Часть 10

На огромное удивление Оли Цыган вел себя совершенно иначе, чем обычно. От него прямо веяло адекватностью и степенностью. По крайней мере, ей так показалось. Забавно, конечно. Задвигать про неправильную и беспросветную жизнь группировщиков, а потом идти с одним из них на прогулку. Но Оля, внутри себя, никакого сопротивления не ощущала. Наоборот, спокойствие. Может, потому что только что стояла за его спиной, ощущая полную защиту. Или, может, от его слов в душе потеплело. Синицына не знает, она просто перебирает ногами и изредка встречается с ним глазами. Оле почему-то очень безопасно сейчас, не смотря на то, что она понимает, чем он занимается. И знает, что он точно не сказочный принц или герой романа с идеально придуманным характером и манерами. Либо от того что она знала Севу, но группировщиков она не боялась. Наверное, потому что ее еще не пугали. В настоящем девушки, в основной массе, делились на два лагеря: те, кто боялся и те, кто мечтал ходить с мотальщиком. Синицына не относила себя ни к той и ни к другой.  Она всегда была между двух огней. Даже сейчас. Вроде бы ее комсомольские принципы должны были ей запретить сейчас идти по бордюру, и держаться за руку Цыгана, но у нее не вышло. - Слушай, а вот тебя не смущает, что мне 18, а тебе уже давно нет? – неожиданно для Цыгана спросила девушка. Формулировка вопроса его очень веселила. - Нет. – твердо ответил Цыган, сдерживая подступающий смешок. – Все, что касается тебя, меня вообще не смущает, Оля. Обладателя черной девятки вообще не волновали такие мелочи, как возраст. Ему было плевать на эту разницу. До ее вопроса он об этом даже и не думал. И он знал с самой первой встречи, что Синицына обязательно когда-нибудь сдастся. Потому что Цыган всегда добивался своих целей. Любыми путями и действиями. Делал это обычно очень жестко и без сожаления. Но с ней было по-другому. Может, тому причиной, что Оля была очень похожа на его маму. Такая же светлая, беленькая, с мягкими и нежными чертами лица. Он совсем не был на нее похожим – гены отца взяли верх. После ее смерти они остались с ним вдвоем. Его родитель был очень угрюмым и суровым, и сломленный внутренний мир сына его совершенно не беспокоил. Восьмилетнему Данилу даже не разрешилось проронить слезу, которая так и просилась рядом с гробом его матери. Отец запретил. И меньше всего Цыгану хотелось быть на него похожим. Раньше он часто анализировал свои решения и поступки, сравнивая с действиями отца. На его разочарование схожесть была явной и заметной. А когда умер отец Цыган остался один на один со своим одиночеством. Теперь он мог пустить соленую жидкость из глаз, но не сделал этого. Смерть отца на нем никак не отразилась в моральном плане. Любви к нему он не испытывал. Только вымученное, навязанное и холодное уважение, которое в нем все детство взращивалось. Последующее вступление в группировку только усугубило его присутствующую жестокость и черствость. Эти качества плотно укрепились в нем, прорастая корнями глубоко в подсознание. Но сейчас его сердце выбирает улыбчивую Синицыну. Бодро наплевав на схожесть вкусов с отцом, он не оставляет надежды. В этом случае он противиться не станет. Оля выглядела, как белоснежное пятно на его темной и закрытой жизни, пропитанной отсутствием жалости. Этим к ней и тянуло. Хотелось достать маленький комочек нежности из недр своей души и вручить Оле. И очень хотелось не быть похожим на отца, хотя бы в отношении к женщинам. - А меня смущает твоя наглость. – проговорила Оля, уставившись на него своими синими глазами. – Было бы неплохо хоть немного придержать коней. Этого он никак не ожидал услышать. Такое прямое заявление заставило опешить и даже призадуматься. Сведенные к переносице брови Ольги