Часть 5

Утро понедельника не задалось сразу. Она бессовестно проспала, опаздывая на минут сорок. На первый урок соваться смысла не было. Вслух она сердечно попросила прощения у Марины Сергеевны, и наспех выскочила из дома. Чуть не забыла закрыть дверь на ключ, благо вовремя опомнилась. А еще в ночь с воскресенья на понедельник шел проливной дождь, столько луж накапало, что идти было негде. В одну из таких луж она и угодила. Заляпала сапожки брызгами дождевой воды вперемешку с грязью, и колготки в придачу. В общем, день обещал быть интересным. Подходя к воротам школы сердце как-то нездорово забилось, а внутри поселилась тревога. Оля списала это на опоздание и утренние потраченные нервы. Прошмыгнув мимо Зои Николаевны, как партизан, дабы не столкнуться с нотациями, она сиганула в гардероб. Там встретилась с пятиклассником, который так же, как и она опоздал. Вдвоем они многозначительно переглянулись, кидая друг другу понимающий взгляд, скинули верхнюю одежду и побежали на уроки. - Марина Сергеевна, здравствуйте! – в кабинете математике появилась запыхавшаяся мордашка Оли. – Извините за опоздание, можно войти? Но Марина Сергеевна посмотрела на нее таким холодным и стеклянным взглядом, что Синицыну передернуло. Более того, женщина ей ничего не ответила, молча указала ей на место и продолжила урок, как ни в чем не бывало. Сначала Оля этот недружелюбный жест списала на свое опоздание, но зернышко сомнения все-таки закралось. Кати Ерёминой не было, но ее портфель и все остальные вещи были на месте. Оля ждала пять минут, десять, пятнадцать, а подруга не возвращалась. Она оглянулась по сторонам, хотела хоть взглядом, без слов узнать у одноклассников, куда Катька делась. Но они встретили ее вопросительный взор немым укором и полной безучастностью. Одноклассники прятали свои глаза, и совершенно не отзывались ни на какие звуки. Синицыной категорически это не нравилось. - Марина Сергеевна… - в дверях стояла Луиза Рамизовна, и заискивающе осматривала класс. Следом за ней вошла Катя, опустив голову. – О, Синицына! Не прошло и года – ты пришла на уроки! За мной! – махнула рукой завуч. Оля медленно поднимается с места и осматривает класс. Опять никто на нее глаз даже не поднимает. Лишь Катька что-то шипит, а спектр эмоций на ее лице выписывает такие пируэты, что любой артист бы позавидовал. - Синицына! – крикнула завуч. – Ты тратишь чужое время! Луиза Рамизовна подгоняла ее, как военнопленную. На все расспросы девушки женщина лишь сухо что-то хмыкала, либо же вообще добивала ее гробовым молчанием. Тревога внутри Оли нарастала с каждым шагом, который приближал ее к кабинету директора. Хуже беды, только незнание и беспросветное игнорирование. Завуч пропускает Олю вперед, и она заходит в кабинет со стуком, после одобрительного «Входите». В просторном кабинете с коричневыми шторами во главе длинного стола заседает директриса, потирая переносицу. Вид у нее мягко сказать радости не выражал. Слева от Эльвиры Каримовны сидела, закрывшая руками лицо, Ярмолова. Тут-то пазл в голове и начал сходиться, но до конечной картинки было далеко. Синицына уселась в аккурат напротив плачущей Тани. И что-то в этом немом нытье было не так, смотря на Ярмолову, пожалеть желания не возникало. Ее не хотелось утешить, обнять или погладить по голове. В этой постной гримасе устойчиво виделся фарс, а на ее лбу, ближе к виску, красовался кровоподтек. Оля предположила, что это от пореза. - Синицына… - бодро начала директриса, но от всхлипа Тани, осеклась. – Я впервые не знаю с чего начать. Ты думаешь это достойное поведение советского школьника? Этот вопрос поставил девушку в ступор. Постоянно шмыгающая носом Ярмолова раздражала до трясучки, так и просила тумака по ее голове бедовой. - Как ты могла нанести Ярмоловой такие увечья? – Эльвира Каримовна уставилась на лицо Оли в упор. – Уму непостижимо! - Я?! – вырвалось у Синицыной. - Ты, конечно! – взвыла Таня. – Завидуешь мне! Ты же напала на меня в туалете! В пятницу! – верещала, как резаная. - И ты до понедельника терпела, да? – не удержалась Оля. – Лгунья. Тяжелая ладонь директрисы ударила по дубовому