Глава 2

Приземистый маяк одиноко возвышался на утёсе. Его сигнал был виден на тысячу шагов вперёд, предупреждая моряков об опасной близости берега.  Когда-то этот маяк выкупил Хабд, уроженец Хаммерфелла. У него была такая мечта — владеть маком и поддерживать в нём огонь, помогая людям ориентироваться во тьме. Хорошая мечта, не хуже других, а многих даже и получше, хотя нужно ли вообще сравнивать.  У меня вообще не было мечты. Из-за войны маяк долгое время стоял заброшенным, но мирная жизнь начинала налаживаться, в порт Виндхельма снова ходили корабли. Маяк был необходим, и Хабд заключил контракт с властями на хороших условиях. У Хабда была семья — жена Рамати и двое детей, Мани и Суди. Наверное, сейчас они уже совсем взрослые; раз Суди увидела меня в Виндхельме, значит, уже выпорхнула из родительского гнезда и живёт в городе. Но это теперь. А тогда, в отличие от отца семейства, от переезда в Скайрим они были не в восторге: холод, сырость, пронизывающий ветер, да к тому же в подвале маяка без конца скреблись злокрысы. Опасные твари, когда их много. Хабд ничего не мог поделать с суровым северным климатом, но попытался решить хотя бы одну проблему — избавиться от злокрысов. Тогда он отправился в Виндхельм и нанял там меня. После войны по всему Скайриму скитались сотни людей без дела — людей с оружием, которым они уверенно владели, с дурью, которую некуда было деть, и без малейшего понятия, чем им заняться. Кто-то умудрялся найти призвание и покой в мирном ремесле, но многие так и не выпустили оружия из рук. В лучшем случае они нанимались в городскую стражу, в худшем — собирались в банды.  Были и те, кого называли авантюристами, солдатами удачи. Лестное слово для всякого сброда. Порог входа в профессию был минимальный: владей хоть каким-нибудь оружием и будь не очень-то брезглив и щепетилен в вопросах морали.  Недостаточно дисциплинированные для стражи или личной охраны, недостаточно отчаявшиеся для бандитизма, авантюристы составляли особый класс и особую часть городской экономики. Ферму изводят волки? Посетителей таверны распугивают странные шумы из древнего кургана поблизости? Найми авантюриста, а уж он позаботится и о твоей беде, и о том, чтоб таверна не пустовала. Одним из них я и была. Едва услышав, что семья в Инеевом маяке ищет кого-то, кто разберётся с злокрысами в подвале, я выдвинулась в путь. Дело плёвое, это даже не бандитский стан зачистить, а на выпивку с уцелевшими товарищами награды хватит сполна. Как рассказывал потом Хабд, когда я впервые появилась на пороге маяка, он сперва засомневался. Ещё бы — мне и двадцати тогда не было. Едва ли старше его детей, со спутанными косами и голодными глазами, я меньше всего походила на человека, который способен решить чьи-то проблемы. Хабд говорил, что хотел дать мне чашку похлёбки и уложить спать в детской, а злокрысов перебить самому.  Хорошо, что он этого не сделал.  Чтобы успокоить семейство, за ужином я немного рассказала о себе. Воспитывалась в Рифтенском приюте, служила в Легионе. Об особой благодарности генерала Туллия после взятия Виндхельма я умолчала, о странном грохочущем голосе у сторожевой башни Вайтрана тоже — мне и самой это тогда вовсе не казалось интересным. Достаточно было того, что я отлично владела луком и кинжалом. Для злокрысов — более чем отлично. В тот вечер Рамати согрела воду, чтобы я могла умыться, дала мне чистую сорочку своей дочери и застелила кровать.  