Дебют

В ноябре заснеженный дом Корфов пробуждается от забытья — Анна не помнит такой суматохи со времён дядюшкиных премьер. Она считает дни до небывалого спектакля, и всё ей кажется числом малым, недостаточным. Владимир ничего не хочет знать наперекор своему желанию повести вольноотпущенную девицу Анну Платонову в церковь. Он говеет, ходит на обедни и стоит до конца всенощной в субботу. Отец Павел, уставший вразумлять молодого барина по чину венчания, всякий раз теперь выглядывает Анну на клиросе, в простом платке среди хора маленьких певчих, точно не признает в ней виновницы всех свадебных хлопот и соседских пересудов. Сплетни расползаются на весь уезд, обрастают невиданными подробностями. Визит обеих княжон Долгоруких из соседнего Середнёва откладывается: князь Андрей запретил своим сёстрам видеться с Анной, а Сонечке — писать её акварельный портрет, но чему же здесь можно изумляться? Анна не ропщет в эти дни, запущенные дела имения затягивают её, как лесная трясина. Она до темна засиживается за расходными книгами, советуется с Филимоном Игнатьевичем, разбирает просроченные векселя в несгораемом шкафу и сортирует для Владимира корреспонденцию в конторском флигеле Карла Модестовича, куда пришлось перенести всю обширную канцелярию. Анна пишет нескончаемые деловые письма агентам и поверенным, возвращает долги поставщикам и требует оные от скупщиков леса, пеньки и хлеба. В таких заботах время бежит незаметно, заканчивается последняя неделя перед Рождественским постом. Завтра уже — Куделица, Филиппово заговенье: начнутся зимние девичьи посиделки, припомнятся бабушкины сказки для долгих вечеров, затянут мастерицы печальные песни, пока чешется кудель, прядётся лён да языки без косточек болтают. На заговенье деревенские пойдут к родне с гостинцами: напекут блинов, мясных пирогов, навертят кулебяк с кашами. А ещё — сыграют последние в этом году свадьбы. Анна захлопывает расходную книгу, переворачивает тяжёлые конторские счёты. Снаружи быстро вечереет. После оттепели ветер рвёт клочьями туман, стучит мокрыми ветками в окна. Анна расплавляет сургуч над свечой, запечатывая последний конверт, и хмурится. На клочке бумаги два ряда цифр — предложенные купцом Федуловым цены на хлеб. Филимон Игнатьевич советует до Рождества придержать излишки, выгадать время и продать дороже, но новая молотилка обязывает не захламлять амбары, не копить зерно, в холодном сыром воздухе всё ржой пойдёт. Решать следует быстро. Она прикусывает кончик пера, как запутавшейся школяр, и вздыхает над негодными ценами. — Значит, опять одна в холодный флигель сбежала. Анна улыбается: она услышала его шаги на крыльце, но приняла всё за игру собственного воображения. — Варя бранится, что визитёры ковры истопчут, да и Филимону Игнатьевичу здесь привычней, вот я дядюшкину конторку сюда и перенесла. Владимир разводит руками. Знакомая усмешка приподнимает угол рта, добавляя его красивому лицу мягкой иронии. Отложив перо в сторону, Анна не в силах угомонить скачущее сердце, голова её словно глупеет, мысли путаются. Ей следует поговорить о затянувшемся поиске человека на место нового управляющего, о щедром предложении Митрофана Ивановича Федулова, который достиг капиталом первой гильдии и хочет купить пустырь за старицей реки, напомнить о механическом сепараторе в маслобойне, требующем срочного ремонта — обо всех насущных оказиях, полагающихся на хозяйский надзор. — Владимир, я… — Поди ко мне, глупенькая. Чтобы пробраться вперёд, он расталкивает табуреты, на которых утром располагались крестьяне с молотилки. С ворчанием добравшись до стола и конторки, Владимир расстёгивает редингот, усеянный серебряным бисером мокрого снега. Анна с лёгкостью поднимается с места. Ей нравится подчиняться его ласковым словам. Её заманивает едва различимая хрипота в сильном голосе, особенный блеск в его глазах, понятный лишь ей. Она завинчивает чернильницу, запирает бумаги и проворачивает ключ конторки, незаметно поправляя шаль и закладывая за ухо выбившуюся прядь. Как он смотрит на неё, как сверкает голодными глазами… Его взгляд выворачивает душу, прожигает насквозь, оставляя внутри тлеющий огонь, мучительный и сладкий. От Владимира всегда пахнет дорогой, ветром и холодом. Он настолько выше её ростом, что невесте нетрудно быть ему опорой, а жениху — её стеной. Английская шерсть распахнутого редингота колет щёку, тающий снег темнеет на серой замше перчаток. Все страхи и сомнения тают, испаряются от его тепла, от звука его голоса. Почему Анна вдруг ничего не боится рядом с человеком, много лет внушавшем ей главную угрозу и трепет? Она прислушивается к биению его загадочного и непреклонного сердца. Неужели завтра, в тот же час, они будут обвенчаны отцом Павлом? Она не может поверить. — Отчего ты дрожишь здесь в холоде, Аня? — губы невесомо касаются её затылка, согревают тёплым дыханием. По шее, за воротник платья, разбегаются мурашки. — Отчего не поёшь песен с подружками, расплетая косу в растопленной бане? Не найдётся у Анны на девичник подружек — слишком велика разница между клоповым войлоком на деревянных лавках и её будуаром с шёлковыми подушками; между шляпными коробками из Франции и стеклянными бусами, купленными у цыган. Но грань зыбка, иллюзорный мир мадемуазель Платоновой — текучий и вязкий, точно речной песок — не суша и не вода. — Баню тебе готовить? В доме все десятого дня отмылись, Аксинья истопила перед праздником… — Если ты в парилку заглянешь, вместо старухи Аксиньи меня вымоешь, можно и с дороги баньку. Анна смущённо отворачивается и мотает головой, пряча счастливую улыбку. — Тогда сам к тебе приду, — он смеётся, — дождёшься, пожалуй, невестушка. Любовь переполняет её существо. Любовь необъятная и непреложная. Она как мотылёк, дерзнувший лететь к истоку самого яркого небесного светила, к недоступной звезде, и вот-вот вспыхнет, сгорит в зените своего солнца. Душу Анны давно снедает греховный огонь, но с Владимиром не страшно падать даже в адово пекло. Она встаёт на мыски и целует, желая выведать вкус его губ, изогнутых в озорной мальчишеской улыбке. — Аня… — сипло шепчет он, отрывая её от земли, подхватывает и прижимает к себе, как невесомую пушинку. — Что же ты делаешь… Можно ли поверить судьбе, совершившей полный оборот в шаге от крутого обрыва? Пропасть отделила нынешнюю Анну от минувших беспросветных дней, когда в театральном гриме Джульетты, под раскалёнными светильниками рампы, она впервые осознала, что добрая душа её благодетеля может навсегда покинуть земную оболочку. Старый барон Корф умер, держа её за руку. Никогда боле он не рассердится над свежим журналом, не позовёт Аннушку почитать вслух, сетуя на бесполезное пенсне и ревматизм к непогоде. В один миг стали ненужными все её склянки, аптечная ступка, порошки с наперстянкой, флакончики английской соли и анисовые желудочные капли. Неотвратимый ужас захватил её целиком, дурные предчувствия отравляли скорбь по самому близкому человеку, заменившему крепостной сироте и наставника, и родителя. Всё пошло наперекосяк, всё разломилось надвое. К радости домашних врагов и завистников, Анна была бессильна остановить бурный поток, в который превращалась спокойная река её жизни. Она до смерти боялась Владимира, но даже в том отчаянии не могла уступить его жестоким словам, нарочно ранящим в самое сердце. Она не объявляла войну, она лишь защищалась с ледяным самообладанием, воздвигала непреступные стены, надевала, как латы, самые совершенные маски. Она стала во всём исключительна и безупречна, иначе по гладкому зеркалу расходились трещины. Но в глубине её изящного кукольного домика, её сердца из стали и прозрачного стекла, тлел своевольный огонь. Её раненая гордость, её скрытая страсть, засыпанная лёгким снегом, — повсюду темнели следы того самого жгучего огня, и после смерти Ивана Ивановича вспыхнуло открытое пламя. Что мог знать барон Владимир Корф — знаменитый бретёр и светский красавец об Анне Платоновой — юной женщине и своей рабыне, будто бы по рождению лишённой устремлений к чести, к справедливости, к благородству… и к любви. Анна читала у греков, что сила женщины в её слабости, а мужество — в подчинении, но она не могла смириться. Всякий раз её охватывало недостойное упоение бунтом, поединком двух равных и неутолённых страстей. Могло ли быть по-другому? В тишине приказной конторы они целуют друг друга, с потемневшими глазами и горячим румянцем на щеках. Анна отступает первая, со стыдом прячет лицо в своих ладонях. Она сгорает, она пьёт огонь и никогда не сможет напиться. Завтра Анна должна предстать перед Богом, чтобы соединиться в одну духовную плоть с самым значимым и непонятным человеком в её жизни. Она помнит недавнюю исповедь у отца Павла, церковный притвор, новый иконостас, золотой свет на святых ликах. Богородица в непорочном небесном одеянии. Готова ли она? Честна ли перед самой собой? За Владимиром ей не угнаться: на каждое своё дело он бросается с разбегу, как в омут с головой, точно боится одуматься и понять, что ошибся. — Что с тобой? «Брачный союз, возведённый лишь на плотском желании и своевольной прихоти, не будет прочным. Подобное основание легко разрушается новой страстью, вам