом принимаемом решении. Жизнь слишком коротка и мимолётна, чтобы медлить, гадать и сомневаться, чтобы годами обманывать самого себя и опаздывать. Сколько времени он потерял! Он хочет большего, чем принятые условности и неписаные правила игры. Он хочет обладать намного большим, чем её изящные руки и бездонные тёмно-синие глаза с расширенными от страсти зрачками. Он хочет, чтобы все знали: Анна Платонова будет его женой. — Владимир… — она ахает и задыхается, потому что его губы принимаются изучать кружевное переплетение вен на тыльной стороне её запястья. — Ты будешь моей женой? Её глаза застывают, а руки холодеют. Анна почти со страхом смотрит в его лицо. Она молчит, бледная и потрясённая. Что-то ухает в его груди, что-то отвязалось и падает, летит вниз. — Аня? Ледяные белые пальцы, как у снегурочки, прикасаются к горячему лбу, словно она проверяет, сомневается в ясности его рассудка. Анна делает безуспешную попытку выбраться, юбки шелестят и волнуются, крутятся на его коленях, устроив настоящую пытку. — Зачем вы так шутите со мной? — Полагаете меня шутником, мадемуазель? — он теряет терпение, пытаясь одновременно удержать её за обе руки и талию, снова ничуть не стеснённую корсетом. — Да перестаньте вы вертеться, Бог нас всех спаси! — Я… — её глаза наполняются крупными слезами. — Без клятв и обещаний — я твоя. Твоя, пока не прогонишь. Она съёживается от собственных слов и начинает горько рыдать. Чёрт побери! Владимир не находит ничего лучшего, чем встряхнуть её за плечи, точно куклу: — Не могу поверить, какая ты… дурочка! И тогда Анна замирает, а потом в её лицо врастает знакомая бесстрастная маска, трещины расходятся по тонкому льду, бушует подземное синее пламя: — Немедленно отпустите меня! — глаза уже сверкают и в миг просохли от слёз. — Не раньше, чем получу от вас ответ. — Вы не изменились в своей грубости… в своей жестокосердности. — А вы в своей слепоте! И в смешной гордости! — Что?! — её грудь бурно вздымается от гнева, и Владимир невольно отмечает, где зарождаются все эти чистые вокальные звуки, от пьяно до фортиссимо, когда мадемуазель поёт бельканто свои романсы и итальянские арии. — Анна! Да послушайте же вы меня! — он прижимает её к себе так сильно, что сквозь слои одежды оба сердца соединяет общий скачущий ритм, и всё медленно успокаивается. — Я никогда не отпущу тебя. Поленья трещат в камине. Оплывшие свечи мерцают на старинной хрустальной жирандоли с бронзовым купидоном — приданое маменьки. Давно пробили часы, давно остыл самовар с заботливо приготовленными пирогами, но здесь время заколдовано и закольцовано. Гроб маменьки в еловом лапнике. Одинокое, пустое Рождество, которое навсегда теперь пахнет хвоей и ладаном. Отец в разъездах. Любимая тётенька помешалась и сушит травы в лесу. Маленькая девочка ходит за Володей хвостиком с таким же брошенным рыжим котёнком, который едва открыл глаза, и теперь барчук ворует сливки на кухне, чтобы покормить Лучика (именно так назвали пищащий и тёплый комочек) из рожка. Девочка с огромным бантом, в юбочках из атласа и кисеи учится играть на старых клавикордах, месье Дюран рекомендует взять отдельного педагога по вокалу и сольфеджио, лучше всего — итальянца. Отец никогда не лгал, но со временем привык обходится не всей правдой. — Если подумать, какого ты невысокого мнения обо мне, Аня, — Владимир прислушивается к её судорожным вздохам, шепчет рядом с мокрой и горячей щекой, целует спутанные светлые волосы. — По-твоему, я сластолюбец, циничный ловелас, который задумал соблазнить бедную девицу и определить её любовницей в собственном доме. Она насуплено молчит и не шевелится: — Мне всё равно. Я люблю тебя. Смысл её слов с трудом укладывается в его голове. Всё звенит, словно он очутился между двух колоколов в звоннице, и кто-то немилосердно вдарил по ним медным языком. Руки сами собой расцепляются, отпуская на волю свою драгоценную елозящую ношу, и Анна сейчас же встаёт, отходит, выпрямляется, приглаживая волосы и смятое платье. — А как же твой Репнин? — Миша… — Анна нервно теребит рукав и опускает глаза. — Миша почувствовал, что моё сердце не свободно, и дело вовсе не в бумагах, не в вольной. Тогда я ничего не понимала, оказавшись в одном сплошном одиночестве и отчаянии после смерти дядюшки. Я запуталась. — Вы запутались, подумать только! — Владимир тоже вскакивает на свои деревянные ноги, неудачно стеснённые собственными штанами. Он, широкими шагами, обходит турецкую оттоманку с бахромой и подушками. Челюсти сводит до скрежета, желваки белеют от нарастающего гнева. — Да я по вашей милости по сию пору хочу сжечь сей чёртов диван и разрубить этими ятаганами с ковров половину маминой комнаты, где Репнин имел наглость вас целовать, а вы ему охотно отвечали, мадемуазель. В моём доме! — Так вы меня ревнуете?! — Ещё как! Чёрт возьми, я чуть не вызвал лучшего друга, а вас мечтал засадить под замок! И последнее видится мне весьма разумным. — Ах, под замок? Только если в компании с вашей невестой, княжной Долгорукой, господин барон. Или вы не целовали прелестную Елизавету Петровну? Не танцевали все кадрили на прошлых именинах дядюшки, не сопровождали её верхом на всех прогулках? — Что за ерунда! Лиза не моя невеста. — Конечно! Вы быстро нашли ей замену, утешились в столице с новой избранницей. Мои глубочайшие извинения, Владимир Иванович, не имею чести знать ваше новое увлечение и все ваши сомнительные подвиги. Будьте счастливы с вашей новой пассией! — Это невозможно, мадемуазель! Я, кажется, давно люблю бесчувственную фарфоровую куклу с ненадёжным зрением… Анна умеет злиться как разъярённая кошка. Он с лёгкостью ловит её, осторожно притягивает к себе за плечи, пока сжатые девичьи кулачки невпопад колотят по его сюртуку. В окно заглядывает серп луны со свитой облаков. Угли в камине обрастают серым пеплом и гаснут один за другим. — Самодовольный грубиян! — затихает Анна, уткнувшись в его жилет. — Несносный фанфарон! — Однако вы сказали, что любите меня, сударыня. Сего мне вполне достаточно. Завтра утром поедем к попу. — Так ведь пост начнётся! — Отмолим с божьей помощью. — Владимир… — Нет, глупенькая, я не пожалею. Мишель невероятный олух, что упустил тебя. Темно. Камин погас, свечи догорели и оплавились, но никто из двоих не замечает неудобства. Блестят скрещенные ятаганы и сабли, как эхо давно отшумевших битв. У заброшенного столика для рукоделия должна появится другая хозяйка. Чёрный рояль знаменитой марки Бёзендорфера ещё будет играть гостям, напевно плакать и взлетать над суетой раскатистым крещендо под самую зелёную крышу мезонина. Жёлтый баронский дом сохранит свои тайны. До поры.