Часть 9

То ли Оля так убедительно соврала, то ли Цыган действительно был известным человеком, но машина дала по газам, как только Синицына произнесла его кличку. Стоило дыму из выхлопной трубы рассеяться, как до нее дошло, что она сейчас ляпнула от страха. Ну, сказала бы Лапоть, в крайнем случае. Но почему-то из уст вырвалось совсем другое имя. Неловкость пронзила все ее тело, и стало даже стыдно немного за свой необдуманный поступок.  Оля всем сердцем надеется, что мужчины к сплетням относятся равнодушно, и не будут трепаться и расспрашивать на районе за их «роман». Несуществующий. И этот момент никуда, дальше переулка в массы не распространиться. Потому что если эти сплетни дойдут до Цыгана, то его воспаленное мужское эго увеличиться до таких размеров, что в Казани станет нечем дышать. Залетев в квартиру, запыхавшаяся Оля начала анализировать сказанное. Она ведь не только Цыгана знала, но произнесла его имя, которое в группировке использовалось. Опять-таки – рефлексы наше всё. Его стало настолько много в ее жизни, что он первым появился в ее сознании, и слова сами с губ соскочили. Сожаление о сказанном присутствовали. Стыд так и окутывал ее тело незримым покрывалом, обволакивая каждую клеточку Олиного тела. На уровне диафрагмы это ощущалось сильнее всего. В ее голову так навязчиво и плотно проникал Цыган, что этот чертов доклад совершенно не хотел быть написанным. И проникал он туда не потому что тема ему была под стать, скорее сыграло то, что она о нем думала. Оля только цеплялась за ниточку, чтобы выйти на клубок мыслей, как ниточка ускользала, не давая угнаться за собой. И она опять перечеркивала плохо звучавшие предложения, и начинала заново. Так если б она еще разбиралась во всех тонкостях. Вводные слова это понятно,  а дальше о чем вещать? Поругать их за отобранные деньги, вещи или жизнь? А, может, надавить на жалость? Например, сказать скольких матерей они лишили детей, сколько девчат вышли в окно, либо наглотались таблеток.  Нет. Ерунда. Она вообще эту чернуху, которая окружала ее, не любила. Когда слышишь такое чуть ли не каждый день первостепенное чувство страха отступает, уступая место обыденности. Поэтому Оля напишет сухую статистику в процентном соотношении, добавит пару-тройку предложений от себя, и дело в шляпе. В конце концов, она не журналист местной газеты и не писатель с библиотекой трудов. Всё-таки писать доклад, а потом выступать с ним не было ее сердечным желанием. Это скорее, сухое соглашение с просьбой, от которой невозможно было отказаться. А если что, Добровольский сам дополнит. Олю в обычный день на такую ерунду бы не подписали, а на данный момент это была возможность поездить на провинившейся Синицыной и нагрузить ее обязанностями. Чтобы потом гордо написать в отчете, что они и школьников на борьбу с преступностью подтягивают, и вообще, работают на благо общества каждый божий день. Думать о Цыгане – еще полбеды. Гораздо серьезнее работало воображение, будто издеваясь над Олей. Она всеми своими девичьими силами пыталась убрать его образ из своей головы. Прогнать, вышвырнуть, выгнать. Но разум будто играл в игру «Кто сильнее», и каждый раз подбрасывал ей новые и новые воспоминания. И Олю, как оказалось, такая перспектива не радовала. Потому что она не ощущала в таком случае себя владелицей своего разума. Добровольский, пару мальчишек из комсомольской дружины, молодой участковый и Оля прибыли в ДК заблаговременно. До назначенного времени дискотеки было два часа, и она их потратит на повторение своего перекроенного и вымученного доклада. Добровольский с присущими ему щепетильностью и буквоедством, исправил в ее работе почти все, кроме нескольких предложений, сделав текст намного грубее. Там было и про насилие, и про