должно сиё предвидеть загодя, Анна Васильевна», — твердит отец Павел нараспев и смотрит в её глаза вопрошающе, точно ждёт согласия. Она склоняет голову, и пелена слёз застилает парчовый аналойник, вышитый её собственными руками прошлой зимой. О, она готова согласиться со всеми сомнениями честного священника. Как тут не сомневаться, когда молодой барин венчается с бывшей крепостной актёркой? Отец Павел знает баронскую воспитанницу с детства: Анна возилась с хором певчих, набранных из одарённых крестьянских детей, уговорила дядюшку раздавать в приходе подарки к святым праздникам, обучать способных мальчиков грамоте в воскресной школе. Но что, если прав кроткий, по-новгородски окающий батюшка — его духовных чад искушают вожделение и гордыня, эгоистичное желание невозможного? Всего-то две недели прошли с оглашения: Владимир собрал людей у парадного крыльца и вывел Анну за руку, чтобы перед миром объявить её своей невестой. Варя, утирая слёзы и охая, кинулась в дом, воротившись с иконой Одигитрии, украшенной простым фольговым окладом, которая обыкновенно хранилась в божнице девичьих сеней. И они вдвоём, не сговариваясь, преклонили колени, поцеловали образ и трижды перекрестились под счастливые причитания кухарки, беззаветно преданной Корфам много лет. Тогда поверилось, что всё идёт верно, правильно: Богородица наставит на истинный путь. — Надежда Сергеевна… — тихо начинает Анна, наконец собравшись с духом. Она хочет вернуться в покинутые объятия, но руки Владимира теперь скрещены бронёй на груди. — К чёрту ведьму. — Владимир, прошу тебя, она единственная… — Нет, — он перебивает её и резко отходит в сторону. — Нет! Она давно отказалась от своего имени, от всего, что связывало её с моим домом и со мной. Снова так холодно. На лице застывает презрительная маска, серые глаза метают молнии. Господи, помоги. — Она убила мою мать. Анна, отпрянув, больше не двигается. Владимир пересекает контору, расшвыривая столы и табуреты приказчиков. Он останавливается у тёмного окна с давно выгоревшей на солнце занавесью. Его брови сводятся на переносице, а лоб разделяет упрямая горизонтальная борозда. Он кажется теперь не упрямым, не безжалостным в своей грозе, а тягостно одиноким. Почему она не замечала того раньше? Его стальные шипы растут и наружу, и внутрь. Несколько минут Анна не может решиться, но потом приближается и осторожно берёт его за рукав, кладёт ладонь на плечо, разглаживает лацкан сюртука. — Володя, разве мог бы дядюшка… — она быстро оговаривается, — разве мог бы твой отец допустить подобное злодейство? Владимир отшатывается от неё, словно от удара наотмашь. Красивое лицо искажает гримаса злой досады. Он хохочет поддельным смехом, а потом прикрывает глаза и отворачивается к окну, к ветвям обледенелой липы, кренящейся на сильном ветру. — С девичества она обожала отца до безумия, а потом опутала своими сетями и меня, накрепко привязала к себе испуганного мальчишку, чтобы во всём заменить родную сестру, чтобы незаконно и противоестественно занять её место! Ненавижу её! — его голос гремит повсюду в двухэтажном флигеле, доходя до пика оглушающей ярости. — Ненавижу! Анна больше не боится. Словно очутившись в самом сердце штормового ненастья с градом и молниями, она подходит всё ближе, стараясь не упустить ни слова. — Каждый день она незаметно вытесняла маменьку, заполняла собой наш дом, подобно ядовитому газу. Она развращала меня баловством, лестью, подарками. Пользуясь нездоровьем маменьки, сопровождала меня повсюду, лицемерно принимая соболезнования, но по правде — она украла у сестры любовь единственного сына! Забрала себе! Я не мог, я не мог войти в комнату и прощаться, когда за отцом Павлом позвали в деревню. Я боялся, я кричал, я упирался! Никто не мог меня унять: ни отец, ни месье Дюран. Маменька не свиделась со мной перед смертью, не простилась… Он надолго замолкает, до хруста сжимая кулаки. — Я не сказал ей, как сильно её люблю, как хорошо помню, когда маменька была красивой и здоровой, как мы бегали с деревенскими в горелки, как собирали луговые цветы на гербарий… Я виноват! Я так виноват, что не сказал правду, что испугался и спрятался, а потом её не стало. К утру похолодает крепко: ветер переменился. Влажное тепло оттепели, принесённое с юга, стоит белым дымом над лесом и парком. На крыльце мелькает тень от фонарей экипажа, ломается свежий наст под копытами лошадей. Анна узнаёт проехавший дормез Долгоруких, но ничего не говорит, осторожно скользит рукой по твёрдой скуле, по дёрнувшемуся желваку. Владимир склоняет голову навстречу. На её пальцах остаётся солёное тщание детского горя, тёплая влага незаживающей раны. Слёзы, исторгнутые из души мужчины ли, женщины ли помогают выгнать наружу застарелую боль — и наконец проститься. Плакать отрадно, когда есть кому утешить и приголубить. — Ясенько мой, ш-ш-ш-ш, — шепчет Анна, как когда-то зашёптывала любую её детскую беду нянюшка Маврушка, — тише, тише, ш-ш-ш-ш… Ты ни в чём не виноват. Её женские руки притягивают и забирают себе, что одному нести тяжко. На старом потёртом диване осиротевшее и разделённое сливается в целое: переплетаются пальцы, смешиваются вдохи и выдохи. Лампа коптит под стеклянным колпаком, в углу скребётся мышь, и время медленно останавливается, а потом запускается заново, словно от волшебного маятника. На заднем дворе Анна слышит голоса Никиты и Григория, вспоминает проехавшую карету с гербом Долгоруких. Надо возвращаться домой. — Ты был маленьким мальчиком, Володя. Ты ни в чём не виноват. Твоя матушка знала, и сейчас на небесах знает, как сильно ты любишь её. — Но я не мог её любить! — он снова рычит и рвётся прочь из утешающих объятий. — Как ты не понимаешь! Она забрала всё себе! Любви для маменьки у меня не осталось! Я брезговал! Владимир смотрит дико, будто впервые видит её лицо. Анна качает головой. Она берёт обе его руки и медленно разжимает кулаки. — Володя, ты любил и тётеньку, и маменьку. Никто не заберёт любовь ребёнка к матери. Любовь материнская никогда не перестанет. Не иссякнет, не кончится. Разве можно то присвоить или разделить на счётах? Вписать в займы? Любовь не делится, а умножается. В сердце человеческом, по Божьей воле, любовь бесконечна и неисчислима, как звёздное небо над головой. И когда звёзды её погаснут, они будут светить издалека целую вечность. Этого света хватит всем. Тишина успокаивает, поглощает ненужное расстояние между ними. Владимир долго не отвечает. Он опускает тяжёлую голову на её плечо, ослабляет окаменевшие мышцы. В тесной близости их объятий Анна больше не чувствует греха. Она спокойна. — Ведьма убила мою мать, — неуверенно выговаривает Владимир. — Опоила опийной настойкой, сердце маменьки не выдержало. Маменька умерла от её рук. Анна гладит его тёмные непослушные волосы, касается холодными пальцами лба. — Выслушай её, не спеши судить. Я уверена, Надежда Сергеевна… — Защищаешь сумасшедшую, а ведьма считает тебя причиной всех моих бед, — Владимир усмехается и, нежно отпихнув Анну от себя, стаскивает перчатку, чтобы разыскать в карманах курительную трубку. — Ты не знаешь людей, глупенькая. Большинство из них не преисполненные благородства, неприкаянные и гонимые оперные герои, а трусливые эгоисты, живущие низменными страстями. Уголовное расследование прекратил мой отец. Я слышал, как он говорил с тогдашним исправником. Говоря языком бывшего обитателя сей холодной конуры, мой отец дал на лапу, позолотил ручку, смазал колёса правосудия, чтобы они поехали куда надо. Анна вспоминает июльское утро за болотом, в солнечной дубраве, свои расцарапанные руки и опухшее лицо, усеянное укусами насекомых. Прежде, чем отвести заблудившуюся девочку домой, ведьма облегчает зуд компрессом, пропитанным пахучим травяным варевом, и поит козьим молоком. А потом — мелко крестится на образ в углу избы, приговаривая в сторону, решив, что Анна уснула: «Красота её от матери пошла — русалочья, окаянная. Погубишь ты нас всех, Иван». — Но твоя тётушка спасла меня. Она Лизу привела на конюшню. Кто бы ещё осмелился остановить… Лицо Владимира тотчас мрачнеет. Он так крепко прижимает Анну к себе, что не вздохнуть, не договорить, не пошевелиться. Потом, опомнившись, быстро убирает свои руки от её спины. Встаёт, прячет виноватые глаза. — Пошли домой, Аня, — приказывает он. — Завтра я наконец женюсь на тебе, пусть насылает хоть всех леших с чертями из своего болота. Вот оно что. Он защищает, винит себя во всём и потому донельзя торопится, не хочет ждать, хотя с сороковин дядюшки не прошло и двух недель. Анна вздыхает и спешит следом, накинув меховой капор и салоп. Снег под ногами хрустит скользким настом, её башмачки разъезжаются, как коньки на льду. Подав руку, Владимир молча заставляет её опереться на себя, уверенно увлекает вперёд, постукивает подкованными каблуками высоких сапог. Анна почти не помнит последние недели: всё сплелось в тревожный и туманный, как этот вечер, сон. Владимир улаживал последнюю волокиту с поместьем, пускался в срочные поездки за бумагами в Петербург, спорил с отцом Павлом, но всё же согласился отложить венчание на хоть сколько-нибудь необходимый срок. Анна никого не ждала во флигеле, полагая, что