Глава 1

Я проснулась от собственного крика среди сырых перекрученных простыней.  За ночь дом окончательно выстудило. Опустив ноги на пол, я поёжилась — доски были ледяными. Нужно было всё-таки разжечь на ночь очаг. И не нужно было столько пить. По широкой деревянной лестнице я спустилась в тёмный мрачный холл. На столе одиноко простывали остатки вечерней трапезы — ломоть сыра и кусок хлеба. Я взяла потускневший металлический бокал и плеснула в него выдохшегося вина из початой бутылки.  Нечего было и думать о том, чтобы уснуть обратно. Усевшись за стол, я уставилась на сыр — подсохший и подёрнутый маслянистой плёнкой. Окислившееся вино на вкус было отвратительным, но и без того невысокие стандарты снизятся, стоит влить в себя первую кружку. Голова станет легче, кошмар отступит до следующей ночи. Возможно, я даже куплю какой-то нормальной еды. Стандарты снизились, и я всё-таки закусила засохшим сыром. Какая же это всё чушь, нелепица и глупость; как же всё это бессмысленно, напрасно и зря. Я налила ещё вина. В бутылке оставалось немного, но дотянуть до утра хватит. Предрассветная мгла серела за окном, было около четырёх часов ночи. Самое дурное, неприкаянное и одинокое время. Не нужно было запираться здесь. Не нужно было снова сбегать. И уж точно не нужно было столько пить. Перед глазами всё ещё маячило лицо Цицерона, но с каждым глотком липкий кошмар понемногу отступал. Кинжалом я отколола ещё один кусок сыра. Хотелось его, конечно, в живот себе всадить, этот кинжал, но вместо этого я воткнула его в стол и пошла наверх — навести мало-мальский порядок в спальне и одеться. Я зашнуровала кожаные бриджи и выбрала рубашку посвежее. Надо, конечно, всё это постирать; надо собраться с духом, собрать вещи, нанять девушку и попросить её выстирать это всё в реке, а затем аккуратно разложить по полочкам, а затем нанять повара, а затем купить лошадь, а затем отправиться на ней к морю Призраков, разогнаться хорошенечко над обрывом, да и броситься в тёмные ледяные волны, и дело с концом. Многовато мыслей о самоубийстве для одного утра. Я выругалась себе под нос, отгоняя навязчивое видение свинцово-серых вод, и бросила взгляд в мутное серебряное зеркало на стене. Вид был неважный — спутанные волосы, глубоко залёгшие под глазами тени. Не так измождённо должна выглядеть женщина в двадцать четыре года. Не о таких вещах она должна думать. Я зашнуровала высокие кожаные ботинки. Многие предпочитают сапоги, мол для здешних снегов это самая удобная обувь, но я не представляю, как быть ловким и бесшумным, когда нога болтается в голенище, как одинокая стрела в колчане. А мне нужно было быть ловкой и бесшумной. Мне когда-то что-то было нужно. На деревянном манекене в углу тускло мерцала соловьиная броня — элегантное, вычурное изделие. Много раз я порывалась её пропить, продать или, на худой конец, завесить какой-нибудь простынёй, чтобы не любоваться бликами на чёрной матовой коже и не растравливать себя почём зря. Хорошая, ладная броня для славных подвигов. Хорошее, славное время с Бриньольфом. Рядом с Бриньольфом, бок о бок с ним, спиной к спине, плечом к плечу, да и всякими другими местами поближе друг к другу тоже.  Ох, детка. Я снова выругалась и отвела взгляд. За окном светлело. Кое-как причесавшись пятернёй, я заплела две косы — получилось сносно. Для визита в таверну сойдёт, а дальше мне и не надо. Спустившись обратно на кухню, я налила ещё вина и окинула пустой и гулкий холл взглядом. Дом давил своим простором. Здесь было много места — для гостей, для вещей и предметов; возможно, для шумной бегающей мелюзги. Вряд ли, конечно, кто-то решится поселиться с детьми в доме, где проводил свои кровавые эксперименты одержимый маньяк, но архитектор явно задумывал этот дом именно таким. Я же устроила в холле галерею — пара мишеней, колчаны со стрелами, крепление для лука на стене в том месте, где хорошо бы смотрелся парадный портрет семейства. А в закутке, который маньяк приспособил для своей кровавой резни, я устроила хранилище для вина; вот так, он там мечтал разгадывать загадки жизни и смерти, а я туда вино; вот такой я плохой человек, бездуховный, циничный. Нет во мне божьей искры, и вина у меня в кладовке тоже нет.  