Глава 8

Всё разрушилось и не было больше покоя. Рифтен, Гильдия, Бриньольф — всё, на что я ставила и от чего ждала спасения, вдруг осыпалось, как пепел. Сперва я хотела утопиться в Хонрике, потом — всё бросить и уехать, но в конце концов я просто купила несколько ящиков вина с доставкой на дом.  Пустота отлично заливается вином. Следующие три недели я провела в Медовике, выбираясь лишь на одинокие прогулки в Осенний лес. Вооружившись луком и стрелами, я истребляла поголовье троллей, саблезубов и волков, изводивших окрестные фермы.  К четвёртой неделе саблезубы, по моим ощущениям, кончились.  На исходе пятой на пороге Медовика появилась Сапфир. Едва увидев её, я потянулась к бутылке. — Ничего мне не говори. Не до того момента, пока я опустошу её хотя бы наполовину. Сапфир с деланым равнодушием пожала плечами. — Ладно. Мы вышли на террасу и устроились в деревянных креслах. Сапфир тоже налила себе вина, и некоторое время мы молча смотрели на воду. Над озером кружили переливающиеся стрекозы, время от времени тут и там из воды выпрыгивали рыбки и хватали насекомых. Середина года — самая солнечная пора, время, когда везде расцветает жизнь; даже на севере становится сносно. У меня на душе была ледяная пустошь. Сапфир сдержала слово и заговорила лишь только после того, как вина в бутылке осталось совсем немного. — Не буду спрашивать, что пошло не так. — И не надо. — Но ты должна вернуться. Всех воодушевило твоё появление, а ещё ты нужна молодняку. — Опять я кому-то нужна. Как-то же они без меня справлялись. — С тобой стало лучше, чем было без тебя. — А мне как стало? Сапфир вздохнула и разлила по нашим кружкам остатки вина. — Я не знаю. Ты же ничего не говоришь.  — Я не могу там находиться больше. Там Бриньольф. — Боялась ты его двадцать раз.  — Я не его боюсь. А того, что пырну его ножом, да так, что меня уже никто не отмажет. А я не хочу в тюрьму. Я не люблю соседей, и особенно по камере. — Ну пырни легонько, для острастки. Я бы пырнула. Что он тебе сделал? Наконец я произнесла слово, которое всё это время на разные лады произносила в своей голове: — Использовал.   *** Сапфир принесла из таверны какой-то нормальной еды и две бутылки красного. Я приподняла бровь: — Хочешь меня разговорить? Она отмахнулась. — Ай, пошли дурака за бутылкой, он одну и возьмёт. Чего лишний раз ноги околачивать? Я смахнула со столика какие-то притащенные ветром травинки и листья. Мы снова устроились на террасе и молча принялись за обед. Это была моя первая горячая еда за последние несколько недель, и я невольно поразилась тому, что ещё способна испытывать удовольствие.  Управившись с порцией жаркого, я сказала: — Спасибо. Кажется, мне это было нужно. — Тебе нужно прекратить это заточение и вернуться к работе. Я поморщилась. — Ну не начинай, а? Хорошо же сидим. — Хорошо. Но так больше продолжаться не может.  Я воткнула в поверхность стола маленький нож, который всё это время крутила в руках. — Вот именно. Так больше продолжаться не может. Я больше не могу с ним работать.  То ли горячая еда оказала своё целительное действие, то ли красное вино так сильно отличалось от белого, но до меня вдруг дошло. Понимание, которое я гнала прочь с той ночи, когда я примчалась домой, задыхаясь от бешеной ярости, встало передо мной во весь рост: так было с самого начала.  Когда предательство Мерсера вскрылось, когда стало понятно, что без мокрухи не обойтись, Бриньольф посмотрел на меня таким выразительным взглядом, что мне без слов стало ясно, какова будет моя роль в восстановлении справедливости.  