по обычаю они свидятся завтра утром, на каменной паперти Николоявленской церкви с грубыми ступенями, почти сто лет назад вытесанными из светлого белогорского мрамора. Как скоро вышел срок жениховства, как быстро пролетели последние дни! — Это ещё что?! — Владимир чертыхается и останавливается, заметив огни форейторов и два факела у парадного крыльца. В глубокой дорожной колее снег перемешивается с подтаявшей грязью. Навстречу барину бежит расхристанный и лохматый Григорий. Старинный приятель Варвары, лакей Никаша, с важностью стоит подле главных дверей, облачённый в длиннополую ливрею и шёлковые чулки: с Покрова, после похорон Ивана Ивановича, его разбила подагра, но теперь он вознамерился служить Корфам со всем усердием, излучая вокруг себя торжество заведённого порядка. — Их сиятельства из Середнёва приехали-с, — важно докладывает Никифор. — Ожидают-с. Владимир тотчас хмурится, он не ждёт от гостей из соседнего имения ничего хорошего. Анна сжимает его локоть: — Давно ли господа прибыли? — Как уж маленько стемнело, барышня, с полчасика будет, — встревает Гриша. — Четвёрка с мальцом на запятках и три господина верхами. И коробов тьма! В людской у печи слуги с кучером греются, говорят, под лёд колёса провалились у Калинова ручья. — Чёрт знает что, — сердится Владимир уже по привычке. — Это дормез Долгоруких, — Анна разглядывает силуэт большой кареты за голыми садовыми кустами и просевшими сугробами. — Вероятно, что-то случилось… Вдалеке у конюшни рослый Никита ведёт каракового жеребца, вороного с рыжими подпалинами. — Репнин тоже здесь. Это Мирза, — замечает Владимир, и они обмениваются быстрыми взглядами. Он толкает Анну себе за спину и взлетает на крыльцо, по блестящим от наледи ступеням. В передней натоплено и чисто. На столике ярко горит лампа с механической горелкой светильного газа: дядюшка, любивший технический прогресс, заказывал подобные новшества по торговому каталогу из Лондона за любые деньги. — Скажи, примем. — Ужо дело сделано, барин, — топчется позади Григорий. — Никитка лошадей повёл. Ихний новый кучер, сопливый дуралей, в брод по потёмкам заехал. Всем миром баграми короба тащили. Добро-то господское! Хорошо, хоть в Слободе гулянье, народ на подмогу кинулся. А кабы утопло всё в полынье до дощечки? Варвара, значится, скопидомка, буфетную мне не открыла, токмо чаю подала и хересу, барышню нашу ожидать велела. А я и ждал вас на крылечке — на то и камердинер-с, не лакей-с! Григорий продолжает разглагольствовать, пока Владимир, вспылив, не обрывает поток бесполезных и бессвязных новостей. Анна передаёт свой салоп подбежавшей новенькой девушке, мельком смотрит на себя в зеркало, обшитое панелями морёного дуба. Сверху свисает саксонская люстра с оленьими рогами, с одного боку — череп горного козла, добытого дядюшкой где-то под Эриванью, а с другого — огромная турья голова, привезённая Владимиром много позже уже с северных вершин Кавказа. — Спускайся к ужину. Я узнаю, что нужно Репнину, — говорит Владимир, а потом добавляет, глядя на Григория беззлобно, но сардонически: — вот только камердинера своего взашей отпущу. — Михаил Александрович приехал не один, — Анна качает головой и шепчет только для его ушей: — сапоги сырые смени, простудишься. Пусть Гриша поможет. Владимир отмахивается, широким шагом пересекая холл, и исчезает в полутёмном проёме арки. Анна следует почти тем же путём, но сворачивает в буфетную и оттуда — в лакейскую и спешит в кухню к Варе. Распорядившись насчёт ужина, она поднимается по лестнице, за ней увязывается Дуняша — высокая чернявая девушка, забранная в господский дом по просьбе Филимона Игнатьевича. Дуняша с лампой ступает боязливо и несмело, как длинноногий щенок, но она умна и исполнительна, поэтому Анна расхваливает новую горничную перед ястребицей-Варей, готовой клевать всех сенных девушек после шумного отъезда Полины. Анна переодевается, больше помогая Дуняше, нежели себе. Из вороха тюлей и тафты они выбирают тёмно-синее платье, с фестонами кружев на рукавах и с высоким воротом, — туалет совсем не последних мод, но когда-то был выписан дядюшкой из Парижа. Анна расплетает тяжёлую косу, чтобы заново собрать волосы гребнем на затылке. — Дуняша, видела ли ты, кто с Михаилом Александровичем в экипаже приехал? — спрашивает Анна из-за ширмы, надевая платье, и старается не растревожить спину. В карман она прячет платок и флакончик камфорных солей, цепочку серебряных часов пристёгивает к расшитому кушаку. — Так как же! Барышня-с. Кра-а-асивая, — вздыхает Дуняша. Она ждёт, пока надо будет затянуть за тесёмки и тайные крючки, до которых хозяйской руке не достать. — Вот только дорогою замёрзла, на ветру дрожала как осиновый лист. Шубка-то уж больно коротковата. Ничего не сказав, Анна присаживается за трюмо, берёт щётку и шпильки. Она делает вид, что ничуть не удивлена, хотя сердце её беспокойно ускоряется. Овальное зеркало отражает совсем молодую женщину с белой фарфоровой кожей, с тонкими чертами лица и огромными лучистыми глазами. Анна улыбается своему отражению, и нарядная барышня в зеркале, как кукла, послушно повторяет безупречную улыбку. Кто же ты? Дуняша ойкает и тотчас бросается обметать нитками отошедший аршин тесьмы по подолу нижней юбки. Она по-детски сипит от усердия и вытирает нос рукавом рубахи. Скоро резво вскакивает с колен и восхищённо смотрит на труды собственных рук: — Барышня, как ангел вы небесный! До чего хороши… Чернокудрая Дуняша с наливными вишнёвыми щеками — недавнее дитя, но по деревенским порядкам, поди с Красной горки невестится: рослая, сильная, глазастая, всё схватывает на лету. Настоящая крестьянская красавица — кровь с молоком. Анна по привычке сама застёгивает крючком лайковые печатки, завершая свой туалет к ужину. Она всегда сомневается, кто она по правде, по-настоящему — идеальная подделка или случайно поднятый из грязи бриллиант? «Простите меня, дядюшка» — она незаметно крестится и целует нательный крестик. На пороге её окликает Дуняша: — Позовёте к ночи вас убрать, Анна Васильевна? — говорит девушка, её чёрные глаза испуганно и часто хлопают. — Позову, — обещает Анна. Она предпочла бы справляться сама, пока на спине повязка и рана, которую видел только Владимир. — Дуняша, отчего ты в деревне замуж не пошла? Сватали ведь тебя в Слободу, к кузнецу, Филимон Игнатьевич сказывал. Дуняша моргает, а потом низко опускает голову: — Цыганкина я дочь, барышня. Мать меня нагуляла. Возьмут в тот дом как скотину, пока кузнецов сын в зрелый возраст не войдёт. А то ещё свёкр, как тятька мой, будет рвать рубаху и поколачивать. Не пойду замуж за кузнецова сына, лучше в канаве придорожной замёрзну. Анна потрясённо замолкает, а Дуняша, истолковавшая всё по-своему, пересекает комнату и падает с размаху в её ноги, в шелестящие тафтой юбки. — Не гоните! Не гоните меня, барышня! Нет у меня заступы! Христом богом прошу! Кровью поклянусь, не пожалеете, хоть в свинарник к поросям спать пойду, только не к тятьке моему на двор воротиться. — Что ты, Дуняша, — Анна неловко отступает и упирается спиной в дверь. — Работай честно, в церковь ходи. Мало в доме людей, все на виду — любую скверну тотчас видно. Не обидит тебя никто понапрасну. Девушка кивает и крестится, пытаясь поймать руку Анны для поцелуя. Внизу хлопают двери. Владимир смеётся, его смех перекликается с женским — похожим на перезвон колокольчика. У Корфов в гостьях дама, которую Анна не знает. Она спускается вниз, разрешив Дуняше пойти спать в пустую каморку Полины под самой крышей: — Свечу только долго не жги, Варвара рассердится. На лестнице до пролёта — девять ступеней, ещё девять вниз и девять потом: Иван Иванович любил шутить про своё тридевятое царство. Анна минует закрытые двери в дядюшкин кабинет, откуда доносятся приглушённые мужские голоса, пахнет табачным дымом и приторными духами с пачули, словно перенесёнными сюда из столичных салонов и театральных лож. Анна, волнуясь, не может узнать говорящих. Она устремляется к арке, в глубину мягкого света, льющегося из большой гостиной. Старой медью мерцают вычурные жирандоли, пылает камин, открыта крышка рояля, но никто не играет: барышня в переливающемся муаре цвета гиацинта листает ноты на пюпитре, слегка морща прелестный, чуть курносый носик. Она обращает свои зелёные глаза на вошедшую Анну, встряхивает каштановыми кудрями и улыбается: — А вот и вы, Аннет! Надеюсь, вы не рассердитесь на моё самоуправство. Мужчины только что меня покинули, и я коротаю время за совершенной бессмыслицей. — Вовсе нет, сударыня, — Анна делает лёгкий книксен, скрывая замешательство. Она быстро сравнивает собственный туалет с модным туалетом гостьи, находит разницу не столь значительной, как она себе воображала, и немного успокаивается. — Это мне стоит принести извинения. Я непростительно забыла о времени. — Право же какие глупости! Сегодня вечером мы свалились на вас как снег на голову, но мой брат решил так, иногда мне приходится подчиниться, — она надувает губки, и невозможно угадать, огорчилась ли красавица или ничуть не унывает. Анна наконец узнаёт княжну Репнину: она видела сестру Михаила Александровича один раз в жизни, на маскараде графа Потоцкого, но