А потому, хочешь-не хочешь, придётся дожить до открытия таверны, Селестина. ***   Что бы ты ни делал, делать это при свете дня всегда легче. Даже в Виндхельме, где холодный ветер с моря Призраков круглый год гулял по каменным кварталам, днём было сносно. Галдел рынок, раздавался звон кузнечного молота. Под жизнеутверждающий гул и под чудом завалявшуюся в кладовке бутылку эля жизнь показалась мне почти нормальной.  Особенно под бутылку, конечно. Я направлялась к таверне, чтобы прикупить ещё вина, когда меня чуть не сбил с ног гонец.  — Я тебя повсюду ищу. Тебе просили передать лично в руки. — Спасибо. Я механически сунула письмо во внутренний карман куртки и продолжила путь к «Очагу и свече».  Весь последний месяц я безвылазно находилась в Виндхельме, и найти меня не составляло труда, ведь я передвигалась лишь от дома до таверны и обратно. Странно, что поиски вызвали у гонца такие затруднения. Пожелай меня разыскать кто-то из врагов, коих я успела нажить достаточно, моя участь была бы предрешена — может, я для порядка и бы и подёргалась, но уж точно не стала бы сопротивляться всерьёз. Чтобы делать что-то всерьёз, нужно любить то, что делаешь, а я… я люблю разве что вино. Впрочем, никакие враги или посланные ими головорезы мной в этот час не интересовались; я никому не была нужна, даже сонной хозяйке таверны. Едва прикрывая зевок тыльной стороной ладони, Эльда налила изрядную кружку эля и сказала, что спустится в подвал, посмотреть, что из белого вина у неё осталось. По-моему, она пошла ещё подремать. Зато кружка была действительно большая. Я устроилась в кресле в пустой гостиной на втором этаже и выудила письмо из-за пазухи. Ни малейших догадок насчёт отправителя у меня не было.  Писать мог кто угодно; раньше мне постоянно писали люди, которым была нужна помощь. Богатые сулили привилегии и золото, бедняки наскребали последнее, что у них было, но все хотели одного — решения их проблем и устранения того, что мешало. Чаще всего — того, кто мешал. Конкурента, бывшего любовника, неверного супруга, сварливую хозяйку или соблазнившую жениха подругу. А мы — мы всех уберём, только деньги плати.  Свой последний контракт я выполнила несколько недель назад, в один из первых дней месяца Утренней звезды. Пока я удалялась от доков Солитьюда кружным путём, в небе горел пронзительный, особенно прекрасный в то утро рассвет, такой же кровавый, как паруса «Катарии». В голове и на сердце у меня было совершенно пусто, и я не представляла, куда идти. Тогда я пошла в Вайтран, и добралась к вечеру, и там, в каморке за холлом «Гарцующей кобылы» прирезала Мотьера, этого жадного урода; по самую рукоятку засадила ему Бритву в грудь, зажав рот рукой, чтобы он даже не вздумал, даже не помыслил, что успеет что-то пикнуть и призвать стражу. Ты сам только что убедился, что никакая стража не работает, когда за дело берусь я.  Тогда я обтёрла Бритву о край его вычурного богатого платья и ушла туда, где, как я думала, меня никто не будет искать — в Виндхельм.  И вот поди ж ты. Кому-то вздумалось черкнуть мне пару строк.  Я вскрыла конверт. Внутри оказалась короткая записка. «Обойдусь без долгих предисловий, дорогая. Одна птичка по имени Суди на хвосте принесла, что ты жива-здорова и в Виндхельме. Заходи в гости, не видела тебя тысячу лет. Рамати». Я осторожно сложила записку и убрала её подальше в карман. Проигнорировать приглашение было невежливо, написать обоснованный и корректный отказ — невозможно. Напрягать голову, наводить дипломатию, делать лицо и изобретать благовидные объяснения — этого я никогда не умела. Куда проще было в очередной раз покориться судьбе и принять эту записку, как знак.  Я вернулась в дом, захватила оружие и отправилась в путь. Будь что будет.