говорили о всей серьезности ее слов. Не заметить этого она не предоставляла возможности. - Да? – протянул мужчина. – Хорошо, что сказала. А то я тебя уже поцеловать собирался. Цыган в своем репертуаре. Не упускает возможности вставить свои пять копеек. Но на удивление Олю это очень рассмешило, и она залилась звонким девичьим смехом. Смущение куда-то подевалось, и уступило место желанию расхохотаться. Вместе с тем его искренний порыв поцеловать Синицыну стал настолько сильным, что сдержаться было тяжело. - Похоже, с тобой бороться бесполезно. – покачав головой выдала улыбающаяся Оля. - Да, точно тебе говорю! – приложив ладонь к груди, заверил Цыган. - В этом вы с Ярмоловой очень похожи, знаешь. – парирует Синицына, дабы хоть немного сбить его спесь. Внутри Цыгана все опустилось. Улыбка улетучилась с лица в ту же секунду. Он уже о ней и думать забыл, а тут такое жесткое напоминание, как невидимая пощечина. Отчетливо осязаемая иголочка отсылки на его пассию больно кольнула в самолюбие мужчины. Он понимает, что ненавистная Таня теперь мешает ему осуществить задуманное, ведь Оля никогда не подпишется с ним на отношения, пока брюнетка существует в их жизни. - Оля, - взял ту за плечи, решительно произнес Цыган. – Мои намерения серьезнее, чем ты думаешь. И она для меня никто. – даже имени ее произносить не захотел. - Очень странно иметь намерения ко мне, имея при себе девушку. – каменно ответила Оля, смотря тому прямо в глаза. – Ты так не думаешь? - Ты пойми, что это другое. – доказывал ей мужчина. – Ты – другое. - Боюсь, мне будет тяжело это понять. – выдохнула Оля. - Придется. – утвердительно заявил мужчина. Моральная составляющая Оли отчаянно билась за правоту и справедливость, в то время, как механизм был уже запущен. Цыган залетел в ее жизнь на военном танке, переминая гусеницами весь здравый смысл в ее голове. Возможно, он испортит ей жизнь, выпотрошив ее светлое наполнение.  Но разве это волнует ее прямо сейчас? Конечно же, нет. Трудно думать о правильности ситуации, когда на тебя смотрит пара горящих чернотой глаз. Больше к этой теме они не возвращались. Разговоры на отвлеченные темы неплохо скрашивали их прогулку по городу. Синицына внимательно слушала его истории, хоть и были они с ноткой жестокости. Рассказы о его семье погрузили ее в глубокое замешательство. Но грели душу его теплые воспоминания о матери. Он так нежно о ней говорил, что хотелось слушать и слушать. Его детство тяжело было назвать детством. Это была как вечная тренировка, без возможности передышки. Бесконечная гонка за навязанным идеалом. Строгостью и суровостью его отца было пропитано все существование. И лишь нежная рука мамы не давала впасть в полное отсутствие любви и заботы. Обходя парк по второму кругу, Оля запрокидывает голову к небу и видит, как оно медленно, но верно затягивается тучами. Люди начинают резко расходиться по домам, дабы не остаться под надвигающимися осадками. - Наверное, пора домой. – сказала Оля, глазами указывая на небо. – Дождь будет. - Да, прям, Оль. – сразу же отвечает Цыган. Заканчивать их прогулку совершенно не хотелось. – Не будет дождя, не выдумывай. Внутри Синицына осознает, что уходить то ей и самой не хочется. Но никогда ему в этом не признается. Во всяком случае, сейчас. Сама не знает, почему она на данный момент себе же противоречит. Что ощущает юная девушка, находясь с мужчиной один на один? Ранее незнакомые чувства разыгрывающейся симпатии, возможно. Но уж точно не отвращение, как на первых порах. Резкий и безжалостный порыв ветра опалил щеки и наделал беспорядок в волосах. Пряди выбивались из некогда туго затянутой косы, небрежно ложась на лицо. Оля проводит пальцами по запутавшимся волосам и заправляет их за уши. Глаза сами