не очень хорошо запомнила её среди блеска высшего света Петербурга. — Давайте спишем недоразумения на нехитрые деревенские обычаи и негодные российские дороги, Аннет, — дипломатично предлагает княжна и закрывает нотную тетрадь. Как два дивных оранжерейных цветка, они издали кивают друг другу изящными головками и вежливо улыбаются. В камине трещат поленья, заминка грозит превратиться в неловкость. Анна замечает, что Наталья Александровна пристально разглядывает её вечерний наряд, но не обнаружив ни vert-de-pêche, ни vert-de-pomme, вскорости ободряется. — В таком случае, Наталья Александровна, позвольте мне развлечь вас. Вы листали ноты? Нашли что-то подходящее для себя? Наверху есть ещё тетради… — О, всё это слишком сложно! — звонко смеётся княжна. — Я помню, какая вы прекрасная музыкантша, Аннет, и боюсь навлечь на себя гнев небес невольным состязанием. Возможно, вы мне сыграете? — Отчего же не сыграть? — с улыбкой отзывается Анна, направляясь на самое привычное для себя место в доме Корфов. Наталия Александровна уступает скамеечку из красного дерева, обитую кошенильным бархатом в тон ковра, и занимает гобеленовое кресло покойной баронессы. В движениях молодой княжны сквозит горделивая уверенность светской красавицы и фрейлины, о которых Анна всегда мечтала и втайне пыталась подражать. Она знает несколько детских историй о Наташе (так всегда называл свою сестру Михаил Александрович) от князя Репнина, и несколько слухов dans la limite du raisonnable — от Лизы Долгорукой. Она смутно помнит образ Натали на маскараде Потоцкого: в том калейдоскопе лиц перед ней словно сияла единственная путеводная звезда — влюблённая улыбка Михаила Александровича, его открытый восторг, претворявший любой взгляд на Анну, любой поклон в танце или пожатие её руки. Сладчайший мёд, окрыляющий и кружащий голову, оказался горьким и диким, когда Владимир под конец котильона вывел её в центр блестящего зала, на тур последнего вальса. Его прикосновения не были грубыми или неуместными, его слова были верны, но безжалостно срывали её наивные мечты, словно тюлевые покровы розового бального платья. Ах, тот невинный оттенок весенней зари, столь любимый дядюшкой, будто отставной солдат не помнил, что розовый на белом мундире — разбавленная кровь, невидимый огонь, восходящего за горизонтом солнца. Его сын был во всём прав и во всём ошибался. Мадемуазель Платонова ни на одно мгновение не забывала истинного положения вещей. По чужой благонамеренной воле она совершала свой каждый грациозный шаг, каждое отточенное движение. Она всегда знала, что всеобщее восхищение легко обернётся презрением, но когда актриса на сцене — она не задумывается о клакерах, она во всём слушается суфлёра, повторяет заученные реплики даже на острой грани разоблачающего краха. Кто же я? Почувствовав лёгкое неудовольствие княжны от промедления, Анна проводит рукой по открытой крышке рояля, гладкой и прохладной, мельком заглядывает в отполированное зеркало усердного труда любого пианиста. Она не перелистывает нотные листы, оставленные княжной в беспорядке. Анна не ищет нужную страницу, она знает, что будет играть. Единственная позволительная вольность и единственная импровизация, одобренная дядюшкой. Певучая фортепьянная грусть, свобода перетекающих друг в друга повторений. Comodo. Cantabile. Жить внутри розовой позолоченной клетки — значит улавливать с чуткостью животного малейшее движение лиц, случайное раздражение, скрытый интерес, зависть, презрение, опасность… С ненасытной жадностью искать своё идеальное отражение в чужих глазах, ждать любой одобрительный кивок, восхищение, любование. Но поклонение таланту имеет свою цену. Синьор Баральи настаивает на опере, взбешенный и уязвлённый Иван Иванович — поклонник северной европейской драмы, они ссорятся: итальянский профессор хлопает дверью и без прощаний уезжает прочь, с оранжерейного цветка незаметно слетает первый лепесток — сколько ещё сорвёт ворвавшийся ветер? Любила ли крепостная воспитанница своего щедрого и обаятельного благодетеля? Не просто любила — обожала с восторгом маленькой девочки, была предана всем сердцем и стыдилась неблагодарных вопросов, шипящих змеями в её душе. Почему я? Главный талант цветка — уметь понравиться всем. Анна виртуозно уводит мелодию от меланхолии к просыпающейся надежде, к радости нахлынувших в разлуке воспоминаний. Пальцы падают на клавиши мягко, как капли летнего дождя. Анна путешествует по октавам отточенной механикой, физической памятью маленьких воздушных рук. Нарастает и ширится кульминация, но надрыв выдыхается, к звукам возвращается светлая грусть. Кап. Кап. Кап. Анна отнимает руки. Плач струн под крышкой рояля обрывается. Капли дождя делают невидимыми слёзы, и тогда цветку не нужно притворяться. Простите меня, дядюшка. — Браво, — шепчет княжна Репнина. Она комкает платочек в руке, затянутой в перчатку. — Браво, Аннет! В большой гостиной становится ослепительно ярко из-за двух ламп, внесённых Никифором: зрителей стало больше. Она выходит из-за рояля и, принимая аплодисменты от неожиданной публики, безукоризненно делает глубокий реверанс. Владимир, в сопровождении Михаила Александровича и двух незнакомых господ, зовёт её: — Анна! Со спиной прямой, как спрятанная в деке струна, Анна отмеряет каждый вдох и выдох, незаметно теребит жемчужную пуговицу своей перчатки. — Позволь тебе представить наших гостей — его светлость, князь Муранов. Анна снова грациозно приседает. Князь Муранов молод и хорош собой. Весь его облик совершенно очарователен от высоких щегольских сапог до золотой булавки галстука. Пряди светлых волос романтично обрамляют лицо с модными клиньями бакенбард на щеках. Но в глубине мечтательных глаз скрывается твёрдое дно и природное честолюбие. Он улыбается: — Сударыня, всегда к вашим услугам. Однако не слушайте Корфа. Здесь, не чинясь, пожалуйста, зовите меня Александром, или Алексом. Я покорён вашей игрой! Вы несравненно талантливая пианистка. Никогда не слышал подобного исполнения Шопена. — Благодарю вас, ваше сиятельство. Но это сочинение господина Глинки, — Анна, почувствовав собственную неловкость, мгновенно поправляется: — лиричная пьеса Михаила Ивановича несомненно похожа на последние фортепьянные ноктюрны господина Шопена. Оба современных нам гения вдохновлялись одним великим музыкантом, ныне покойным господином Фильдом, чья клавишная игра была уникальна и неповторима. — Боже мой, вы говорите с нами как учительница, — заявляет князь Муранов вполне серьёзно, но в его глазах едва сдерживается веселье. — И я всецело это одобряю, сударыня. Мы, давние приятели барона Корфа, знаем, как тому не достаёт хороших манер, особенно преподанных такой хорошенькой учительницей. — Аннет, не берите в голову. Его сиятельство играет как сапожник на любых музыкальных инструментах, — дерзкий взгляд княжны Репниной с восхищением ловит адресат. — Боюсь, здесь не помогут никакие уроки. — Ах, Натали, ваш чарующий голос — лучшая музыка для моих ушей, даже когда вы щедро отсыпаете мне колкостей, — парирует князь Муранов. Их игру тотчас разгадывает проницательный брат Натальи Александровны, который подходит к сестре и что-то быстро шепчет. Она раскрывает разрисованный бумажный веер с пластинами перламутра и отводит глаза. Анна чувствует прикосновение Владимира к своему локтю и видит ещё одного незнакомца, стоящего рядом. Он выглядит старше всех собравшихся в большой гостиной и единственный носит гвардейский мундир с золотыми эполетами на плечах и офицерский шарф с серебряными кистями на поясе. — Полковник Леонтьев, Алексей Алексеевич, мой давний товарищ, — рекомендует Владимир и небрежно кивает в сторону князя Репнина, — Мишелю ты уже давно представлена. Полковник Леонтьев, галантно склоняется первым и невесомо пожимает её руку. Михаил Александрович, хранивший молчание в раздумьях, тоже направляется к её руке, но Владимир берёт Анну под локоть, понуждая встать слева рядом с ним. Неведомым образом, они оба будто очутились на сцене, в центре всеобщего внимания, в огнях рампы. — Господа! — Владимир слегка кланяется княжне Репниной, застывшей в живейшем любопытстве: — Наталья Александровна, сударыня… Далее следует настоящая драматическая пауза, и Анна, ничего перед собой не видя, почти различает знакомую насмешку на его лице, брошенную перчатку всему миру. — Имею честь представить вам свою невесту, девицу Анну Платонову, бывшую крепостную воспитанницу моего отца, барона Ивана Ивановича Корфа. Потайной огонь согревает. На сердце становится невыносимо тепло. Щёки розовеют. Анна делает крохотный шажок вперёд и завершает элегантный реверанс, достойный королевы: — Enchantée de vous rencontrer, messieurs. Первым находится полковник Леонтьев: — Корф, каналья эдакая, ты решил жениться? Вот зачем дело встало? Ну, кто бы ещё! Он с полуулыбкой обращается теперь к Анне: — Сударыня! Я решился бы отвадить столь юное и прекрасное существо от сей авантюры, если бы не знал Вольдемара как одного из самых упрямых и смелых офицеров, служивших под моим началом. — Виват будущей баронессе! — восклицает жизнерадостный князь Муранов. — Виват! — подхватывает с улыбкой полковник Леонтьев. — Виват! — поднимает