Глава 5

Я попросила дать подумать, и Бриньольф покорно это принял, даже не спросив, как много времени мне нужно.  Такая готовность к переговорам меня подкупила. Да что там — в душе я почти согласилась. Мне просто нужно было время, чтобы привести в порядок Медовик: раз уж я решила жить нормальной жизнью, начать следовало с собственной спальни. В первую ночь, к тому же после долгой дороги, дом показался мне уютным, но при свете дня стало ясно, что здесь есть, над чем поработать. Близость к воде, заброшенность и насекомые внесли свой вклад — некоторые половицы скрипели, полки провисли, а у кровати треснула ножка. Плотник из меня был неважный. В армии мы чаще что-то взламывали, чем строили, хотя забить гвоздь или даже выковать его я умела. В следующие несколько дней я пыталась навести порядок. Однажды вечером, когда Бриньольф взял меня за руку, я вскрикнула. Вернее, грязно выругалась. — В чём дело?  — Кажется, я ударила себя по пальцу молотком на днях. Он болит. — призналась я. — Зачем? — Я ремонтирую дом. Бриньольф удивлённо на меня уставился, и я пояснила:  — Не нарочно же я сама себя калечу! — А выглядит именно так. Зачем тебе возиться с этим, если ты можешь нанять людей, которые всё сделают за тебя?  Я промолчала. — Только не говори, что за годы странствий ты прокутила все деньги. Столько пропить невозможно. — Я пыталась, — мрачно ответила я. — На самом деле, мне просто хотелось поработать. Сделать что-то, узреть увиденное и решить, что это хорошо. Получить удовлетворение от работы. — По-моему, у тебя здесь нарыв. Бриньольф ушёл и вернулся с маленьким металлическим футляром. Он извлёк из него тонкое лезвие и пинцет, распластал мою руку на столе и велел сидеть смирно. Затем принёс алхимическую склянку, чистый бинт, бутылку с какой-то жидкостью и поставил на стол несколько свечей. Бриньольф плеснул мне на руку из бутылки. Резко запахло алкоголем.  Я наблюдала за тем, как он ковыряется в моей опухшей, саднящей ладони. Это была сущая ерунда по сравнению с тем, что мне доводилось пережить, но никогда раньше я не чувствовала себя настолько беспомощно и беззащитно. Одно неверное движение, намеренное или случайное, и у меня искры из глаз посыпятся.  Пинцетом он извлёк длинную занозу и показал её мне. — И сколько дней ты носила это с собой? — Три, — буркнула я. Бриньольф набрал из склянки немного мази и наложил тугую повязку. — Не так хорошо, как сделал бы целитель, но руку тебе не отрежут, — он улыбнулся.  Я криво улыбнулась в ответ. — Если уж ты так хочешь что-то делать, делай что-то для Гильдии. А о работах я распоряжусь.  ***   На следующий день я забрала из Медовика необходимые вещи и перебралась в свой новый кабинет в Гильдии. Похоже, его и впрямь берегли для меня — всё выглядело нетронутым и новым. Широкий письменный стол — как будто я столько дохера пишу, книжный шкаф от пола до потолка — как будто я столько дохера читаю. Напротив стола стояла пара кресел для слушателей. Я всё ещё не представляла, чего такого важного я могла поведать молодняку, что здесь поставили аж два кресла.  Внемлите, щеглы.  На письменном столе лежала стопка книг. Было несколько незнакомых мне имён, но большинство — за авторством Делвина Меллори, самого старшего и почётного члена Гильдии. Делвина и так уважали за способность продать что угодно, достать что угодно и за связи везде, где только можно, а уж после всей этой истории с Соловьями и Скелетным ключом его авторитет и вовсе взлетел до небес. Немногословный, с мрачной улыбкой на поджатых губах и проницательным взглядом, он всегда держался особняком — то ли из желания напустить загадочности, то ли потому, что с молодёжью ему было скучно. Я думала, что истина была где-то между, а ещё думала, что только нажитый с возрастом опыт не позволяет ему каждый день назидательно повторять — «а я же говорил!» Бриньольф бы повторял. Я села за стол. Наверняка этот кабинет обставлял именно Делвин. Чувствовался подход человека, который много работает головой; всё удобно расставлено — вот чернильница, вот тонкий угольный карандаш, вот даже стопка чистой бумаги в ящике. Сиди и твори в своё удовольствие.  