закрываются от летящей пыли, и Цыган притягивает ее к себе, дабы укрыть от порывов ветра. Странное чувство разлилось по всему телу, а в кончиках пальцев остро кольнуло. На улицу опустилась серость, и через пару минут хлынул дождь, как из ведра. Буквально. Тяжелые капли падали на одежду, вмиг делая ее мокрой. Оля кожей головы чувствует, как ее копна светлых волос начинает тяжелеть под неустанно капающим дождем. - Я же говорила… - простонала Оля ему в грудь. Куртка безжалостно мокла. Крупные ладони Цыгана находились на уровне лопаток девушки, и продолжали прижимать к себе. Будто это могло спасти от нежданно нагрянувших погодных условий. От ощущения сырости и влаги Оля слегка задрожала, а Цыган в сотый раз за пять минут пожалел, что он сейчас не на машине. - Оль, давай ко мне. – отстранившись на немного, проговорил Цыган. – До меня тут минут пять, а если побежим, то и две. Синицына подняла голову и уставилась на него. Нахмурившись, она заглянула в его глаза, пытаясь понять, в чем же подвох. Что он сделал? Купил огромную дождевую машину и выбрал момент? Холодные капли стекали по его лицу, приземляясь куда-то ниже. Лицо Оли было такое же мокрое, но только недоуменнее. - Я серьезно. – вскинув брови, сказал он. – Ты уже мокрая, как мышь. Вдруг твой комсомол развалиться, если ты заболеешь? – заулыбался Цыган. Оля металась. Стоять под проливным дождем радости не приносило, но и идти к нему домой тоже. Переждать его в сухом и теплом помещении шанса тоже не было. От парка до ближайшего такого места, как минимум минут пятнадцать. За это время она бы точно промокла до нитки, и заболела для пущего эффекта. - Приставать не буду – не надейся. – оповестил ее, убирая мокрые волоски со лба девушки. Он опять ее рассмешил. В очередной раз. Синицына еле кивает, стирая ладонью капли с лица. Цыган снимает с себя олимпийку, накрывая Олю ей с головой. Олимпийка мокрая, но жест приятный. Оставшись в черной футболке, и заметно ёжась от ветра и дождя, Цыган берет ее за руку и быстрым шагом направляется к своему дому. Она только успевает придерживать его предмет гардероба и не запутаться в своих же ногах. Дождь барабанит по крышам, издавая характерный звук. Земля, мешаясь с водой, имеет вид грязи. В такую погоду даже собаку на улицу не гонят. А Цыган тащит Олю под оглушительный звук выпадающих осадков, что она еле поспевает за ним. Почти добежав до подъезда, Цыган резким движением открывает дверь и подгоняет Олю внутрь. Попав туда, ее пробирает озноб и нестерпимо хочется снять с себя эти мокрые вещи, закутаться в одеяло и надеяться, что она не заболеет. Зайдя в квартиру Оля внимательно осмотрела обстановку перед собой. Небольшой коридорчик выглядел чисто, но неуютно. Здесь пахло мужскими духами и одиночеством. Скинув с себя верхнюю одежду, Синицына разглядывает интерьер квартиры, и подмечает, что ни одной фотографии нет на стенах. А яркие квадратики на чуть потерявших цвет обоях были. Значит, там что-то висело, но это что-то сняли. Когда он остался совсем один, то все фотографии со стен поснимал. Спрятал их, и уже не помнил куда. Потому что смотреть на некогда счастливую и живую маму было больно. Дабы не испытывать таких чувств, изображения были убраны в далекую коробку и вымученно забыты. - Проходи, я тебе сейчас одежду дам. – слова Цыгана вырвали ее из размышлений. Синицына прошла в ванную, держа в руках его футболку и спортивные штаны. Внутри ванной комнаты было так же одиноко и грустно. На раковине в стакане гордо стояла одна щетка, шампунь и мыло. Всё. Оля подошла к зеркалу, и всмотрелась в свое отражение. Коса промокла полностью, что ее выжимать можно было. Скинув с себя ненавистно промокшую форму, она облачилась в любезно предложенную, а главное сухую, одежду. Смотрелась