бокал князь Репнин. Крымское вино притупляет волнение и облегчает её мысли. Ужин начинается, и Анна с удивлением понимает, что давеча распорядилась правильно. Никифор и Григорий в ливреях, шёлковых чулках и белых перчатках меняют блюда и наполняют бокалы вином. Варя, как и обещалась, сотворила чудо из сметаны, стерляди, судака и поздних овощей, и теперь Владимир с доброй улыбкой выслушивает похвалы своей стряпухи, знаменитой на весь уезд. Он сидит на отцовском месте, а напротив обязал сесть Анну. Михаил Александрович располагается по её левую руку, он изредка смотрит на свою соседку, не позволяя взгляду надолго задержаться. Князь Репнин больше молчит, вставляя реплики в шутливые пикировки сестры с князям Мурановым. Полковник Леонтьев в нужной мере разбавляет веселье историями о Кавказе и азиатских ханствах, вспоминает анекдоты из полковой жизни, пригодные для дамских ушей. Он говорит мало, но сказанного достаточно, чтобы ясно понять, как часто и безрассудно Владимир рисковал жизнью в чужеземных военных кампаниях. Анна осторожно поправляет край салфетки. Воспоминания дядюшки о военном деле всегда казались чем-то далёким и легендарным, героической былью, где всё непременно кончается хорошо, ведь дядюшка перед ней — жив, здоров, а от ласковой улыбки вокруг серых, как у Владимира, глаз собираются лучистые морщинки. Теперь, когда она воочию видела агонию Ивана Ивановича, последний вздох и посмертную маску, Анна не может перестать думать о негласной стороне любых медалей и орденов, о случайном порядке непоправимых увечий, горя и смертей, пришедшей не в срок к сотням и тысячам людей. Сердце её сжимается, представляя далёкие набеги, зарубленных казаков, горящие сакли, угнанных в рабство женщин и осиротевших детей. Её женский ум не понимает мужскую логику войны. Несколько лет назад в деревне с повитухами рожала баба. Отчаянные вопли были слышны за версту, и люди, проходивший мимо избы на сенокос, в ужасе крестились. Призванный доктор Штерн ничем не смог помочь: к утру второго дня страдалица умерла, разрешившись мёртвым бременем. А на девятый день Анна пела на хорах, а молодой вдовец бил поклоны в церкви со скоро нанятой свахой. Если появление дитя из женского чрева со времён праматери Евы так мучительно, опасно и трудно, почему человеческая жизнь не стоит и медяка? Почему никто не слышит леденящий душу бабий вой, провожающий по пыльной дороге забритых сыновей? Отец Павел, покрывая голову Анны епитрахилью, вразумляет и велит молиться Богу, не подвергать сомнению волю Его. Не христианке бояться смерти и божьего суда. Высшая жизнь — жизнь вечная, а земная юдоль дана выстоять в искушении и испить страданий, сколько ниспослано. Тогда и смерть не получит своей власти. — Анна? Анна?.. — кажется, Михаил Александрович что-то говорит и ожидает её ответа. — Ну же, Аня. Ты одна не выдвинула гипотезу куда из табора пропал пан Левандовский, — с хозяйского места Владимир неотступно следит за ней своими блестящими от вина глазами. Ей хорошо знаком этот взгляд, его насмешливый вызов, но нынче они сложили оружие, они сняли привычные маски. Анна откладывает салфетку и говорит с самой совершенной сценической артикуляцией: — Пан Левандовский в монастыре на Ниловой пустыни, ежели вас развлечёт моё мнение, господа. Михаил Александрович молча откидывает вилку и озадаченно хмурит лоб. — Сударыня, объяснитесь, — громко требует князь Муранов. Он горяч и весел от выпитого. Хрустальный бокал пускает по его нежному, как у девушки, лицу зайчики отражённого света. Анна в тревоге замечает восковой нагар на столовых канделябрах, и тотчас из лакейской, словно по её немому призыву, спешит Никифор со щипцами. Старик с неожиданной проворностью мигом улаживает неприятность. А Григорий подливает князю вино. Анна тоже поднимает свой бокал. — У Святых врат в монастыре есть гостевые кельи и странноприимный дом. Михаил Александрович упоминал, что пан Левандовский без акцента говорит по-русски. Долго ли, обладая преступным умом, раздобыть тряпьё с посохом, подпоясаться бечёвкой и пойти по дороге богомольцем? Бороду не брить, а лицо вымазать ваксой — и разве узнает разбойника среди нищих странников даже самый толковый становой? Голова кружится, должно быть, от терпкого вина. Выдержав должную паузу, Анна делает маленький глоток воды, чтобы увлажнить связки. Обычно, после званых обедов покойного Ивана Ивановича ей приходилось аккомпанировать самой себе и подолгу петь его гостям. Она подавляет дрожь. — Но как же документы, Анна Васильевна? — спрашивает бравый полковник, с насмешкой подкручивая усы. — Левандовский подделает вам любую бумагу, какую ни захотите, хоть на право на папский престол, — вздыхает князь Репнин. — Вы все посрамлены, господа, — заключает Натали с самой озорной и очаровательной улыбкой. Княжна откладывает десертную ложечку и шутит: — Анна, мой брат должен рекомендовать вас на должность исправника. — Ещё чего! — встревает Владимир. — Корф прав, Натали, берите чин выше. Как вам должность обер-полицмейстера, Анна? — серьёзно говорит князь Муранов, будто бы сии рекомендации и вправду очевидны. Его голос обманчивой мягкостью напоминает бархат. Все, кроме Владимира, смеются. Он недовольно откидывается на спинку стула, буравя Анну строгим взглядом, она отвечает едва заметным пожатием плеч. Впервые за много лет большой дом полон гостей, кипит жизнью без нескладного лицедейства, без коридоров чадящих факелов и жара яркой рампы, без бегающих дворовых актёров в париках с вытаращенными глазами, без уставших сенных девушек с ворохами тряпок и париков. В библиотеке подают бренди, ароматные кофейные зёрна дробятся в серебряной мельничке, греется кофейник на буфетном столике, игроков ждёт зеленое сукно с мелками, приготовлены наборы курительных трубок и разнообразные табакерки с марочным табаком — именно так после ужина дядюшка развлекал своих гостей. Часы бьют десять, дамы прощаются и переходят в малую гостиную, некогда служившую кабинетом. Стены убраны пурпурным штофом, начищены воском портретные рамы курляндских и вестфальских вельмож, приближенных ко двору российских царей со времён Анны Иоанновны. Рыцарский шлем и три лилии на красной вишнёвой доске — герб, прославленный с первых крестовых походов, как верный суровый часовой, он несёт вековую службу над каминной полкой, среди миниатюр, шкатулок и фарфоровых безделушек. Натали, шелестя муаровыми оборками, начинает рассматривать живописную летопись четырёх поколений, переходя от одной картины к другой. — Аннет, — зовёт она, высоко подняв точёный подбородок и сияя зелёными глазами. — Кто этот важный господин с левреткой и турецким чубуком? — Прадед Владимира, генерал-аншеф Фридрих Николаус фрайгерр фон Корф, крещённый в православии Николаем Фёдоровичем. Вдвоём они смотрят на портрет Николая Фёдоровича в парике, с голубой орденской лентой Андрея Первозванного и золотой кирасирской горжеткой на шее. Выросший на балтийской мызе, среди сосновых лесов Семигалии, он заприметил окрестные места из-за близости к столице и обширных охотничьих угодий. Выйдя в отставку в высоком чине, барон Корф выгодно купил имение у бывшего урядника Неёлова, чья дальняя дворянская родня по сию пору ютилась в некрашеной деревянной усадебке с палисадником, на самом отшибе большого купеческого села Середнёва. Так Николай Фёдорович стал полноправным владельцем пяти деревень и сельца Трегубова: целиком по ревизии — ста семидесяти дворов со всем их крестьянским имуществом, с пахотной и непахотной землёй, лесами, рощами, покосами и рекой. Были ли в тех описях её предки? Или они скрывались от податей, как прочий лихой люд, бросающий своих детей в придорожные канавы? — А это, должно быть, его супруга? Милая фрайфрау? — Невестка, — поправляет Анна, переходя к портрету, по семейному преданию, принадлежавшему кисти знаменитого придворного живописца Девельи. — Дарья Михайловна Корф, урождённая фон Штаден, она приходится родной бабкой Владимиру. Шестнадцатилетняя красавица с пышной причёской эпохи маркиз, в бархатном платье a la sultane кокетливо улыбается с портрета, позади угадывается идиллическая пастораль. Доротея перешла из лютеранства в православие накануне венчания с Иваном Николаевичем, но до конца жизни говорила только по-немецки. Иван Иванович был самым младшим сыном, двое его старших братьев умерли в отрочестве от тяжёлой кори, а маленькая сестра не прожила и года. Дарья Михайловна предпочитала городскую жизнь, а Иван Николаевич, увлеченный масонством и витализмом, прикипел к русской деревне. Он закончил постройку каменного господского дома со службами, добавил колокольню и круглый притвор Николоявленской церкви в Трегубове, но главной его страстью много лет оставался крепостной театр — перестроенный увеселительный павильон, заключённый по тогдашней моде в две галереи с колоннами. После смерти старого барона, театр пришёл в запустение, пока его сын, Иван Иванович не понял, что Аннушка, крепостная девочка-сирота, может играючи напеть любую ноту пыльных и забытых клавикордов. — Как много предков Владимира Ивановича изволили быть рыжими, — улыбается княжна Репнина, заканчивая свой осмотр на витрине с