Часть 6

Оля не знала, сколько она проспала, лежа в школьной форме на клетчатом диване. Внешний вид одежды ее не беспокоил совсем, и даже явные складки на платьице не вызвали у нее никаких эмоций. Вид из окна давил на Синицыну своей серостью, затянутым небом, без единого лучика света и крупными каплями, стекающими по стеклу. В такую погоду самое то повеситься на люстре от гнетущей тоски. Оля смотрит на свой красный галстук, означающий, что она числится в рядах ВЛКСМ и невольно вздрагивает. Пока числится. По рассказам, после изгнания наступает мрак, непринятие обществом и тупик. Этот красный кусок ткани не давал ей никаких особых привилегий, наоборот, добавлял еще больше обязанностей, которые она неустанно выполняла. Но вылет из комсомола – это клеймо на всю оставшуюся жизнь, пока жива данная организация. Без наличия атрибутов ВЛКСМ ни в институт не поступить, ни на работу нормальную не устроится. В общем, эдакая жизнь без перспектив. После сегодняшнего «теплого» приема своих одноклассников Оля делает для себя пометку: можно быть хоть самой идеальной ученицей, или же незаметной тихоней, которая не говорит ни слова, но это не защищает тебя от лживых сплетен и перемывания косточек за спиной. Некогда дружелюбные одноклассники повернулись к ней спиной, не сказав ни слова. А об учителях и речи не шло, они осудили первыми, даже усилия над собой не сделали, чтобы разобраться в проблеме. Оле тоскливо. Она еще ни разу не чувствовала себя такой униженной, поруганной и несправедливо обвиненной. Поддаваться унынию, конечно, проще, чем найти в себе силы и давать отпор всем неприятным обстоятельствам. Таким, как Ярмолова к примеру, и отношение ее к вопросу «что», здесь как нельзя правильно. Как только облик лживой брюнетки возник в ее черепной коробке, зубы начало сводить. Нет, Оля с этим не согласна. Она не подарит такой радости Тане, не станет выказывать свое сожаление или грусть по поводу случившегося. Мстить было не в стиле Оли, но гордо и стойко выстоять весь этот сюрреализм она сможет. Если Ярмолова ждет, что девушка зальется слезами и краской на предстоящем собрании, то она сильно ошибается. Оля изнутри видит гнилую Ярмолову, понимая, что таким людям свойственно глумиться над другими, выставляя себя вперед за их же счет. Опускаться до такой чернухи, как Таня, она не станет, только спокойствие и самосознание. Ровно в три часа дня, когда все уроки были окончены, под дверями Олиной квартиры стояла Катя Ерёмина и прожигала звонок своим частым нажатием. Катя, наверное, больше Олиного злилась на Ярмолову. Потому что ее вызывали к директору перед Синицыной, и она раньше подруги лицезрела весь цирк, которая там устроила эта мнимая потерпевшая. Катю эта ситуация задевала не меньше, чем саму Олю. Сразу же после звонка с урока математики Ерёмина устроила разнос одноклассникам, за то, что они, как олухи повелись на сказки Ярмоловой, и податливо отвернулись от своей подруги. Речь была пламенной, и что греха таить, конструктивной. Конечно, ее монолог дошел не до каждого, но в большинстве своем наконец поняли, что Оля бы так не поступила, как им напела Таня. Ну, или сделали вид, дабы не злить разбушевавшуюся Еремину. - Птичка моя, синеглазая, привет! – кинулась обнимать подругу Ерёмина, бросая на пол рюкзаки: свой и Олин. – Как дела? - Привет, Кать. – вымучено улыбнулась Оля. – Ну, так, жить можно. После активной эмоциональной встряски, которую с удовольствием провела Ерёмина, девушки направились на кухню пить чай. За столом у Кати открылось второе дыхание, и она как только Ярмолову не называла. В каких только падежах ее не склоняла, надеясь, что та от икоты задохнется и вопрос решится сам собой. Но Таня даже и не думала помирать, с таким рвением она их всех вместе взятых переживет, и даже не вспомнит, что такие были. Выживаемость у нее была запредельная, подкрепленная обманчивой уверенностью. Если