она в ней смешно и нелепо. Спортивные штаны свисали, как мешок. Даже затянув их резинкой, лучше не стало. Ее все так же потряхивало, но уже не так сильно и ощутимо. Синицына оглянулась по сторонам, и прошла в зал. И там пахло одиночеством. Это неприятное слово окутывало всю квартиру, не давая просочиться ничему другому. Аккуратно заправленный диван выглядел безжизненно, будто на нем никто и никогда не спал. На столе, который стоял плотно к стенке, не было ни единого предмета. Как только она присела на диван, ей нестерпимо захотелось спать. Глаза стали тяжелыми, и она еле справлялась, чтобы не дать им окончательно закрыться. - Оль, ты всё? – донесся голос Цыгана. – Пошли сюда, чай попьешь, согреешься. Его голос слышался ей поодаль, звуча фоном. После того, как она бессовестно промокла, а потом зашла в тепло, ее клонило в сон, будто она двое суток не спала. Она клевала носом и пыталась не поддаться желанию лечь. Но облокотившись на спинку дивана, она сдалась, провалившись в сон за считанные секунды. Уснуть в гостях, находясь там впервые – моветон. Но, кто мы такие перед истинными потребностями? Лишь податливые исполнители, которые не в силах противиться желаниям своего тела. Сырые и волнистые локоны светлых волос обрамляли лицо спящей Синицыной, небрежно и хаотично свисая вниз. Правая рука держалась за локоть противоположной, которая свисала, в аккурат ложась на бедра. Довольный, как слон, Цыган задержался в дверном проёме и наблюдал, как та слегка склонив голову набок, сидя спит. Конечно же, ему хотелось поговорить с ней и узнать Олю, как можно лучше. Но и этот вариант событий его более чем устраивал. Из ниоткуда появилось желание укрыть Олю, только очень аккуратно. Только бы не разбудить. Вдруг испугается. Он, с ранее невиданной осторожностью, принялся укрывать ее мягким клетчатым пледом. Даже дыхание задержал, чтобы не потревожить. Похоже, Оля даже не почувствовала соприкосновения с материалом, и не шелохнувшись, продолжила спать, как ни в чем не бывало. Лишь изредка ее еще не согревшиеся пальцы дергались. Смотреть на Олю приносило ему огромное, ни с чем несравнимое удовольствие. Он присел на корточки и не мог отвести взгляд от сопящей Синицыной. Видимо, ей снилось что-то непонятное, раз она то и дело морщила носик и двигала бровями. Если бы ему сказали, что наблюдать за спящим человеком так интересно и приятно, он бы покрутил пальцем у виска. Но с этой минуты он верит на слово. Цыган засмотрелся, как внезапно его озарила мысль о том, что его машина сейчас стоит в полном одиночестве и незащищенности. К своему автомобилю он относился достаточно щепетильно и очень им дорожил. Ведь все, что достается нам с большим трудом, ценится по-особенному. Оставлять Синицыну одну в незнакомой для нее квартире было не очень хорошей идеей. Но закрыть девушку в ней – еще хуже. Он потратил пару минут на раздумья. Еще раз оглядев Олю, принял решение быстро сбегать к Дому культуры и пригнать машину, не нарушая ее сна. Соскакивая со ступенек, он чувствовал себя, как никогда ранее. И даже мерзкая погода и сырость после дождя не могли омрачить его радостный настрой. Он даже поздоровался с противной старушкой, живущей с ним по соседству. Шагавшего по улицам Цыгана смело можно было принять за городского сумасшедшего. Потому, как искренний душевный порыв заставлял его улыбаться чуть ли не каждому прохожему. Подступающее чувство эйфории живо вытесняло всё остальное, поднимаясь все выше и выше с каждым шагом. Завидев Дом культуры, Цыган собрался с силами и принял серьезный вид, поправляя волосы. Ровным пацанам расхаживать с сияющей улыбкой не пристало. Из здания доносились приглушенные звуки популярной песни, а крыльцо было переполнено курящими парнями