миниатюрами. Анна зажигает от свечи настольную карсельскую лампу. Тени от фарфорового абажура разбегаются плясать по стенам. За окном метёт позёмка: снежный дождь превратился во вьюгу, зима после краткой отлучки возвращается на порог баронского дома. Анна помнит свою самую первую — топот слуг наверху, делегации врачей, острый лекарственный запах докторских саквояжей и грязные лужи на дорогих коврах. Мавруша находит девочку под столом, за длинной бахромой скатерти. Нянюшка, осерчав, пребольно дерёт за ухо и запирает в каморке, запрещая ступать с тюфяка на ледяной пол. Анна хочет помолиться за барыню. Она всё же выглядывает ночью в коридор, спускается по чёрной лестнице и видит перед огнём камина темноволосого мальчика. Сквозняк задувает свечу, метель бьётся в окна и горе блуждает за одинокими детьми по дому — в то Рождество так и не случилось чуда. Анна наклоняется, чтобы лучше осветить витрину с миниатюрами. Самая дорогая, слоновой кости, стоит на подставке из красного дерева, убранная под стекло. Миниатюра изображает парный портрет супругов: бравый гусар с кивером в руке и его жена с густыми тёмными локонами, рассыпанными по плечам, по белоснежному муслину платья. Она — задумчива и прекрасна, а он — горд и заразительно самоуверен. Анна вглядывается в женское лицо редкой русской стати и красоты, выписанное со всем мастерством художника, но видит в её облике не хрупкость, а силу духа, не обречённость, а спокойную и непоколебимую веру. — Какая красавица, Аннет! — Это покойная баронесса, Вера Сергеевна, матушка Владимира Ивановича. — Иван Иванович был гусаром? Золотая сабля, высочайше пожалованная за храбрость! Боже мой, Владимир никогда не говорил нам с Мишелем о наградах отца… В этом отец с сыном похожи. Не нам. Не нам. А имени Твоему. — Иван Иванович, женившись, вышел в отставку ротмистром и всю жизнь прожил в деревне. Анна помнит маленького Владимира в отцовском ментике, отороченном чёрной овчиной, верхом на деревянной лошадке с колёсиками и настоящей гривой. Девочкам нельзя играть с солдатиками и фехтовать на палках, но дозволяется перевязать игрушечные раны в кукольном госпитале. Анна закрывает стекло витрины. Мягкий слой серебристой пыли прерывается следами неаккуратных пальцев: кто-то забрал портрет Владимира, написанный накануне поступления в корпус, и несколько фарфоровых медальонов, хранившихся закрытыми. Часы бьют одиннадцать раз. Княжна Репнина обхватывает себя руками, сдерживая накативший прилив сонливости. Она в смущении отворачивается и поводит плечами. — Наталия Александровна, поздно уже, а я вас заболтала разными глупостями. Ваша комната готова наверху, позвольте, я вас провожу. Анна свинчивает фитиль, гася лампу, и забирает с подставки свечу. Она направляется в холл к лестнице, чувствуя спиной долгий взгляд княжны Натали. — Аннет! Пятно размытого света останавливается, Анна замирает у первой ступени. В тёмном и пустом холле слышны голландские напольные часы. Скрипят на цепочках бронзовые гирьки, щёлкает маятник, тикают стрелки, бряцают шестерёнки: тик-так, дзинь-дзинь, тик-так. Дом спокойно засыпает: Варя, должно быть, устроила своих поварят на войлоке, и молится сейчас в рубахе, широко крестясь, девушки-белошвейки разбрелись по каморкам, и спят вповалку, в людской большая печь не остывает до утра, Никифор на лежанке греет старые кости. Кот сидит на шестке и караулит мышку. А полночь приближается с каждой четвертью часового боя. — Но всё же, — спрашивает княжна Репнина, широко распахнув глаза и нервно сжав веер. — Зачем Владимиру Ивановичу так спешить со свадьбой? Почему я? Воск довольно копился на свечном огарке и теперь, переливаясь, шипит, усеивая платье одинаковым, тотчас застывающими каплями. Анна поправляет едва не выскользнувший из рук подсвечник и оборачивается: — К Рождественскому посту торопится успеть, Наталья Александровна. Княжна, покраснев, отводит глаза, но неловкость уступает место женскому любопытству: — В доме нет траура? — Нет. На то была воля покойного. Иначе Владимир Иванович не принимал бы гостей. — Верно, — несколько растерянно отвечает она. — Простите меня. Не подумав, я сказала бестактность… — Вы хотите узнать, Наталья Александровна, почему я безрассудно согласилась? Княжна, видимо, погрузившись в собственные мысли, печально качает головой и поднимается по лестнице, но Анна ничего не слышит и не видит. Капли воска, обжигая, застывают на её коже. — Вы, должно быть, считаете меня ветреной обманщицей, расчётливой охотницей, попытавшейся сначала увлечь вашего брата, но когда того не вышло — его друга? — Нет! Боже мой, нет… Они стоят на разных ступенях, обернувшись лицом к лицу. — Наталья Александровна, все слухи, которые вы слышали о моём происхождении правдивы. Много лет покойный барон Корф выдавал меня за дочь своей дальней родни из Ямбурга. На самом деле, я — подкидыш, не ведающий никакого родства. В младенчестве меня приняли на воспитание в семью крепостного часовщика, Василия Платонова. Батюшка и матушка не могли иметь собственных детей, но призрели сироту с хозяйского благословления. Мы жили на Преображенской улице Петербурга, среди мастерских и ямщицких трактиров, но Богу было угодно осиротить меня дважды: едва мне исполнилось пять лет, наша часовая лавка сгорела, мои приёмные родители погибли в страшном пожаре. А я чудом уцелела. Иван Иванович и Вера Сергеевна из христианской доброты вернули меня назад в своё имение. Я не знаю причин сего решения, но всегда надеялась быть достойной всех благодеяний. Той зимой Вера Сергеевна скончалась, а я осталась жить в господском доме. Дядюшке было угодно готовить меня к императорской сцене. Он видел во мне одарённую актрису. — А вы? — Разумеется, я стала актрисой и мечтала поступить в театр. У снега нет выбора — не таять по весне. Дети тянутся к родительской любви, как зелёные побеги к вешнему солнышку, такова главная заповедь их сердца. Натали молча кивает. Они продолжают путь наверх, в темноту, освещённую неровным пламенем свечи. — Когда Михаил Александрович встретил меня на маскараде, я не интриговала маской. Я не могла рассказать правду о своём низком происхождении. Владимир Иванович тоже был связан словом и сыновьим долгом. А потом дядюшка… Потом Ивана Ивановича не стало. Всё произошло нелепо и быстро, как в кошмарном сне… Я страстно желала верить в силу собственных чувств, но, увы, моя неопытность и глупость ввели в заблуждение вашего брата. Это моя вина. Вместе с тем, сударыня, я никого не хотела обманывать или невольно причинять страдания. И я никогда не хотела быть благоприобретением, без ведома упомянутым в купчей князя Репнина на три тысячи рублей серебром. Наталья Александровна ахает. Анна останавливается напротив дверей в синюю спальню. Её пальцы мелко трясутся, разыскивая нужный ключ в связке, воск снова капает с подсвечника, попадает на кожу и обжигает. Жжёт. Нужно позвонить Дуняше и принести ещё свечей. В коридоре так стыло и холодно. Безлунная ночь сливается с темнотой за стеклом. Внизу, в передней, слышен голос Владимира и басовитый смех полковника Леонтьева. Разбуженный Никита подаёт к крыльцу старинный возок, обитый изнутри медвежьей шкурой. Даже через двойную раму можно разобрать одобрительные выкрики собравшихся мужчин. Князь Муранов о чем-то горячо спорит с князем Репниным, барон Корф и полковник Леонтьев во всю мочь горланят куплеты из «Донцов-молодцов», мешая Никите запрягать в сани Кречета. Вероятно, господа в изрядном хмелю направляются в Струнниковский трактир к цыганам. — Я должна извинится, Наталья Александровна. — Нет, не должны. Мишель был сильно влюблён в вас, Аннет, — тихо говорит княжна Репнина, она тоже смотрит из окна на своего брата. — Я знаю. Все мои институтские годы каждую неделю мы встречались с ним у ограды в саду. Я ужасно скучала по дому, а Миша писал мне смешные записки и передавал сладости. Когда конфеты и орехи обнаруживалось в карманах моего передника, меня лишали ужина и ставили на табурет, но каждую субботу, спозаранку, я прибегала к условленному месту и в любую погоду ждала брата. Иногда с ним был Владимир, очень надменный и гордый мальчишка, как все камер-пажи. По высочайшей милости я поступила ко двору и четыре года достойно носила шифр фрейлины, но жизнь горазда на сюрпризы. В нынешнем сезоне одна из весёлых звёздочек Аничкова дворца упадёт с небес на землю. Она превратится во всеобщее посмешище. Княжна прислоняется лбом к оконной раме, стягивает с руки длинную перчатку и рисует на запотевшем стекле вензеля с узнаваемой заглавной буквой «А»: — Как должно быть прекрасно творить безрассудства ради любви или того, что обычно зовётся любовью. Я завидую вам. По какой-то причине, непостижимой для разума, изящный силуэт Натальи Александровны, едва освещённый в коридорном окне, узнаёт князь Муранов. Он останавливается и смотрит наверх. А потом с влюблённой, совсем мальчишеской улыбкой шагает по мокрым почерневшим сугробам в сторону дома, падает на одно колено, склоняет голову и прижимает правую руку к сердцу, словно совершает рыцарское почитание дамы. Михаил Александрович, не замечая сестру, уводит своего товарища в запряжённый возок. А княжна бледнеет и без сил сползает