избиение, про смерть с издевательствами, тоже было. А так же про их незавидное и совсем скорое будущее за решеткой. Но Оля прочитает и не запнется. Отчеканит, как на партийном собрании. Не сказать, что эта затея ей была по душе. Точнее, вообще не была. Сама себя успокаивала, что это первый и последний раз, больше она на такое не подобьется. Как говорится, пять минут позора, и можешь быть свободна. Когда время близилось к началу, к дому культуры пачками повалили люди. Оля выглядывала из плотных закулисных штор, и бегала глазами по вновь прибывшим. По мере заполнения помещения, волнение Добровольского передалось и Оле. Теперь она нервно закусывала губы, и не могла задержать своего взгляда ни на одном месте. Ладно, Добровольский. Ему то бумаги сдавать, и отчитываться о проделанной работе перед руководством. А она ведь просто ученица, ей возможна поблажка, успокаивала себя Оля. Когда все, кто нужен был, собрались, Добровольский объявил всем ждущим дискотеку, что перед танцами нужно будет послушать лекцию о вреде бандитизма. Помещение залилось недовольными возгласами, нецензурными высказываниями и просто гоготом. Перекричать их было тяжело, но пару людей в форме смогли утихомирить этот пчелиный улей, и встали у дверей, дабы у них не возникло желания свалить. Их делегация, кроме Добровольского, находилась за кулисами. Оля выдохнула, ей надоело беспокоиться. Белокурые волосы, а потом и комсомольский галстук, выглядывают из-за плотного материала штор, и синие глаза внимательно осматривают заполненный зал. Вальяжно рассевшиеся парни на первых рядах, нагло растопырившие ноги ей доверия не внушали. Вряд ли они хоть какой-то смысл в это всё вкладывают. После того как присутствующие окончательно заняли все свободные места, не забывая выказать полную отрешенность и незаинтересованность, господин Добровольский в своей манере представился и объявил Синицыну с ее душераздирающим докладом. Оля не знает, почему он решил, что ей нужно выступить первой. Такое ощущение сложилось, что Добровольский кинул ее на растерзание и проверку их восприятия. Из плюсов только: чем раньше начнет, тем раньше закончит. Когда Оля вышла из-за кулис, в зале стало тихо, как в морге. А потом помещение заполнилось шепотом, переходящим на громкие возгласы. Никому из присутствующих не хотелось, чтоб им непонятная малолетка читала нотации о том, как им жизнь жить. Каждый шаг, приближающий ее к трибуне, колко отдавал в уши. Оля уверенно задержалась на месте, оглядела зал, и начала читать. Парень в шестом ряду очень внимательно приглядывался к Синицыной, так отчаянно пытавшейся донести основную мысль своего выступления. Что-то в ней ему казалось таким знакомым, будто слово на языке вертится, а вспомнить не можешь. Через пару минут его озарило, словно дежавю проснеслось перед глазами. - Слышь, Цыган, - паренек слегка ударил того по плечу, обратившись, - А ты че с бабой из ОКОД-а ходишь? Смело, ниче не скажешь. - Чё?! – нахмурившись, обернулся он. - Короче, - пододвинулся еще ближе, - Мы на днях с Ринтиком по району катались, смотрим, девушка идет одна, - кивнул в сторону распинающейся Оли на сцене, - А она говорит нам, мол, с Цыганом хожу, отстаньте. Не обессудь, брат, мы же не знали. -Вы че покататься ее звали? – обернулся всем телом Цыган и спросил. - Бля, ну мы же не в курсе были, что твоя! – отодвинулся мужчина. Был бы Цыган с другого района, фиг бы они ему признались. Да, и в этот раз не хотелось, а надо было. Потому что девчонка может сказать ему о досадном инциденте, опережая их самих. А потом за это и отхватить можно, особенно если девчонка эта более красочнее преподнесет, чем было на самом деле. Цыган особой добротой и человеколюбием известен не был. А еще этому любопытному было до скрипа