разных возрастов. Здесь, как всегда, был аншлаг. Приближаясь к своей машине, его сердце окончательно успокоилось. Теперь Цыгана устраивало абсолютно всё. И вряд ли что-то могло испортить его приподнятое настроение. Сейчас в его квартире спала девушка, от которой рвало башню. По круче, чем от алкоголя или наркотиков. И перестать думать об этом, значит лишить себя удовольствия. Запрокинув голову к небу, и облокотившись спиной о машину, он выдыхал сигаретный дым ввысь, наблюдая, как сизое облако растворяется  в воздухе. Он вряд ли считал свою жизнь чем-то прекрасным. Но сейчас готов был поспорить на ножах с каждым, кто в этом засомневается. Лапоть всё ближе подходил к машине Цыгана семимильными шагами, благо рост ему это позволял. Видеть довольного товарища, улыбающегося самому себе, было то еще зрелище. - Страшно даже спрашивать, чего ты так светишься. – рассмеялся Лапоть, хлопнув того по плечу. - Погода – прекрасна, жизнь – прекрасна, Олька – прекрасна! – задумчиво признался Цыган. – Понимаешь? - Если честно, не особо. – улыбаясь, он потер затылок. – Но за тебя рад, как за себя. – Сева крепко пожал руку другу. Лапоть сосредоточенно наблюдал за мечтательно курившим Цыганом. Что крутилось в его голове на повторе - было ясно и без слов. Синицына обосновалась и устойчиво закрепилась там. Пока эти двое обменивались информацией, Оля продолжала мирно спать в квартире с незакрытым замком. Если бы она только знала это, давно бы уже подскочила, как ошпаренная. От звука захлопнувшейся двери, Синицына рвано дернула головой. Шею пронзило острой болью. После сидячего сна она вряд ли была готова к такому резкому движению. Но обнаружив на себе одеяло, девушка едва улыбнулась, не смотря на присутствующие болезненные ощущения. Забота – это всегда приятно. А от Цыгана так вообще – неожиданно. - Цыган, я не понял, - услышала Оля, и нутро сразу сжалось, - А машина твоя где? И ты сам где? Синицына желала сгореть со стыда прямо на месте, превратившись в груду пепла. Или хлопнуть в ладоши и оказаться в другом месте. Ведь ей даже голос этот был не знаком, и прежде она точно его не слышала. Оля оглядела свой внешний вид, и стыд добрался до кончиков ушей, окрашивая их в красно-свекольный цвет. Оказаться в такой ситуации – верх позора. Что она имеет сейчас? Растрепанные волосы, высохшие как попало, мужскую одежду на себе, в которой она тонула, и вишенка на торте самобичевания – нахождение в его квартире. Краснота с ушей резво перешла и на щеки, заливая лицо жаром. Сердце забилось часто, а тело сжалось от предстоящей неизвестности. Синицына не придумывает ничего лучше, как выйти первой. Быть застуканной хотелось меньше всего. Оля понимает всю абсурдность ситуации, и про себя ругает Цыгана, которого сейчас здесь нет. Но ведь ей скрывать нечего; она не вор – форточник и не преступница, а просто школьница, спасавшаяся от дождя. Господи, как же нелепо… При здешней жизни и порядках такому точно не поверят. Выглядывающая копна волос и испуганные глаза из-за двери вогнали Грифона в ступор. Синицына подсматривала очень аккуратно. По крайне мере, ей так казалось. И не торопилась показываться окончательно. - Ох, ты! – вырвалось у него на выдохе. – Это самое неожиданное за сегодня. - Здравствуйте. – проговорила Оля, выходя полностью. Голос подрагивал от волнения. - Привет. – кивнул Грифон, улыбаясь. – А Цыган где? Оля хмыкнула и повела плечами от незнания. Была готова провалиться сквозь землю от неловкости прямо сейчас. Его она ни разу не видела. Грифон, в свою очередь, обсмотрел Синицыну с ног до головы с особой внимательностью. Конечно, он все понял. Таскать в свой дом абы кого Цыган бы не стал. Не в его правилах. Но раз отношение к ней серьезное, как выяснилось, то почему