вниз, юбки оседают вокруг неё, колышутся, как волны переливающегося моря. — Наталья Александровна, вам нехорошо? Я сейчас же пошлю за доктором! — Анна достаёт из складок юбки флакончик с солями, но княжна отворачивается. На её лице не остаётся ни кровинки. — Присядьте здесь, пожалуйста. — Нет, не стоит. Со мной всё в порядке. Пришлите мою камеристку, надеюсь, она довольно оправилась от дневного происшествия с каретой. Анна кивает, зажигая свечи. Комната с синими обоями и портьерами наполняется тусклым светом. Наталья Александровна действительно кажется нездоровой, но лицо её спокойно и неподвижно. — Вы знаете, Аннет, мы с вами обе отказались от стези, не нами выбранной. Вы — от своих сценических талантов, а я — от лучшей партии, которую возможно предложить бывшей институтке. Но я не думаю, что мы будем жалеть. — Я уверена, Михаил Александрович защитит вас, чтобы ни случилось. — Да, — в её ярких, изумрудных глазах поблёскивает слеза, но самообладание мгновенно возвращается к прелестной фрейлине, и на лице остаётся лишь грустная улыбка. — Доброй ночи, Аннет. Этой ночью Анне не уснуть, отдав все распоряжения, она бродит со свечой по дому, как беспокойный призрак, прислушиваясь ко всем шорохам и звукам. Она не будит Дуняшу, развязывая тесёмки и дёргая крючки, и долго сидит на кровати раздетая, глядя в одну точку. Она не помнит своего сна, но просыпается, вскакивает ещё в темноте, заслышав петушиные крики на птичнике. В окнах усадебных служб горят разбуженные огоньки, снуют по двору истопники с вязанками дров и девушки-скотницы, спешащие на первую дойку. Ночью ударил мороз, и сизые сугробы в утренних сумерках переливаются ледяным панцирем. Она наспех умывается холодной водой, захватывает тяжёлую, тёплую шаль, прижимает к себе туфельки и на цыпочках выходит в коридор. Внизу тихо, ещё не топили, Анна слышит только мерный ход часов в холле и ступает очень осторожно, чтобы паркетные доски не скрипели. Она пробирается в другое крыло дома через лестничную площадку за балюстрадой, уставленную кадками с остролистными пальмами, зелёными фикусами и разросшимся лимонным деревом. В северном крыле неожиданно теплее, со всех сторон коридорных стен доносятся разнообразные рулады мужского храпа. За окнами медленно светает. Анна останавливается у двери, дышит глубоко и часто, как перед пением, чтобы вернуть спокойствие колотящемуся в горле сердцу. Она задувает свечу и открывает дверь, которую Владимир никогда не запирает. В полутёмной комнате пахнет табаком, цитрусовой кёльнской водой и кожаной сумкой для упряжи Грома. На открытой крышке секретера — несколько скомканных листков, заточенные перья. Анна оставляет свечу на столике с фаянсовым умывальником и неслышно приоткрывает задёрнутый полог кровати. Владимир крепко спит. Когда он расслаблен и умиротворён, он похож на того темноволосого мальчика с солдатиками из её детства. Взрослея, он не принял в ней названную сестру, не дал ей ни единого шанса. Почему? Анна опускается на край кровати. Сердце её успокаивается, несмотря всю двусмысленность и непристойность содеянного. Она наедине с мужчиной, в его спальне, на сей раз без слуг, которые раньше помогали доставить в постель молодого барина, пьяного до беспамятства. Но она не боится и подбирает свои босые ноги с ледяного пола на перину, прячет их под подолом ночной сорочки, чтобы согреться. Он спит так уютно, так заразительно. Анна зевает, облокачиваясь на фигурную балясину из красного дерева. Она подождёт самую малость… — C’est quoi ce bordel?! Владимир спросонья разражается отборной французской бранью. Он подскакивает, отшвыривает одеяло и одним звериным прыжком оказывается наверху, подмяв под себя Анну, не успевшую и вскрикнуть. Его руки с чем-то стальным отпускают её шею и в тот же миг отталкивают от себя на постель, как тряпичную куклу: — Какого дьявола здесь происходит?! Я ведь мог убить тебя ненароком! — Только сейчас мы можем поговорить, — Анна поднимается, тяжело дыша, и закутывается в свою длинную шаль. — Потом будет слишком поздно. — О чём? Который теперь час? Ради всего святого, Аня, зачем ты делаешь невыносимым моё похмелье? — он выбирается из кровати, находит кувшин с водой и осушает его жадными глотками. Анна старательно отводит глаза от его двигающегося кадыка, мускулистых голых ног и смятой со сна рубашки. — Полковник Леонтьев прибыл в Двугорское на самом деле к вам? Вас восстанавливают в чине? — Чёрт! Как болтливы женщины, даже лучшие из них! Что ещё вам изволила доложить княжна Репнина? — Так это правда? — Анна леденеет, её плечи безвольно опускаются, шаль соскальзывает вниз. — В любом случае, это никак не касается ни вас, ни мадемуазель Натали. Обсуждайте с подругами женские моды и прочее счастье: шляпки, чёрт возьми, перчатки и тальмы. — Вы должны вернуться на службу в Петербург и отменить сегодняшнее венчание, — говорит она, выпрямившись и сложив на коленях руки. Владимир оставляет кувшин, медленно разворачивается и приближается к ней, в бешенстве раздувая ноздри: — Что?! — Владимир, выслушайте меня. Я не хочу, чтобы вы пожалели из-за ошибки, совершённой по воле страсти. Я… Анна замолкает на полуслове. Слёзы душат её, но глаза сухие. Она не может ни рыдать, ни говорить. — По воле страсти? — переспрашивает он холодно. — Разве не вы говорили, что любите меня? Анна тяжело сглатывает, скручивает бахрому, дёргает край шали тонкими пальцами: — Я не хочу, чтобы из-за меня пострадало дело вашей жизни, чтобы вы разочаровались в… — В вас? — он выдыхает с видимым облегчением, возвращается к ней и, откинувшись на смятые подушки, добавляет уже насмешливо: — Дайте угадаю, Анна, вы явились сюда меня соблазнить? Утолить мой голод телесный и отговорить мою буйную голову? В дверь, не стучась, суётся лохматая голова Григория с намерением наваксить хозяйские сапоги, валяющиеся у полога кровати. Владимир молниеносно закрывает собой Анну, ловко нагибается и бросает в долговязого камердинера своими сапогами: — Пошёл вон! Когда тот уходит с бурчанием и сапогами подмышкой, Владимир повторяет свой недавний манёвр, оказывается сверху, подчиняет её тело своим рукам. Его лицо с кривой усмешкой низко склоняется над её лицом, он целует в губы, скользя по ним языком, и резко подхватывает Анну под коленями за голые ноги, заставляя ещё теснее прижаться к себе. Она, почувствовав что-то твёрдое и горячее на своём бедре, с визгом подскакивает, вырывается и сбегает в другой конец комнаты, путаясь в длинном подоле ночной сорочки. Владимир хохочет. — Как вы смеете! — Не волнуйтесь, сударыня, жду не дождусь заполучить вас всю целиком, но только после попа и кадила. Анна почти взрывается от обуревающих чувств. Она ходит из стороны в сторону, потеряв шаль, и гневно сверкает глазами: — Как вы смеете думать, что я хочу лишь упрочить своё положение в этом доме?! Что мне некуда идти? Что мне нужно ваше состояние и ваш титул? Ваш отец… — Аня, он мёртв, а я смертельно устал. Он подходит ближе, незаметно и бесшумно, как охотник к своей добыче. — Я устал от бесконечной войны, от напыщенного общества, от пустых светских женщин и несносных соседей. Я устал от того, что много лет мы с тобой друг друга не слышим, — Владимир берёт её за руку. — Столько времени потеряно зря! Я давно и неизлечимо люблю тебя, глупенькая. Я и не мог надеяться, что ты, гордячка и упрямица, тоже ко мне неравнодушна. — Ты правда любишь меня? — крупные слёзы текут по её лицу, он осторожно стирает их, глядя нежно и ласково. — Да. Кажется, все уездные кумушки успели о том неприлично посудачить. Я люблю тебя, Аня, и даже не знаю, откуда взялось это чувство. Оно было со мной всегда, как моя кровь и плоть. Я сбегал на край света, на войну. Я приближался к разным порокам. Я боролся с собой, считая всё банальным влечением к твоей расцветающей красоте. Я убеждал себя, что страстно тебя ненавижу, пытался забыться с другими женщинами и выбросить всё из головы. Я почти сошёл с ума, отказываясь посмотреть в глаза правде. А теперь, впервые в жизни, я уверен в том, что делаю. Как ещё я могу не отдавать тебя целому миру? Мёртвому отцу и его чёртову театру? Влюблённому Мишелю и его остроумной сестре, всем сумасшедшим Долгоруким? Пусть возвестят, наконец, с амвона, что ты, сегодня и всегда, перед Богом и людьми — ты моя. И мне того будет довольно. А ты, Аня? Чего хочешь ты? Анна Платонова с самого детства привыкла упорно трудиться, привыкла заботиться обо всех и восхищать любого. Всегда находились люди, которые знали лучше, которые решали её жизнь за неё, поэтому даже сейчас, босая, в спальне самого желанного и недостижимого для себя мужчины, она думает о сложных фортепьянных партитурах, о вокальных партиях с вибрато и вышивке канителью, о книгах про домоводство и земледелие, о немецких фармакопеях и прочее и прочее… Она опускает голову, упираясь взглядом в причудливые узоры ковра: она так и не научилась хорошо рисовать, несмотря на прекрасный музыкальный слух, маленькая Аня никогда не могла понять перспективу. Теперь она знает. Её зрачки жадно расширяются, голос обретает полную силу: — Тебя… Тебя! — Тогда пошли. К обеду перепуганная до смерти Дуняша собирает её к церкви, потом на