бы Ярмолова обитала в царстве животных, то обязательно взяла шефство над стаей гиен. - А может, хахаль Ярмоловой ее как-то приструнит? – сделав глоток чая, спросила Ерёмина. – А лучше, пусть по шапке ей настучит. - Говорить ему об этом, не самая лучшая идея. – тихо проговорила девушка. – А тем более просить о чем-то. Представь, что он потребует взамен. - Ну да. – закивала Ерёмина. – Лучше вылететь из комсомола, поменять школу и смотреть, как за твоей спиной мелят языками. Да, птица, так определенно лучше. Быть обязанной Цыгану не хотелось категорически. Оля была готова ко всем лишениям и санкциям, ждущим ее в скором времени, но только не просьба о помощи, да еще и такая. Мол, пчелка твоя затеяла войну в одни ворота, а меня снарядом зацепило, поможешь? Ну, уж нет. Раз вляпалась в эту историю, наступила ногой в трясину Таниных козней, то и выбираться надо самой. А то в свете последних событий Цыган будет лишним, и быть в долгу перед этим киношником желания не имелось. Оля была не глупой, но даже и ей понять Ярмолову не удавалось. Если уж по справедливости, она должна с ним разбираться. Клеветать на него, угрожать, выписывать пощечины и морально убивать своим нелегким характером. И ведь где-то глубоко-глубоко в ее мозгу, одинокий и хиленький нейрон, отвечающий за адекватность, всё же принимал тот факт, что вины Оли в том, что Цыган на нее запал – нет. Ничьей вины нет, просто так в жизни случается. Даже по формулировке уже ясно, что Оля на него не вешалась, не выставляла себя в лучшем свете и по хорошему даже не старалась ему понравится. Но Ярмоловой проще убрать «соперницу», стереть, уничтожить, как таракашку, раздавив ее грубой подошвой своего сапога. А перед этим нужно ее опозорить, дабы восполнить баланс во вселенной. И обязательно доказать окружающим, и самой себе в том числе, что она достойна любви. Что есть в ней всё, за что можно искренне и от всего сердца полюбить. Только вот Ярмоловой, с кучей детских травм, которые буквально лезут из нее бесконечным потоком, невдомек, что любят не за что-то, а любят вопреки. Вопреки здравому смыслу, запрету, угрозам. Только вот Цыган ее не любил ни за что-то, ни вопреки, а она отчаянно пыталась ему доказать, что вот она – я, я хорошая, я правильная, я делаю все так, как хочешь ты. Хваталась за него, как за последнюю ниточку, будто ей было не 18 лет, а все 78. Он же, в свои 25, мог крутить ей, как хочет. Мужчины, народ не глупый, хоть и весь женский пол часто с этим не согласен. И каждый из них подсознательно понимает, кто есть кто, и за какими масками скрывается. - Я задушу Ярмолову шнуром от телевизора. – вырвалось у Ерёминой, что заставило Олю поперхнуться. – А потом на нём же и повешу. - Катя, ты меня пугаешь. – нервно сглотнула девушка. – Она ведь подставила меня, а не убила. А Ерёминой было плевать на такие ужасные слова. Она сегодня буквально чуть не избила Таню, при ее самодовольном виде, и вальяжной походке, которой она вышагивала по коридорам, с нескрываемой гордостью за провернутое дело. Ярмолова же, завидев подругу своего врага, явно негативно настроенную, возгордилась еще больше, продолжая с упоением строить из себя жертву. После череды возмущений и обсуждений Катя, с чувством выполненного долга, засобиралась домой. Сердце Ереминой так же жгло от обиды за подругу, но придумать, как ее спасти не получалось. Ничего на ум не приходило, кроме подробных рассказов о физическом насилии над обидчицей. Тем временем, школа полнилась слухами о бесчинствах Синицыной. Все кому не лень обсуждали этот «инцидент», не ленясь додумывать всё новые факты к и так неправдивой истории. Ярмоловские шестерки развернули целую акцию, дабы втоптать в грязь имя Синицыной еще глубже. Чтобы она там по самую макушку оказалась, а желательно задохнулась. А сама Таня почивала на лаврах своей мерзкой лжи, ни капли не сожалея о содеянном. Но вся ее