столу, аж в ушах зазвенело. Она переглянулась с завучем, давая Луизе Рамизовне сигнал, что пора закрыться изнутри на ключ, ведь краски сгущаются. Ярмолова в это время опять театрально припала к ладоням, изображая смертные муки, полила свои искусственные слезы. - Я не собираюсь быть свидетелем ваших разборок! – в голосе ощущалась сталь. – Ярмолова, расскажи всё, как было, с чувством, с толком. - Хорошо, Эльвира Каримовна. – проговорила Таня, поджав губы, и после выжатой паузы начала свое представление. – Оля меня избила в туалете. Заперла за собой дверь, и напала. Ударила меня куском от отвалившегося кафеля… У нее вообще проблемы с головой, я думаю, таким не место в школе. – в конце выдавила скупую слезу для пущей убедительности. Оля молчала, словно язык проглотила. Она не могла поверить своим ушам, от сказанного в голове стало шумно. Ее прямо потряхивало от накатывающих волн гнева, который она хотела обрушить на голову этой лгунье. Кончики ногтей так яростно впивались в ладонь, зажатую в кулак, что вот-вот и порезали бы ее. Но Оля боли не чувствует. Только ненависть и желание разукрасить другую сторону лица этой потерпевшей. - Ужас… - прошептала завуч, прижимая ладонь ко рту. – Я не ожидала от тебя такого, Синицына. - Я этого не делала. – отрезала Оля. – Вы же сами в пятницу разогнали нас по классам, и видели, что Ярмолова сама ко мне лезла. - Кстати, Эльвира Каримовна! – вскинув брови, проговорила завуч. – Совершенно вылетело из головы. Я действительно заходила в школьный туалет в пятницу. И Синицына-то как раз Ярмолову и толкнула. А потом решила закончить начатое, и кровь пустить, да, Синицына? – этот взгляд исподлобья Оля запомнит на всю жизнь. Ярмоловой повезло, что сейчас директриса оцифровывает полученную информацию, и еле победоносной ухмылки не видит. Иначе она бы размазала ее в считанные минуты. Огромное самомнение и радость за себя любимую не могут поместиться в Ярмоловой, и она начинает ерзать по стулу, устремляя грудь вперед. Теперь она с гордостью может носить титул великого комбинатора. - Синицына, это отчисление… - устало выдала директриса, снимая очки. – Это позор на весь округ, ты это понимаешь? Ты пятнаешь облик советского ученика! - Я этого не делала. – повторила Оля каменным голосом. - Ну, ты посмотри на нее! Еще и комсомолка!  – выпалила Луиза Рамизовна. – Эльвира Каримовна, я думаю нужно созвать дисциплинарный совет и дать этому делу огласку, чтобы другим неповадно было. - У каждого должен быть шанс на исправление. – помолчав, сказала директриса. – Оля, не нужно обманывать. Ты ведь виновата. Извинения с твоей стороны могли бы как-то сгладить ситуацию, так ведь Ярмолова? – Таня закивала, как китайский болванчик. Внутри Оли все опустилось вниз, растекаясь мерзкой пеленой отчаянья под ноги. Никто даже на секундочку не мог допустить, что врет здесь Ярмолова, и ухмыляется радостно в душе. Таня жаждала публичных извинений Синицыной, просто грезила этой идеей. Ведь это так унизительно и позорно, но именно в такое положение она мечтала поставить Олю. Вселенская несправедливость сегодня обрушилась на плечи Синицыной неподъемным грузом. - Я толкнула ее в туалете, за то, что она дала мне пощечину. – без особых подробностей выдала Оля. – Больше я ни к чему не имею отношения. И извиняться я перед ней не буду. – отрезала девушка. - Какая наглая ложь… - зашлась в слезах Таня, опустив голову на руки. Ярмолова замотала головой в разные стороны, выказывая этим свое порицание. Потом начала держаться за место своего искусственно нанесенного увечья, и промычала что-то невнятно. Короче говоря, Таня вжилась в роль, въелась в нее своими когтистыми лапами, и не собиралась снимать маску актрисы. - Что ж… - разочарованно вздохнула Эльвира Каримовна. – Дисциплинарный совет, говоришь? – обратилась к завучу. – Будет вам дисциплинарный совет. - Я тебе скажу больше Синицына, тебя из комсомола выгонят за такие выкрутасы. – подхватив общий тон, в разговор вклинилась Луиза Рамизовна. – Извиниться надо будет в любом случае, ты человеку нанесла травму! Оля устало выдохнула и запрокинула голову, утыкаясь глазами в