Не на Карлию же рассчитывать. Застывшая в собственном горе, она выглядела так, словно одна только месть за Галла держала её на плаву. Стоило ей убедиться, что она дотянулась до Мерсера, хоть и чужими руками, как вся воля в ней угасла. Она заживо похоронила себя в Соловьином зале, даже не взглянув на камни, из-за которых был убит Галл. Тогда я долго не могла понять, что это был за взгляд, но теперь осознала это со всей беспощадной ясностью: в этом взгляде была жалость, к тому же брезгливая. Да, я ему нравилась, наверное, он даже был в меня влюблён или, по крайней мере, так думал. Но сам Бриньольф за всю жизнь едва ли кого-то хотя бы поранил; он даже потерявшим человеческий облик фалмерам сочувствовал. А я… Я прошла войну. Как бы наше командование ни выбирало слова, утверждая, что мы «ликвидировали сорок повстанцев», а не «убили сорок человек», ничего не менялось. Я убийца, и сколько бы корусов я ни перебила, сколько бы мелких конфликтов горожан и селян ни разрешила, сколько бы цветочков ни принесла алхимикам, ничто не могло этого изменить или искупить. Мне всю жизнь будут сниться кошмары с окровавленными трупами, я навсегда стёрла границы дозволенного, установленные законами богов и людей. Потому Бриньольф так на меня и смотрел. Красивая девка, жаль, что безнадёжная. Но он хитрый лис, и он обратил это себе на пользу. Не себе, конечно, Гильдии — но для меня это ничего не меняло. Разговоры о важности моей работы, «особые задания», которые неизбежно заканчивались тем, что нужно кого-то прикончить — ах, ну как же так вышло, ну и передряга, молодец, что управилась. Векс не смогла, а ты смогла. Интересно, почему же это. Всё это накатило на меня, как вода из прорвавшейся плотины, а я будто пыталась вынырнуть на поверхность и схватить глоток воздуха. Прямо как тогда, в Иркнтанде. Хватит. Я больше не хочу делать грязную работу.  Мои невесёлые размышления прервала Сапфир. Допив своё вино, она грохнула кружку на стол и весело сказала: — Ну и не работай с ним! Работай с моим дядькой. У вас отлично получалось преподавать. Впервые за несколько недель я ощутила что-то кроме безнадёжной тоски — укол совести. Ох, Делвин.  Делвин столько времени провёл, разъясняя и втолковывая мне мудрости нашей работы, а я сижу здесь и всё это пропиваю. И как только Сапфир нащупала, куда нажать? — Тебя он послал, да? — Нет, — ответила она. — Я хотела прийти раньше, но он сказал, что у всех есть причины побыть в одиночестве. Твои причины не исчерпали себя? Ну да, Бриньольф плохо с тобой обошёлся, не знаю уж, насколько, ты ведь не говоришь. Но разве это безнадёжно? Разве невозможны мирные переговоры? Я поморщилась. Выражение отвращения рисковало прирасти к моему лицу. — Я его видеть не хочу. Не то, что разговаривать. А Тонила говорит, я должна им дорожить и беречь, потому что, цитирую, между нами воздух искрится и только ради меня он и работает. Возможно, она что-то другое имела в виду, но я именно это услышала.  Сапфир снова грохнула кружкой об стол. — Тонила дура. Нет, она прекрасно заведует скупкой и подсчётами, в профессиональном отношении у меня к ней вопросов нет, но вот как женщина она дура обыкновенная, одна штука.  Её речь стала быстрой и раздражённой: — Знаешь, что она советовала мне? Переспать с Синриком. Он, мол, симпатичный и умелый, быстро поправит плохое впечатление, которое у меня сложилось. Плохое впечатление, на хер! Меня изнасиловала толпа мужиков, это не просто плохое впечатление! Чужая бестактность так ошарашила меня, что я на миг забыла о своих проблемах. — Боги. Мне жаль, что тебе пришлось это услышать. Как ей это вообще в голову пришло? Сапфир развела руками. — Как-как. Ты видела её мужика? Если из всех мужиков Гильдии она выбрала его, насколько, по-твоему, она может разбираться в межполовых вопросах? — А кто её мужик? — Векел её мужик. Отставной козы барабанщик, протиральщик стаканов, и протирает-то он их херово, потому что в моём эле вчера опять что-то плавало. Ни хера сам не делает, всех критикует, новобранцы у него все тупые, руководство руководит неправильно, один он важный хер бумажный. Уж такой бриллиант Тонила отрыла в навозе — и теперь всем даёт советы про отношения. Сапфир сердитым жестом плеснула в кружку вина и продолжила: — Я тебе поражаюсь. Ты как будто кроме Бриньольфа вообще никого и ничего не видишь — кто с кем спит, кто чем живёт, на чей совет можно положиться, а кого вообще слушать не нужно.  