помощь приходит невозмутимая камеристка княжны Репниной. Она предлагает пустить локоны от виска и взбить затылок a la grecque, но Анна настаивает на простой причёске из переплетённых кос, которая всем подходит самодельному убранству из тюля, кружев и белых цветов, взятых из оранжереи. Её атласное свадебное платье тоже совершенно простое и гладкое, без шлейфа, с высоким воротом и узкими кружевными рукавами. Когда она поправляет перчатки, девушки хором окликают невесту, но она не может толком рассмотреть себя в зеркале. Анна спускается вниз, не различая умилённых и радостных лиц домашней челяди. Наталья Александровна, невероятно хорошенькая в тёплой лисьей тальме и капоре, целует её в обе щёки и дружески пожимает руку. Князь Муранов что-то восхищённо говорит, и Анна благодарно отвечает. Они ждут другого шафера, чтобы поехать на трёх санях в церковь. Все суетятся и галдят от невольного опоздания. Давно за полдень. Багаж, заготовленный для поездки в Петербург, теперь не знают куда нести, и Анне приходится разобраться, уберегая белоснежное платье от пачкотни. Через час князь Репнин в пальто с пелериной и в высоком цилиндре гарцует по трегубовской дороге верхом на Мирзе, он оказывается вторым шафером, и Анна почему-то сразу успокаивается. Под звон бубенцов и выкрики мальчишек процессия движется по обледенелой дороге. Солнце слепит глаза, встреченные мужики с бабами глазеют и кланяются. Анна прикладывает к лицу ладонь козырьком, разглядывая несколько экипажей у маленькой белокаменной церкви: вокруг парапета собралась целая толпа. — Вы так серьёзны и непоколебимы, Анна, — улыбается Михаил Александрович. — Ужасно напоминаете тем Владимира. — Боюсь, Михаил Александрович, из меня сейчас выйдет плохая собеседница. Я совершенно не знаю, что вам отвечать. — Пустое. Я очень рад за вас обоих, — добродушно говорит он, оглядываясь на соседние сани, где едет его сестра в сопровождении полковника Леонтьева и князя Муранова. Морозная пыль искрится на тёмной пелерине пальто и оседает на русых волосах князя Репнина. Помолчав, он добавляет: — Возможно, наш мир до сих пор держится на совершённых безрассудствах. Анна молчит, потому что издалека признаёт Владимира с непокрытой головой, в своём меховом английском рединготе. Налетает ветер, и Михаил Александрович помогает ей справиться с длинной вуалью, полностью закрывшей лицо. Наконец, под перезвон бубенцов, под свист полозьев и гомон любопытных сани закладывают широкую дугу перед приземистой и округлой церковью. Сбоку виднеется занесённая ограда кладбища и аллея берёз, ведущая к замёрзшей реке и к господской усыпальнице с часовенкой. — Приехали! Приехали! — Вон она! Вон она! — Ни жива ни мертва наша голубушка! — Как бледна-то! — Красивая! — Поди-ка! Одни глазищи у ней остались! — Р-р-разойдись! Зашибу! Анна торопливо опускает вуаль и поправляет цветочный венок. Сани тормозят с разлетающимися брызгами снега и льда. Лошади хрипят. Выпрыгивают с козлов кучера. Начинается страшная сутолока, но Михаил Александрович и полковник Леонтьев умеют вокруг себя навести порядок, и толпа крестьян из нескольких деревень расступается. Шафер ведёт невесту к жениху, уже нетерпеливо сбегающему по ступеням широкой паперти. — Ну чего так долго возишься, Мишель? — бросает через плечо Владимир, забирает её руку и поднимает вуаль, словно хочет удостовериться, что под тюлем и кружевом скрыто лицо именно Анны. Он пытается ободряюще улыбнуться своей невесте, но его собственный рот решительно сжат, а скулы бледны и бескровны. — Пойдём скорее! Анна спешит, еле поспевая, и вдруг кто-то из разодетой толпы купцов и крестьян, набившейся в церковный притвор, хватает её за руку. — Аннет! — громким шёпотом окликает Лиза Долгорукая, позади неё стоит милая Соня, которая смущённо и радостно улыбается, как дети обычно улыбаются на праздниках и торжествах. — Вот и вы, Аннет! А Владимир весь извёлся, хотел за вами скакать, но ведь невесты всегда задерживаются. Я так и сказала. Какая вы красавица, дух захватывает! Живые розы, лилии и мирт в вашем веночке, теперь все барышни захотят такой вместо флёрдоранжа! Мне и дотронуться страшно! А мы с Сонечкой сбежали и приехали к вам на настоящих дровнях. Миша помог! Посмотрите, вся муфточка в соломе. Я вылезла через слуховое окно, а потом Сонечке боковую дверь открыла. Лиза вдруг прекращает тараторить. Она пристально смотрит на невесту, качает головой в плюшевом капоре и, потупив свои голубые глаза, говорит тоже самое, что полчаса назад сказал Анне Михаил Александрович: — Я очень рада за вас обоих! Мы все обязательно будем счастливы. А помните, как в лесной избушке волк на луну выл? Аннет, ну что вы, не обнимайте нас с Сонечкой, вы испортите себе туалет! — Только ступите вперёд Владимира Ивановича, Анна, — шёпотом напутствует Сонечка и ойкает, заметив жениха с кем-то из шаферов. — Пальцы растопырьте и свечу не наклоняйте сильно, а не то потухнет. Анна рассеяно кивает. Владимир возвращается, берёт невесту за правую руку и властно уводит дальше, к святым дверям, где с благословлением дожидается отец Павел в золотом облачении и новый рукоположенный дьяк в серебряном стихаре. Дьяк запевает глубоким басом: — Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Начинается служба. Анна словно входит в нервный транс, она всё понимает: зачем держат образа, зачем зажигают свечи и отец Павел отходит к аналою за кольцами, но мысли её перестают быть здешними, улетают под высокий купол к крылатым ангелам, к просторным бирюзовым небесам, залитым морозным солнцем. Как автоматическая кукла, она всё делает верно: не путает рук, трижды склоняет голову для начертания креста перстнями, но не может разобрать слов отца Павла, пребывая в странной прострации, не слушит голоса на хорах и басу дьякона. Неужели всё это правда? Неужели это она — раба Божья Анна, обручается с рабом Божиим Владимиром, во имя Отца и Сына и Святого Духа? Аминь. Анна осеняет себя крёстным знамением и осторожно смотрит на Владимира, будто бы он не может въяве находиться здесь, но он стоит рядом, в почти осязаемой близости, её бывший хозяин тоже держит зажжённую венчальную свечу и крестится. Он непобедимо спокоен, суров и серьёзен. Анну охватывает умиротворение. Отец Павел нараспев читает молитву про Исаака и Ревекку, Иосифа в Египте и Моисея. Дьякон басом возглашает ектению и хор детских голосов трёхкратно отвечает на клиросе: «Господи, помилуй!» Анна беззвучно поёт с ними своей музыкальной душой. С Божьей помощью она хочет быть всегда полезной мужу, любить его и беречь его, давать жизнь его детям. Всё это кажется Анне чудесным и волнительным, но одновременно — страшным и невыполнимым, и она готова расплакаться в отчаянной мольбе Богородицы ниспослать ей мудрость и крепость духа. Анна последняя наступает на разостланную перед аналоем светлую тряпицу, но не замечает того. Когда её спрашивают, не обещалась ли она другому, Анна снова медлит и ужасается своей невнимательности: — Не обещалась, отче, — слышит она свой собственный голос высоко под сводами церкви. После святых обетов на них надевают венцы, и Анна со слезами на глазах преисполняется благодарной радости. Она знает, любовь всегда будет, не иссякнет, не кончится, вера не умрёт, надежда не покинет. Никого не минует чаша горестей и страстей человеческих, но достойно испить сие — таков христианский путь. Трижды венчаемых обводят крёстным ходом вокруг аналоя, и юные певчие подхватывают тропарь, начатый басом дьякона: «Исаия, ликуй!» Анна не понимает, что все апостольские послания закончены и все молитвы таинства сотворены, даже когда с головы обвенчанных снимают венцы. Отец Павел кротко и устало поздравляет сначала Владимира, а потом тепло улыбается Анне. Кто-то забирает из их рук свечи. Становится тише. Какая-то посторонняя дама кашляет. Публика нетерпеливо шепчется. — Теперь поцелуйте жену, а вы поцелуйте мужа, — также распевно наставляет отец Павел. Владимир склоняется к Анне и целует её в краешек дрожащих губ. Публика взволнованно вздыхает, шуршит, переглядывается со счастливым умилением. Муж подаёт жене руку, и молодые вместе выходят из нефа церкви на яркий дневной свет, под колокольный звон, где небо волнуется серыми тучами. Анна заглядывает в такие же пасмурные глаза Владимира, и он кивает. Они уворачиваются от поздравлений купечества, от бессмысленной толчеи, и сходят по ступеням на утоптанную тропинку вкруг храма, меж двух ровных рядов берёз. Последняя земная обитель Ивана Ивановича Корфа чуть осела с прошлого визита Анны, к деревянному кресту пристали ветки и сухие цветы. Анна голыми руками расчищает место от снега и льда, кладёт свой свадебный венок в изголовье могилы. Белая невестина вуаль рвётся на ветру. Владимир зажигает лампадку. Они держатся за руки, долго не уходят и молчат. Небо темнеет, словно грядёт гроза. В воздухе пахнет гарью. Клубы чада и дыма стелются над имением Корфов, разносятся и рвутся клочьями, мечутся над дорогой, как вороны. По холодной земле, от села до села, летит колокольный звон, но теперь — миру звонят набатом. — Пожар! Пожар! — Горит! Горит! — Барин! Владимир Иванович! И Анна наяву, как во сне, видит огонь над зелёной крышей.