Мне бы в жизни такое в голову не пришло. В пору увлечения алхимией свои рецепты я записывала на каких-то клочках, и они вечно валялись в страшном беспорядке. Почти все книги из стопки на столе оказались о Соловьях. Я раскрыла одну из них на середине и сразу поняла, о чём это. Пространно, с постоянными ремарками о неизбежности рока и неумолимости даэдрического гнева, в книге Делвин рассказывал нашу историю с Мерсером.  У Мерсера всё было бы отлично, если бы он просто сгрёб награбленное и неожиданно убрался — денег на безбедное существование ему бы хватило. Но он не мог так сделать. Его преступление, предательство и, в конце концов, убийство — всё это стало бездонной ямой и пожирающим душу огнём. В эту пропасть требовалось закидывать всё больше и больше, чтобы только доказать самому себе, что жертва была не напрасной.  Потому и глаза фалмера. Невообразимый масштаб, беспрецедентно дерзкая кража. Когда мы с Бриньольфом их отвоевали, Делвин на правах скупщика редкостей заплатил за камни какую-то символическую сумму, превышающую, впрочем, все гонорары, виденные в Гильдии до этого — но ясно было, что реальной рыночной цены у камней нет. Они были бесценны. Их невозможно было сбыть с рук.  Мерсер делал это не ради материальной выгоды. Он пытался заглушить голос в своей голове. С этими мыслями я отложила книгу в сторону. Поучительно и увлекательно, но изнутри все эти события переживались совсем иначе. Заглянув за ширму, разделявшую кабинет пополам, я увидела кровать — двуспальную.  Здесь руку приложил точно Бриньольф. ***   Довольно скоро я поняла, в чём дело и какому такому «хорошо и плохо» мне нужно будет учить рекрутов. Не можешь бороться с беспорядком — возглавь его; и из этих соображений Бриньольф, неспособный примириться с тем, что успех и процветание Гильдии зависят не только от его блестящего ума, но и от неких непостижимых сил, решил заделаться главным почитателем этих сил — по крайней мере, на словах.  В то, что он хоть раз заглядывал в Соловьиный зал, я не верила. Думаю, в тот день, когда Карлия нас туда привела, мы оба посетили даэдрическое святилище в первый и последний раз. Но соловьиная броня у него в кабинете стояла на видном месте, и, в отличие от моей, напоминала о триумфе, а не о потерях. Напоминала ему и всем, кто её видел.  Об этом-то триумфе мне и следовало рассказывать молодёжи. О том, как подлость и предательство постигла неизбежная кара, восторжествовал высший порядок и как с тех пор всё стало хорошо. Как соблазнительна может быть идея где-то что-то утаить, выкроить, обмануть товарищей, но каким сокрушительным провалом она оборачивается. Как важны узы, которые возникают здесь, в Гильдии, и как хорошо и правильно заводить мирные добрые знакомства, а не кошмарить всех, до кого ты можешь дотянуться.  Словом, хорошие, здравые мысли, но щедро пересыпанные культом Ноктюрнал — потому что под религиозным соусом любая пища для ума усваивается лучше. Сплошное торжество нравственности и морали. Я стала считай что проповедником. У меня самой с религиозностью было погано. Чтобы звучать убедительно, читать приходилось много. Кажется, за всю жизнь я не прочитала столько, сколько за эту неделю.  Да и где бы мне было читать? В приюте образования было ровно столько, сколько нужно, чтобы расписаться за полученное пособие; в армии тоже было не до этого. Немного поработать головой мне довелось в компании Седобородых, но о даэдра и их роли в мироздании речи не было. Так что над томами о Соловьях я чувствовала себя совершенно беспомощной и бесполезной. Я сокрушалась о своей глупости над очередной книгой, когда из ниоткуда прозвучал вкрадчивый голос: — Скажи, если тебе нужна помощь, шеф. Я не слышала, как подошёл Делвин, да и неудивительно: он умел передвигаться бесшумно. Когда-то я даже училась у него этому искусству. — Спасибо. Я…  Захлопнув книгу, я решила признаться: — Я сейчас умру прямо здесь от того, какая я тупая. Я ничего не смыслю в религии и культах, я никого не смогу ничему научить. Меня саму нужно учить.  — Не вопрос, шеф, — Делвин ухмыльнулся и устроился в одном из кресел.  