зубов интересно, куда делать та брюнетка, и почему эта блондинка гордо заявляет такую новость. Сыграла чистая пытливость и явная заинтересованность. В некоторых мужчинах этого больше, чем в некоторых дворовых сплетницах. Обескураженный, но не менее радостный Цыган подался вперед, поправляя свою прическу. Улыбка сама нарисовалась на его лице, смотря на Синицыну. Его даже не волновало, о чем она там распинается. Только что услышанная информация оцифровывалась его мозгом очень быстро и резво. Не всё потеряно, если сам господин Случай на его стороне. Оля, вещавшая про убитые горем сердца матерей и загубленные жизни школьниц, выглядела как минимум странно, а как максимум – неубедительно. Дерганный Добровольский каждый пять минут смотрел на Олю, и безмолвно соглашался с каждым словом в тексте. Еще бы, слова его собственного сочинения. - У меня всё. – подняла глаза Оля. – Спасибо за внимание. Синицына поторопилась покинуть сцену, тем самым предоставляя слово молодому участковому для проведения беседы. Затирать взрослым мужикам об их неправильной жизни казалось нелепым и ни к чему не приводящим действием. А более нелепым было именно ее выступление, если учесть, что она какое-никакое, но отношение имеет к тем, о ком только что с чувством рассказывала. Стоя около сцены, как у стены перед расстрелом, Синицына взглядом нашла Севку, который глазами ей выказывал полное удивление и несогласие. Его брови прыгали туда-сюда в немом вопросе, но яркой мимике. Оля никак на это не отреагировала, лишь продолжила молча стоять и слушать очередную статистику преступлений за последний месяц. Чувствовала себя неимоверно глупо, стоя в форме с белым фартуком, и повязанным красным галстуком, за который она так рдела. Ей хотелось, чтобы быстрее эта ерунда закончилась, и она бы спокойно побежала домой. Чтобы не находится под пристальным вниманием незнакомых ей людей, явно не позитивно настроенных. Ее мнимая принадлежность ОКОД-у ни у кого радости не вызывала, скорее презрение и ярко выраженную неприязнь. Наконец Добровольский завершает эту гневную тираду, и парни сразу же, как ошпаренные, подпрыгивают со своих мест, не желая там больше задерживаться. Зал опустел в считанные минуты, и внутри стало так тихо, что даже дышала Оля неслышно. - Ольга, ты молодец! – схватил ее руку Добровольский для рукопожатия. – Я думаю, мы смогли достучаться до них! Оля лишь безучастно кивнула, потому, как слова его совершенно не разделяла. Верить в лучшее, конечно, надо. Но не в этом случае. Вряд ли у слушателей хоть процент сказанного в голове отложился. - Приходи к нам на собрание. – завел старую шарманку мужчина. – У тебя очень хорошо получается выступать. - Обязательно. – каменно ответила Оля, явно туда не собиравшаяся. Добровольский и компания проследовали туда, где обычно проходят танцы. Лекции было мало, нужно было еще и следить. Правда, он больше на надзирателя смахивал. Оля же с этого праздника жизни собиралась уходить. На танцах без Катьки ловить было нечего, а посему она уже стоит у гардероба в ожидании своей верхней одежды. Уйти хотелось страшно. Косые взгляды и нескрываемое пренебрежение очень давили на нее с моральной точки зрения. Она вообще тяжело такое переносила. А пацанам, состоявшим в группировке, иметь общение с представителями ОКОД строго запрещалось. Это все ровно, что с ментами водиться – неуважительно, и  с опасностью для жизни до кучи. - Оля, привет! – услышала, не успев выйти. - Привет. – строго сказала Оля, поправляя шарф. - Речь – огонь. – выдал с сарказмом Цыган, опершись о стенку. – Ты че к этим дебилам пришилась? - Нет. – прошипела Оля. – Просто попросили. - Понятно-понятно. – задумчиво получилось. По его выражению лица Оля поняла, что ему уже доложили ее слова. Прямо