потолок. Доказывать правду, и защищать свою честь было бесполезно. Ведь по ним только что проехалась Ярмолова на военном танке. Директриса прожигала Синицыну своим острым взглядом, и пыталась «вразумить» ее, уговорив на извинения. Оля была непреклонна. Она ни за что такой чести Ярмоловой не окажет, даже под дулом пистолета. Когда Эльвира Каримовна сдалась, она отправила девушек обратно по классам, а сама оставила завуча для личного разговора. Наверное, будут обсуждать эту историю по второму кругу. Натянутая, как струна Оля следовала за расслабленной и даже расхлябанной Ярмоловой. Как только они вышли в коридор, на Синицыну накатило огромное желание избить ее прямо тут, чтоб хоть получать заслуженно. Но она вовремя останавливает себя, Таня этого не стоит. Страдальческий вид Ярмоловой испарился, и теперь на лице сияла улыбка, а звериный оскал так уверенно задержался на ее губах. - Мы с тобой в субботу в лесу были, дура ты лживая! – взяв ту за локоть, прошипела Оля. – Зачем ты это делаешь?! - А кто тебе теперь поверит, а? – заулыбалась Ярмолова. – Правильно, никто! Это тебе урок, что не надо вешаться на чужих парней! Теперь вылетишь, как пробка, из школы! - Господи, какая же ты жалкая, Ярмолова. – с явным презрением прозвучало из уст Оли. Оля вихрем несется на выход, но уверенна, что Таня сейчас сияет улыбкой во все тридцать два. Слезы из глаз катятся сами по себе, а губы складываются в неприглядную гримасу. Ей сейчас было так обидно, что хотелось выть, а не плакать. Она в класс не вернется, знает, что ее вещи заберет Ерёмина. Теперь до Синицыной доходит, отчего одноклассники так холодно ее сегодня приняли. До них дошел слух, и они ему торжественно поверили. Движения Оли резкие, грубые. Она снимает куртку с крючка в гардеробе, чуть не сорвав петельку на верхней одежде. Глаза красные-красные от подступающих слез и обиды. Это ужасное чувство собственной беспомощности убивает ее, разрывает до атомов. Будто она больше не хозяйка в своей жизни, теперь там хозяйничает мерзкая Ярмолова, ходит в грязных сапогах, пачкая все, к чему прикасается и мусорит на каждом шагу. Ее не пугает выгон из комсомола, и смена учебного заведения. Ее просто чертовски выводит из равновесия тот факт, что Таня опять нагадила, более того ей еще и поверили. Опять совершила что-то гадкое и едкое, под стать своей натуре, но в этот раз она превзошла саму себя. Обида душит ее, хватая Синицыну за горло, сжимая его, не давая сделать глоток воздуха. Хочется стукнуть кулаком о стену, представляя образ мерзкой брюнетки, но Оля не станет. - Синицына, погоди! – крикнула вахтерша, увидев убегающую девушку. – Ты куда полетела? - Домой. – борясь с желанием разрыдаться, выговорила. – Мне надо домой. - Оля, ты ведь этого не делала, девочка? – брови женщины сложились домиком. – Я знаю, не делала. Характер не тот. - До свидания, Зоя Николаевна. – махнула Оля. – И спасибо. Как только она переступила порог своей квартиры, и закрылась на все замки, Оля скатилась по стеночке. Она, стиснув зубы, в полном отчаянье, безбожно злилась. Она знала, что правда была на ее стороне, это даже Зоя Николаевна поняла, пенсионерка, работавшая вахтером, дабы кормить своих бесконечных внуков. А вот два человека, с высшим педагогическим образованием и вагоном опыта, никак не могли выудить обман Ярмоловой. Эта гребанная несправедливость давила на ее виски, они болели и пульсировали, и даже прикосновения пальцев не могли ослабить это нытье хоть на секунду. Лживое лицо Ярмоловой застряло где-то на задворках памяти, устойчиво появляясь каждую секунду. Оля ее ненавидела. Теперь в черном списке Синицыной Таня занимала уверенное первое место, приросла корнями и никогда никому не отдаст свое первенство. Синицыной неистово захотелось лечь на колени матери, и ощутить ее нежную руку на своей макушке. И тогда, возможно, ей стало бы легче. Ведь в таком случае она бы не была одна, не справлялась бы сейчас с этим дерьмом в одиночку. А сейчас будто бы весь мир настроился против нее, приставляя ее к стенке, как предателя родины. Первую пулю обязательно выпустит Таня, с наслаждением и истерическим смехом.