Даже в этом низком разваленом кресле он выглядел широким и мощным. Делвин подмигнул мне и заговорил: — Слушай меня внимательно… ***   Кухня в «Буйной фляге» теперь тоже была на высоте. Я отъелась, округлилась и возобновила тренировки. Мужчины бросали на меня заинтересованные взгляды, которые в Виндхельме я ловила только от трактирщиков, да и отражение в тусклом серебряном зеркале перестало напоминать привидение. Иногда мы выбирались на охоту в Осенний лес — когда с Бриньольфом, когда с компанией. Иногда брали лодку и отправлялись на рыбалку. Я опускала руку в воду и подолгу разглядывала волны — бессмысленно и безмятежно. Как-то раз Сапфир, сидевшая на вёслах, сказала: — У тебя такой вид, словно ты из склепа вылезла. — А я и вылезла.  Мы были на середине Хонрика. Со стороны Златоцвета, некогда густо населённого головорезами Мавен, кто-то приветливо помахал рукой. Я рассеянно помахала в ответ. — Добро пожаловать в мир живых.  Я надеялась в нём задержаться. В целом работа главы Гильдии оказалась не такой уж сложной. Помимо охоты и прогулок я занималась тем, что принимала двух-трёх щеглов в день и вела с ними беседы, щедро пересыпая речь набранными от Делвина умными словечками. В остальное время я читала или слонялась по Гильдии, болтая со всеми, кого встречала. Разговоры с моей стороны получались скупые и сдержанные: я понимала, что осведомлена меньше всех, и не желала себя выдать. Наверное, со стороны я казалась до хера загадочной. Часто я работала с Делвином. Впрочем, «работала» — громкое слово. В основном я путалась у него под ногами и заваливала его дурацкими вопросами. Он терпеливо отвечал мне на них и даже провёл более подробную экскурсию по типографии, где пара новобранцев терпеливо набирали металлические литеры в печатные формы. — Мы решили, что иметь своё производство выгоднее, чем полагаться на посредников, — пояснил Делвин, показывая мне устройство станка. — Спрос на печатную продукцию растёт, а поставки ненадёжны. Спрос действительно был велик. При всех потрясениях и катаклизмах народ в Скайриме читал довольно много. В своей прошлой жизни я находила книги, пусть самые прикладные, вроде «Этикета булавы», в каждом бандитском стане. Все они были привозные, никакой собственной печати в Скайриме не было, а рукописные сборники меж тем стремительно уходили в прошлое. Книги требовались всем: алхимикам, воинам, бронникам, магам в Винтерхолде и даже обычным семьям. И уж тем более обновлённому сиротскому приюту. Обустроить в такое время собственную типографию было мудрым решением. К тому же, что может быть проще, чем передать в книге любую идею?  Особенно если эта книга — учебник для заведения, дети в котором не выбирают чтение сами. ***   По вечерам верхушка собиралась на мостках в «Буйной фляге». Я занимала место во главе стола и первое время честно пыталась вникать в разговоры, но каждый раз мне это довольно скоро надоедало. У Бриньольфа были какие-то далеко идущие планы, судя по состоянию Гильдии — вполне жизнеспособные. Пытаться внести в них своё видение означало бы только мешать работать. Чего полезного я могу увидеть, если меня саму здесь пять лет никто не видел? Порой, когда на мостках ещё никого не было, я болтала там с Сапфир. В ту мою прошлую жизнь в Гильдии подругами мы не были, но наши отношения стали довольно тёплыми после того, как я доставила ей письмо с Солстхейма — от отца, которого Сапфир не помнила. В моих глазах это было сокровище, но Сапфир не впечатлилась: семью ей давно заменила Гильдия, которая, в отличие от бросившего жену и дочь Гловера, всегда была рядом. Разве что к Делвину Сапфир стала относиться теплее. Роль Сапфир в Гильдии заключалась в сборе всевозможных слухов, которые только удавалось обнаружить. Она прогуливалась по Рифтену, прикидывалась скучающей бездельницей на улице или в таверне, провоцируя горожан на разговоры, ловя праздную болтовню и ничего не упуская из виду.  