читалось по нему, кричащей и довольной улыбкой. Врать она не станет, смысла в этом нет абсолютно. Отпираться уже поздно - сказанные слова назад не заберешь. - Цыган, салам. – обратился приближающийся парень, заставив того обернуться. - Слушай, не знал, что Домбыт с ментовскими шестерками ходит. Кто-то был очень разговорчивый, и не сдержался поделиться интересной информацией. Оле так остро захотелось объяснить, что она ни в каком ОКОД-е не состоит. Она прекрасно понимала, что это участниками группировок жестко порицается, и наказывается тоже. Логично, что она ощутила вину за свои слова. Только Синицына хотела свой нос высунуть из-за его спины, дабы опровергнуть сей факт, как Цыган, почувствовав движение сзади себя, резко остановил ее. Опешившая Оля чуть ли не врезалась в него, но сдержала равновесие. Ее глаза тут же округлились от ощущения его руки. Но она понимает, что молчать – лучший вариант для данной ситуации. Посему остается стоять за его спиной, даже не пытаясь скинуть его руку. - Не знал, что разъездовские свой нос в чужие дела суют. – жестко ответил Цыган. - Ниче се, пацаны! – оборачиваясь на рядом стоящих товарищей, проговорил парень. Наверное, искал поддержки в их глазах. – Уже вступаешься? – спросил, задирая голову выше. Парню из Разъезда очень бы хотелось пристыдить Цыгана за его явный «косяк». Но бросаться такими громкими словами, с дальнейшими последствиями опасно. А вот лишний раз потявкать – это можно. - Я не понял, ты мне че то предъявить хочешь? – Оля чувствует, как его злит данный разговор. Оля еле-еле выглядывает из-за Цыгана, направляя глаза в сторону его оппонентов. Прямо по курсу стоят трое парней, не очень приятной наружности. Их руки вальяжно находятся в карманах брюк, а стойка, как главный пример наглости. Оле становится еще более стыдно, потому что быть причиной чужих проблем никогда не бывает приятно. - Та не! – протягивает парень посередине. – Так, просто, решили с пацанами поинтересоваться. А то слухи ходят. - А тебе смотрю больше всех надо. – так угрожающе прозвучало, что Оля съежилась. – Завязывал бы ты с этой херней. Можешь остальным то же самое передать. Повисло молчание. Было понятно, что эти трое переглядываются, и решают продолжать конфликт или замять. Но Оля в их глазах читает неуверенность, чувствует, что они дальше не полезут. Волна облегчения проходится по всему телу, и она еле слышно выдыхает. По итогу они расходятся на нейтральной ноте. Цыган поворачивается к Оле со своей дежурной улыбкой и подмигивает. - Извини. – сразу же вырвалось у нее. – Я не подумав, сказала. Не надо было. - Оль, все в порядке. – кивнул он. – Нашла, за что извиняться. Синицына в этот раз улыбки сдержать не сумела. И взгляд отвести тоже не смогла. Соврет, если будет отрицать, что чертовски приятно чувствовать защиту. И ведь он даже доказывать им не стал, что это неправда. Или вообще мог сказать, что это бред, и ни с какой Синицыной он не ходит, что кстати, правда. А он просто взял ее сторону, без раздумий. - Даже если бы ты в ментовке работала, я б от своих слов не отказался. – заявил Цыган. - От каких слов? – щеки девушки покраснели вмиг от смущения. - Таких, что нравишься мне сильно. – широко улыбнулся мужчина. Потепление их отношений ощущалось, как первое весеннее солнышко после затяжной зимы. Оля никак не ожидала и сразу же глаза опустила. Смутилась очень, лишь покрасневшие щеки ее выдавали. - Пошли, погуляем? – Цыган кивнул в сторону двери. Синицына зачем-то обернулась, волнение давало о себе знать. Эта дурацкая улыбка все лезла и лезла бесконтрольно. Мозг уже был не в ее власти, им завладели эмоции. Но это ведь лишь невинная прогулка, думает она. Ничего не произойдет, если она разок с ним пройдется. - Ну… - запнулась Оля. – Хорошо.