тогда он еще не в курсе? Неужели за три недели его отсутствия в городе, жизнь близкого друга так поменялась? - Тебя как зовут-то? – наконец нашелся Грифон. - Ольга. – кивнула Синицына. - Будем знакомы. – кивнул в ответ, и протянул ладонь для рукопожатия. – Ренат. Оля мотнула головой, согласившись. Но промолчала. Оставив новоиспеченного знакомого, девушка поспешила переодеться и как можно быстрее покинуть сей обитель. Было жутко неудобно. Синицына и не помнит, когда в последний раз испытывала такие чувства. Может, никогда? Наткнувшись на все еще сырую форму, висевшую на веревке ванной комнаты, Оля поморщилась. Менять хоть и большую, но сухую и приятную одежду на не высохшую ткань желания не присутствовало. Но выбора не было. Идти в этой одежде еще хуже, чем недавний разговор с Грифоном. Поэтому она нехотя стаскивает с себя футболку и штаны, натягивая малоприятный и сырой материал. Поправив свое внешнее бедствие, насколько это было возможно, Синицына на цыпочках крадется к двери ванной. В моменте становится очень смешно. Словно она какой-то хитрый злодей. Она прикладывает ладонь ко рту, который рисует широкую улыбку, и делает над собой усилие. Делает глубокий вдох и старается придать лицу серьезность. Аккуратно запирает за собой дверь ванной, смотря в пол. Направляясь на выход, она сталкивается с Грифоном. - Школьница что ли? – резонно интересуется мужчина. Вопрос глупый, хоть и логичный. И ситуация глупая. Оля чувствовала себя, по меньшей мере, воровкой пойманной на месте преступления. Будто ее с поличным взяли. Оля еще раз хмыкнула себе под нос, и поспешила ретироваться. - Так, стоп! – окликнул уходящую девушку Грифон. – А Цыгану че передать? – совершенно серьезно спросил, без тени сарказма. – И вообще, может, ты его дождешься? - Я спешу. – выпалила Оля, обуваясь. Поправив такую же сырую, как и форма, куртку, скрылась за дверью. Потом опять заглянула через щелку между дверью и стенкой. Попрощалась на словах с опешившим Грифоном и побежала по ступенькам вниз. Вылетев из подъезда пулей, она набрала в легкие запах сырости и мокрого асфальта. Что-то очень приятное, но пока непонятное заставляло ее улыбаться. И это явно не была промокшая куртка и сырая форма, из-за которых ветер ощущался еще сильнее и противнее. Это было совсем иное ощущение, которое поселилось где-то на уровне грудной клетки. Черт, внутри всё так ликовало. И остановить это не представлялось возможным. Может, потому что она уловила его внутреннюю составляющую, которая отличалась от внешнего поведения? Видимо, не всё потеряно. Через совсем чуть-чуть после ее побега, по иронии судьбы, во двор своего дома заехала черная девятка. Довольный и радостный Цыган, присвистывая, чуть ли не вприпрыжку летел к подъезду. Он не помнит, когда в последний раз ему так хотелось домой. - Оль, ты спишь еще? – снимая обувь, крикнул Цыган. – Давай, в кино сгоняем вечером? - Мне надо подумать! – театрально, изображая женский голос, произнес Грифон и сразу же рассмеялся. Цыган с минуту молча оглядывал товарища, который жевал какую-то засохшую печеньку. Пытался понять, что происходит. Придя в себя, он размашисто закинул руку для крепкого и звонкого рукопожатия с другом, которого давненько не видел. - Ольга твоя ушла. – проговорил Грифон, заканчивая их дружеские объятия. – Вот, буквально, перед тобой. - Так… - опустив голову, закинув руки в боки. – А ты…? - Напоминаю; мы пиво собирались пить в эту пятницу. Точно, договаривались. У Цыгана это совершенно вылетело из головы. Но расклад с ушедшей Олей ему был не по душе. Решение пришло само собой, смотря на улыбающегося и уверенного Грифона. Оставить его за главного, пока он сгоняет к Олиному подъезду. Оставив друга с кучей вопросов наедине, Цыган поспешил