Обо всём интересном она докладывала Делвину, а теперь ещё иногда и делилась со мной. Так что по вечерам мы часто пили эль, закусывали какой-нибудь экзотикой, которая теперь водилась в «Буйной фляге», и разговаривали обо всём на свете: я расспрашивала Сапфир про дела Гильдии, а она меня — про мои. В этот раз речь шла о скандале полугодовой давности: давно в прошлом для Гильдии, но для меня в самый раз. — Нируин довольно долго докучал с этой мыслью всем подряд, к Руну приставал, ещё к кому-то из парней, но его осаживали — мол, что ты несёшь. Тогда он явился с этой блестящей идеей к Бриньольфу. Приходит к нему и говорит — давай, мол, откроем в Рифтене бардак. И аргонианок туда, значит, и эльфиек всех мастей, на них спрос хороший, и в приюте девчушки почём зря пропадают. — Боги, — я гадливо поморщилась. — А Бриньольф чего? — Да ничего. Сказал, что ещё раз это услышит — зубы ему выбьет. Я рассчитывала на драку, но ничего интересного не произошло. Расскажи лучше про драконов! Я постаралась изобразить удивление, но у меня не вышло. — Перестань, — Сапфир заметила моё замешательство. — Может, Скайрим большой и затеряться в нём от чужих легко, но в Гильдии все знают, что эти мужики на горе призвали именно тебя. Информация — ценность получше вывалянных в самоцветах безделушек, и её у нас много. — Ладно, — я пожала плечами. — Но если ты хочешь услышать что-то интересное, то зря. Вообще вся эта история как-то по касательной прошла. Сапфир удивлённо вскинула брови: — Древние свитки, битва с Пожирателем мира, беспрецедентная история с заточением Одавинга в Драконьем пределе… И по касательной? Я только руки развела. Что я могла ей рассказать? Я ещё от войны не успела отойти, как завертелась вся эта история с Мерсером; потом мы с Бриньольфом влюбились друг в друга, потом — страшно поссорились. Сбегая из Рифтена, я знала наверняка только одно: будь что будет, я отдаюсь на волю судьбы. Судьба привела меня на Глотку мира, бросила в гущу битвы; судьба вела меня дальше, заставляя сворачивать с проторённых дорог на едва различимые тропы.  Иногда мне казалось, что я вообще ничего не решаю самостоятельно. — Седобородые меня позвали, ну я и пошла, — наконец, ответила я.  Сапфир смотрела выжидающе. На рассказ о приключениях это никак не тянуло. Я сделала изрядный глоток эля и продолжила: — С ними в этом отношении было просто отлично. Головой думать вообще не надо, прямо как в армии. Тебе сказали поди принеси какую-нибудь древнюю ерунду — пошла и принесла. Сказали стой на горе, ори на ветер — стоишь и орёшь. Очень расслабляющее занятие, кстати, попробуй как-нибудь.  — Ты правда можешь наорать на человека так, чтобы он помер? — Не знаю. Я никогда не пробовала. Но, по-моему, это каждая женщина может. Сапфир хохотнула и достала нам ещё по бутылке эля. Здесь, на мостках, всегда стоял дежурный ящик. — Ну а потом?  Я страдальчески нахмурилась. — Потом… Слушай, давай дождёмся, когда Делвин напишет про это книгу. Оттуда всё и узнаем. Я читала его книгу про возмездие Соловьёв, она намного лучше, чем если бы я рассказывала! Даже без ругательств. — Как он напишет, если ты ничего не рассказываешь. Я отмахнулась. — Не знаю. Он такой умный, пусть что-нибудь придумает. Рассказывать о битве с Алдуином мне не хотелось не из кокетства и не из ложной скромности; я действительно не знала, что рассказать. Хотя где-то в мире и существовала магия, хотя сама я пережила всё, что пережила на Пути паломника в Сумеречной гробнице, хотя на мою долю выпало достаточно чудес и мистики, для меня самой моя история звучала, как крепкий приход от особо забористой каджитской контрабанды. В тени этой истории, на разные лады звучавшей в тавернах из уст бардов, меркло всё остальное — всё, чем я жила и что делала за пределами своего так называемого подвига. Легенда всегда существует отдельно от живого человека. Я бы скорее рассказала о том, какого здоровенного грязекраба видала у реки, чем о сражении с Пожирателем мира. Быть может, не всем дано убивать драконов, но и рассказывать истории дано не всем.  Как по мне, убивать намного проще. Мы с Сапфир почти прикончили наши бутылки. Время клонилось к ужину, и в «Флягу» стягивался народ. — Так а потом, после Алдуина? Что ты делала?  — Да ничего особенного. Ещё с год потусовалась с Седобородыми. Чаще с Партурнаксом, конечно. Он приятный мужик. Хоть и дракон. — Целый год в обществе трёх старцев и дракона, — Сапфир присвистнула. — У меня бы крыша поехала. Я снова пожала плечами. — Так может, у меня и поехала.