горделивость улетучивалась, когда она радостно бежала к машине Цыгана, наивно полагая, что он приехал за ней. Пришлось ему соврать. Свой искрометный рассказ она оставила для школьных стен и безропотных слушателей, ему же сказала, что порез на лбу это стычка на районе, с другими девчатами. Потому что знала, что он ей не поверит, скажи она про несуществующее нападение. Но признаться себе в том, что Цыгану на нее начхать, она не может. Наиболее выгодным вариантом она считает слепо выполнять свой долг, оберегать их эфемерные отношения. Ей проще сделать вид, что Цыган не печется о ее самочувствии и внешним увечьям, только потому, что она боевая девица, и не уступает ему в авторитете и силе. И она сама может залатать прорехи в их карточном домике. Но что он скажет, когда узнает, что она вытворила такое, да еще и с Олей? Ей не хочется об этом думать, но хочется верить, что ее проделка была не зря. Обманывая себя своими мечтами и грезами, она забывает о том, что как бы девушка не старалась спасти изначально херовые взаимосвязи, ничего путного из этого не выйдет, если лямку тянет один. В случае Ярмоловой одна. Цыгану от Тани нужно только удовлетворение базовых потребностей и больше ничего. Да, гадко и не по-джентельменски ни разу, но она знала, на что идет, раздеваясь в первый же день знакомства, да и он моралистом не был. И все было бы нормально и относительно спокойно, если бы несколько дней назад Синицына не заявилась в кафе. Симпатия это еще не так сильно и глубоко, как любовь. Но если возникло первое, за неимением этого ранее, то возможность имеется перерасти во второе. И в этом случае Ольга вовсе не в белом, среди таких по-своему неправильных Цыгана с Ярмоловой.  Цыган живет потребительски по отношению к Тане, а Таня все принимает за чистую монету. И Олю, третий угол в их геометрической фигуре, затянуло в этот водоворот не по ее воле. Последствия водоворота долго ждать не пришлось. Они настигли Синицыну врасплох, заполняя легкие едкой жидкостью, под названием несправедливость. От которой тошно, мерзко и обидно. Она задела за самое больное, за девичью гордость, которая сейчас не позволяет Оле отплатить этой врунье ее же монетой. Например, пойти и нажаловаться Цыгану, чтобы он ее утихомирил своими варварскими способами, или же наброситься на Ярмолову и вырвать ее поганый язык, а потом и волосы заодно. Цыган Олю пока не понимает, и как подлезть к ней в толк не возьмет. Делает по накатанной и примитивной схеме: увидел – подъехал – познакомился. Это работало безотказно. Всегда. Ну не был он романтиком, что ж теперь сделаешь. Детство под присмотром отца-военного, не дающего спуску никому, а особенно сыну накладывает определенные следы. Оттого он вид имеет угрюмый и спокойный, а в голове бегают те еще тараканы. Наверное, они и подсказали ему так глупо внимание свое оказывать. На глазах у Ярмоловой, не представившись и с ходу позвать в кино. В его голове, конечно, это выглядело лучше. С Таней было удобно. Без всяких выкрутасов, по типу выноса мозга и женского клёкота, который так его раздражал. С ней можно было не фильтровать свои слова, можно было выражаться и не думать о том, что он может ее обидеть. А она никогда на него и не обижалась. В рот ему заглядывала так сильно и явно, что иногда подташнивало. Оля лежит на диване, запрокинув голову на подушку, и бесконечно дергает ногой от навязчивых мыслей. Открытое окно запускает в комнату запах прошедшего дождя и подоспевшей сырости. Синицына тянет воздух сильнее, что аж где-то внутри печет, и ее это совершенно устраивает. В неосвещенной комнате, куда попадает свет от включенной лампочки в коридоре, ее глаза падают на благодарственное письмо от комсомола. Ей это письмо вручал сам председатель за отлично проведенное мероприятие, в рамках недели патриотизма. Тут же в памяти проносятся бессонные ночи за подготовкой, и пошивом декораций. От