Наутро я спустилась в подвал, не взяв с собой ни еды, ни питья. Конечно, злокрысы способны рыть невероятные для их размеров тоннели, но я не думала, что работа займёт больше трёх часов. *** Я вернулась на третьи сутки — вся в крови, с опустевшим колчаном и огромным мешком за спиной. Дети завизжали, Рамати чуть в обморок не хлопнулась, а я — я ухмыльнулась и утёрла лоб, размазывая кровь по лицу ещё сильнее. Кровь была не моя, а фалмеров. Они-то и обитали в разветвлённых тоннелях под маяком. Вместе с ними там была прорва ядовитых корусов. В мешке у меня были их яйца в невероятном количестве — если б хозяева продали их алхимику, денег хватило бы на то, чтобы надёжно зацементировать подвал.  — Ещё и на пропой останется, — добавила я. Рамати предложила мне остаться ещё на несколько дней и отдохнуть после неожиданного приключения. В один из вечеров мы с ней и разговорились: дети уже спали, Хабд вечорил на маяке с бутылкой бренди, а мы допивали первую бутылку алто и поглядывали на вторую. Я разомлела от домашней еды, вина и тепла, и рассказала ей о детстве в приюте. Мой рассказ не отличался оригинальностью: вряд ли кто-то из воспитанников Грелод Доброй мог вспомнить что-то кроме постоянного голода, издевательств и побоев. Больше всего мне досталось в четырнадцать — тогда Грелод застукала меня с мальчиком на заднем дворе. Крошечный угол, плотно притёртый к зданию приюта каменной стеной, не годился для игр или прогулок, да и выходить туда нам было запрещено. Мы ничего и не успели сделать, он едва потянулся своими губами к моим, когда нас накрыли.  Моего возлюбленного высекли, а я месяц просидела на хлебе и воде. Бросая мне в лицо плошку с ломтём чёрствого хлеба, Грелод шипела, какая я шлюха и развратница. Я так и не поняла, почему она была так озабочена нравственностью воспитанниц; выходное пособие после приюта было такое, что дорога оттуда была одна — к Хельге в ночлежку, чтобы там протирать мужикам колени голой задницей. А мне повезло: едва я вышла за двери приюта, как встретила каких-то оболтусов, намеренных идти в Солитьюд и вербоваться в Легион. — Почему именно Легион? — недоумевала Рамати, слушая мой рассказ. — Рифтен открыто поддерживал Ульфрика. — Ай, — отмахивалась я. — Рифтен, может, и поддерживал, а Грелод всех ненавидела одинаково. Ей что Братья бури, что Легион, что даэдра с рогами — всё одно.  Рамати горько смеялась в ответ: — Неудивительно, что в Скайриме началась гражданская война! Ничего другого и не может произойти, если детям не рассказывают каких-то простейших вещей про политику, историю и устройство государства. Действительно, ничего из этого в нашей приютской жизни не было. Мы не знали ничего ни об истории Скайрима, ни об Империи, ни о диктатуре эльфов; ни хотя бы о том, как сварить картошку. Мы и картошку-то видели не каждый день — а те парни сказали мне, что в Легионе кормят.  Кроме того, в Легионе выдавали новенькую броню, а не снятые с трупов обноски с дырками от стрел. В имперских доспехах я гремела, как посудный шкаф, но зато это были мои первые собственные вещи. Так что, можно сказать, мои политические взгляды купили за пару штанов, доспех и чашку похлёбки. По крайней мере, на время войны. Войну я воспринимала как работу — неприятную и грязную, но всё лучше, чем то, что предлагали приютским сироткам. Хочешь — иди в ближайшую таверну, протирай стаканы и отдавайся потным мужикам за деньги, не хочешь — иди помощницей на ферму, гни спину на грядках днём и отдавайся хозяину ночью уже бесплатно. Служба в армии на таком фоне выглядела удачным выбором. В конце концов, как нам не раз напоминали офицеры, мы сражались за то, чтобы жизнь у будущих поколений была получше. Но война кончилась, фалмеры в подвале маяка были перебиты, а мне нужно было куда-то себя деть. Поэтому тогда я и не вернулась в разорённый Легионом Виндхельм, а послонялась по Скайриму, да и отправилась в город своего несчастливого детства — в Рифтен. — Найдёшь себе мирное занятие, встретишь хорошего мужчину, — благославляла меня Рамати, суя в мой рюкзак съестное. В глаза она мне тогда не смотрела. *** В этот раз Рамати горячо меня обняла и немедленно пригласила за стол. Разливая подогретое вино со специями, она причитала: — Выглядишь неважно. Похудела, осунулась. Ты вообще ешь? Давай ешь, ешь скорее. После долгой прогулки, первой за многие недели, уговаривать меня было не нужно.  — Я тебя сто лет не видела, где ты была, чем ты вообще занималась? — Да хернёй, — ответила я с набитым ртом.  Говорить о том, где я была и чем мне приходилось заниматься, не хотелось совершенно. В этом доме, таком уютном и благополучном, подобные темы казались неуместными. Я оглядывала обстановку: букет цветов в пустой бутылке на каминной полке, гобелены, симпатичные безделицы тут и там. Никаких боевых топоров и мечей на стенах, никаких стоек с оружием. Как можно жить, не имея при себе хотя бы завалящего кинжала, и при этом чувствовать себя в безопасности?  Как нормальные люди. — Как дети? — спросила я, чтобы заполнить паузу. — Учатся. Мани нас всех удивил, поступил в Коллегию. Маг в семье, можешь себе это вообразить? Мы же отродясь ничем не занимались, кроме торговли. — Здорово, — кивнула я. — А Суди? — О, ну хотя бы дочь пошла по стопам семейства, — Рамати рассмеялась. — Нанялась к Квинту, помогает ему в аптеке. Она мне и сказала, что видела тебя в Виндхельме. Не была уверена, что это именно ты — всё-таки столько времени прошло. Я смутно припомнила, что встречала на улице молодую редгардку. Об обстоятельствах этой встречи не хотелось и думать — наверняка в тот раз я возвращалась из таверны, едва держась на ногах. — О, я тоже видела Суди. Она так расцвела. На самом деле, конечно, Суди я не видела. Но разумно было предположить, что молодая девушка, не вынужденная скитаться непонятно где, стала только прекрасней. Рамати улыбнулась. — Да, она настоящая красавица. Не уверена, что с Квинтом их связывают только деловые отношения, но он вроде хороший парень. — Вполне. Мы разговаривали ещё некоторое время. Рамати налегала на тушёное мясо, я — на пряное вино. Всё было просто чудесно: горячая домашняя еда, непринуждённый разговор, уютный треск очага. Уголёк отскочил на каменный пол, где тут же остыл и погас, и меня тут же уколола тоска. От Рамати это не укрылось. — Ну что ты? —  Выпила лишку и теперь думаю свои мрачные думы, — невесело пошутила я. Рамати всплеснула руками. — Чего думать, ложись спать! Когда дети были маленькие, я им всегда так говорила: ложитесь спать, вы уже сами себя достали. Выспишься, накормлю тебя нормальным завтраком. Ты ж небось ешь одну сухомятку. Уж извини, но на человека, который нормально ест в кругу семьи, ты никак не похожа. Что ты вообще делаешь в Виндхельме одна? Там что, так хорошо? Жуткий промёрзший город. Я виновато пожала плечами. Из жидкой еды на моём столе было в основном бухло. И что я делаю в Виндхельме? Разве что обогащаю «Очаг и свечу». — Не знаю, — нехотя ответила я. — Мне везде плохо. В Виндхельме плохо, не в Виндхельме тоже плохо. Мне вообще хоть когда-нибудь бывает хорошо? Мне хорошо, только когда я бухаю. Рамати рассмеялась. Моё мрачное признание не произвело на неё слишком уж драматичного впечатления. Она ответила: — Наверняка где-то тебе было хорошо. Отправляйся в спальню Суди, Хабд там нагрел тебе воды. Отдохнёшь, выспишься, а завтра решишь, чем заняться и куда отправиться. Утро вечера мудренее.  Я не нашлась, что на это возразить. Где-то мне было хорошо. В Рифтене в тот послевоенный год. И в отличие от многих других, мне в какой-то степени повезло — это место не смело войной, не выжгло драконьим огнём, и даже люди, рядом с которыми мне было хорошо, были живы. Вернее, один человек. Я засыпала с мыслями о возвращении в Рифтен. В ту ночь я спала без кошмаров.