уехать. На улице потихоньку темнело, и пятиэтажные дома становились еще грустнее. Но Оле и Цыгану было всё ровно на эту серость. В сердце что-то тепло играло, окрашивая неприглядный и пустой город в яркие краски. Синицына только и успевала прыгать через недавно образовавшиеся лужи, стараясь не запачкаться. Несмотря на малоприятную погодную обстановку, в душе, похоже, билась весна с расцветающими почками на молодом деревце. Как же быстро чувства и эмоции вытесняют здравый смысл. А особенно, когда тебе восемнадцать. Или двадцать пять. Он успел прямо в аккурат, когда она подходила к подъезду. Резкий хлопок закрывающейся двери пронзил слух девушки, и она обернулась. Сзади стоял светящийся от улыбки Цыган. - Опять убежала. – подходя ближе, констатирует. – А я опять тебя догнал. И теперь точно никуда не отпущу. Цыган одним своим шагом преодолевает расстояние между ними. Берет Олю за руку и резко притягивает к себе. Прижавшись к его груди, чувствует только спокойствие и никакого отторжения. Сердце так бешено стучит, что вот-вот выпрыгнет. И убежит от волнения. Его руки обхватывают талию девушки, сильно прижимая к себе. А Синицына робеет. Руки тянутся обвить его спину, и она разрешает им это желание. Только почувствовав ее нежные руки на своей спине, Цыган усиливает хватку и еще сильнее обнимает Олю. Для нее время останавливается. Ведь, сколько бы ты не бежал от судьбы – она тебя обязательно догонит. Возьмет в крепкие объятия и не захочет отпускать. - Оль… - чуть отстранившись, прошептал в губы он. Синицына могла бы своим жаром осушить сырые вещи на ней. Стук сердца уже отдает в ушные перепонки, не давай распознать ничего, кроме его глаз, так яростно бегающих по ее лицу. Из носа выходит горячий воздух очень часто и очень громко. Она чувствует скорое касание его губ, а внутри все трепещет. И она не против, совершенно. - ОЛЬГА! – раздалось по всему двору эхом. Оба опешили, ища глазами источник звука. Оля голос мамы узнала сразу. И внутри все заклокотало от неожиданности; мама должна была приехать в понедельник. И этот скользящий и недоброжелательный тон ничего хорошего не предвещал. - Домой! – громко крикнула Валентина Ивановна, стоя на балконе у открытого окна. – Бегом! Оля разомкнула объятия, и чуть опустив голову, отступила на полшага назад. Поджав губы, она глазами  прошлась по улыбающемуся Цыгану,  и хихикнула. И как ему это удается? В любой ситуации он не давал неожиданным событиям корректировать его планы. - Я пойду. – сложив брови домиком, произнесла Синицына. - Иди. – поцеловав ее в лоб, проговорил Цыган. – Через час в кино сходим? Синицына лишь неуверенно кивнула. Потому что по интонации матери, было неясно, пойдет она в это кино или нет. Или же выслушает гневную тираду о том, что нельзя вот так под окнами в обнимку стоять, и все-таки пойдет. Оля не знает. Она лишь нехотя перебирает ногами по ступенькам, а внутри все горит. Но не от будущих нагоняев. Несмотря на совсем не добрый тон мамы, Синицыной сейчас радостно. Улыбка сходить с губ не собирается, уверенно задержавшись на ее лице. Счастливая и преисполненная Оля накидывается на хмурую Валентину Ивановну и крепко-крепко обнимает. Разлука в такой привычный, но долгий срок была тяжелой. Мама обнимает в ответ, хоть и злиться безбожно. Их милые воркования она заметила еще с момента подъезда черной девятки. И еле сдержалась, чтобы не кинуть в него, что под руку попадется. - Ольга! – начала женщина. Ничего хорошего это не означало. – Будь добра, объясни мне, это что за встречи под луной? Синицына молчала, как нашкодивший котенок. Опустив глаза в пол, бесконечно переминала руками, чтобы хоть немного сбить волнение. Помогало не очень. Рассказывать матери о их нелегких взаимоотношениях было бы