воспоминаний становится грустно, и только потом злость накатывает. Неужели, из-за какой –то по уши влюбленной дуры, Оля вынуждена ставить крест на всех своих достижениях? Будто бы она зря корпела над стенгазетами, рисуя их после уроков, оставаясь в школе до позднего вечера. А сколько она домашней утвари и разной мелочи туда относила – не пересчитать. Была ведущей, составляла сценарий,  потом бежала его утверждать, а после десять раз переделывала. В самом деле, прихоть Ярмоловой стоит ее двухлетнего труда в этой школе? Она начинает с нажимом тереть глазные яблоки от мук выбора. Гордость бурлит в груди, подкидывая в огонь смятения всё новые доводы. Первый раз в жизни Оля не знает, как ей поступить. Извиняться перед Ярмоловой она точно не станет, но и перечеркивать все немалочисленные результаты она не готова. Ей банально жалко своих приложенных усилий в комсомольском коллективе, и заслуг, как бы это горделиво не звучало. Если еще утром ей было фиолетово на значок, галстук и ее фамилию в списке, то сейчас, смотря на это письмо, которое гордо висело на стене, она не уверена. От подступающей, уже к горлу ярости, ей хотелось прямо сейчас, не смотря на поздний час, позвонить директрисе и вывалить всё, как есть. Но капля спокойствия одолевает сей порыв: Ярмолова выкрутиться. Свою роль она отыграла так, что эти двое из администрации ей поверили, а значит шанса вразумить их у Оли не было. Единственным, и не самым приятным, выходом она видит Цыгана. Дабы успокоить свою разбушевавшуюся гордость, она думает о том, что это он виноват. Это он, в обход своей суженной, за ней таскался. Это он поставил ситуацию так, что Ярмолова сошла с ума, и решила поиграть в кукловода. И самое обидное, что на нем этот факт бессовестного выгона никак не отразиться. Таня так же продолжит свое унизительное сосуществование с ним, а Синицына должна лететь пробкой в неизвестно какую школу. И к тому же, выслушивать выдуманные бредни на показательной казни, которая называется дисциплинарным советом, где ее прилюдно будут гнобить, чтобы другие боялись. Последняя капля сожаления за свои комсомольские усилия капает на разгоряченную голову. Решительно подумав, что пусть с этой ненормальной разбирается он сам, девушка одобрительно моргает глазами, себе в подтверждение. Оля резким движением соскакивает с мягкой мебели, и размашистыми шагами направляется к двери, на ходу хватая куртку. Похоже, петелька все-таки оторвется. Окна «Снежинки» бросали свет на уже потемневшую улицу, и в них мелькали фигуры людей, а через еле приоткрытую форточку слышались мужские голоса, так яро что-то обсуждавшие. В любой другой день она бы в такое время просто побоялась туда соваться, но не сейчас. По дороге в кафе, она накрутила себя, как никогда ранее. От того, что он так бесцеремонно вторгся в ее спокойную жизнь, она теперь должна вариться в этой каше абсурда. Перед тем, как взяться за ручку входной двери, она делает глубокий вдох, и тянет ее на себя. От сквозняка железная дверь вернулась на свое место с оглушительным хлопком, и голоса в зале затихли. Но Оля чувствует себя уверенно, и сокращает дистанцию между ними в считанные секунды. Первым, кто оправился от шока, вызванным резким и неожиданным появлением Синицыной был Желтый. Он, сидя в компании ей уже знакомых мужчин, еле повел бровью, и как-то занервничал. Ну да, школьница, в десятом часу ночи пришедшая к ним в кафе, позитивных мыслей не навевала. - Привет, Оля. – его интонация выразила еле проступающий вопрос. – Что-то случилось? - Привет. – уверенно ответила девушка. – Случилось. Он сразу же предложил ей присесть за стол, но Оля отрицательно кивнула головой и глазами нашла Цыгана, который пребывал в нескрываемом недоумении. Он так и застыл с граненым стаканом в руке, в немом вопросе. Впрочем, как и все остальные. - Данил, мы можем поговорить? – спросила в лоб, минуя расспросы.