неудачным поступком. А если вывалить на женщину совсем всё, что произошло за время ее отсутствия, так вообще чревато вызовом скорой помощи. - Ты хоть знаешь, кто он? – продолжила Валентина Ивановна, поняв, что от дочери ответа не дождаться. – И что он устроил в вагоне? Оля подняла глаза, в которых играло волнение и неподдельный интерес. Они плотно сплетались в ее синих, исполняя кружащий вальс тревоги. Она даже представить себе не могла, что сейчас услышит. Хоть и пыталась предугадать. - Он полоснул человека ножом, между прочим! – закричала женщина. – Об этом тебе известно?! Нет. Оле не то, что было неизвестно. Ей даже не хотелось представлять это. Губы сразу же сложились в неприглядную гримасу, а глаза потупились в пол. Синицына считает, что Цыган нанес ножевое двоим. Неизвестному человеку и ей. И ей досталось куда больше. Физические увечья имеют свойство заживать, а вот душевные – нет. - Что ты молчишь?! – злилась Валентина Ивановна. Ей было очень страшно за дочь. Его она узнала сразу же, как только он показался из машины. – Ты знаешь, сколько крови было? Как на скотобойне! Его счастье, что мужчина жив остался! - Ну, жив же… - сама того не понимая, сказала. Валентина Ивановна возвела руки вверх от бессилия, а потом от него же и заплакала. Слезы из глаз уставшей женщины лились не прекращая. Материнское сердце болело за Олю, и боялось за будущие ошибки дочери. Она и себя корила, что с дочкой времени не проводит, и знать не знает, что у нее в жизни творится. Оля аккуратно подходит к матери, и протягивает к ней руки, утирая крупные капли слез. Синицыной сейчас, может, больнее, чем ей. Потому что ее сердечко мечется туда-сюда, не зная правильного ответа. Она понимает, что сейчас ей придется нагло врать. - Мам, не плачь. – шепотом и сбивающимся голосом проговорила Оля. – Я не буду… - Что ты не будешь? – подняла красные и уже опухшие глаза женщина. – Я видела, как ты не будешь. - Не буду. – выдавливает из себя, не вдаваясь в подробности. После огромной радости и разыгравшихся гормонов ее шибко ударило о землю. Ей стоило только начать что-то чувствовать, как жестокая реальность открыла глаза. И нет, она не думала, что он хороший парень, который добр ко всему живому. Абсолютно. Но принимать этот факт с вновь открывшимися обстоятельствами было еще тяжелее. После успокоения мамы Оля грустным шагом зашла в комнату, заперев дверь. Свет не включала, только магнитофон. Душу рвало когтями неопределенности. Синицына проклинала тот день, когда решила прийти в кафе. Едва ли это могло помочь. Когда сердце бьется нездорово от одного человека, то помощи уже искать негде. Она смотрит в окно украдкой, дабы не засветиться. Во дворе стоит он. Курит сигарету и нервно дергает ногой. Время ожидания перевалило за двадцать минут, а Оля выходить не собиралась. Девушка имеет мужество признаться самой себе, что полетела бы к нему, минуя муки совести. Но все, что ей остается – молча наблюдать за его лихорадочным выжиданием. Терзающие мысли царапают душу, если честно. Оставляют кровавые отметины, раз за разом, делая Оле больно. Пойти против воли единственного и родного человека, означает бесповоротно смириться и принять его образ жизни. Навсегда оставив ноющую и кровоточащую рану на сердце матери. Ох, и непросто тебе, Синицына. Человеческая натура построена на крайностях и запретах. Обязательно нужно дотронуться до горячего раскалённого свинца, чтобы ощутить боль и дать себе обещание никогда больше так не делать. А потом предоставить все такому же раскалённому свинцу шанс и обжечься еще раз. И еще. И еще. Пока касаться будет нечем. Пока пальцы не огрубеют от шрамов, и перестанут что-либо чувствовать так остро, как раньше. И ее, пока нежные девичьи пальцы, уже обожглись.