Я криво усмехнулась.  — Не хочу красть твой хлеб. Это твоя работа, всё про всех знать. — Ну тогда я тебе как человек, который всё знает, говорю — в Гильдии полно нормальных мужиков, выбери любого, раз уж они тебе почему-то нравятся. Чего теперь себя хоронить, если с одним не вышло?  Я хмыкнула. Синрик был и правда ничего. Сапфир разлила остатки вина по кружкам и весело добавила:  — Хотя Бриньольфа я бы всё-таки пырнула. Чуть-чуть, чисто чтоб не расслаблялся. ***   Сапфир ушла, а я подумала о Карлии. Она потеряла любимого мужчину, потеряла дорогое ей дело, а со смертью Мерсера потеряла и последние силы жить, став затворницей Соловьиного зала. Нет, разделять её участь и заживо себя хоронить я точно не собиралась. Мои боль, злость и обида были велики, и может, я бы и тыкнула Бриньольфа разок-другой ножом, если бы только…  Если бы не догадывалась теперь, что именно этого он от меня и ждал. Давай, что тебе стоит человека убить, ты ж такая крутая, хоть всех убей. В ту ночь он выглядел так, словно ждал этого. Я знала, что будет, если я дам своей злости волю.  Я бы пустила ему кровь, он бы на меня мученически посмотрел, я бы раскаялась, побежала бы за бинтами, и откидывала бы каштановые пряди с его лба, и целовала бы его посеревшие губы. Он сомневался, что смог привязать меня любовью, но сильнее любви привязывают чувства долга и вины. Так он и Элисиф привязал. Слоняясь по дому и кое-как приводя себя в порядок, я вспоминала, что Сапфир сказала на прощание: — Ты смогла себе позволить пропасть на пять лет, а на несколько недель не можешь? Наплюй, что он думает, и просто приходи с гордо поднятой головой. Ты, как-никак, глава Гильдии. Я, как-никак, глава Гильдии. Повторяя это про себя, я направилась в «Буйную флягу». Руководство, как обычно, тусовалось на мостках. Прийти туда как ни в чём не бывало и устроиться на углу было унизительно, подпирать стену — унизительно вдвойне. Так что я села за старый столик Делвина. Не он один может сидеть в стороне с загадочным видом.  Самого Делвина за столом с руководством почему-то не было. Остальные, очевидно, что-то праздновали, и это было мне на руку — никто меня не заметил, никто не смотрел в мою сторону. Со своего места я наблюдала, как Бриньольф сидит во главе стола, добродушный и всем улыбающийся. Слева от него сидела маленькая данмерка Мирит, тараторя, хихикая и то и дело к нему прикасаясь. Гомон нарастал, подтягивался молодняк со своих несложных заданий. Обычно в это время мы с Бриньольфом сбегали. Ритуал не изменился: я видела, как он встал, а данмерка тут же бросилась за ним. Вместе они скрылись за дверью, где, как я знала, был тайный ход в поместье. Трудно держать голову высоко поднятой, когда о тебя при всех вытирают ноги. Я тупо смотрела в изрезанную поверхность стола. Рядом со мной опустился Нируин — он придвинул стул так, чтобы оказаться плечом к плечу со мной, а не напротив. — Паршиво, да? В Гильдии, значит, полно нормальных мужиков. — Не настолько. — А по-моему, именно настолько. — Хочешь выпить? — Нируин… — я подумала, как вежливо его отшить, но ничего не придумала. — Сейчас вот вообще не время. — Вино в Скайриме — просто моча по сравнению с изысканной лозой Валенвуда. У меня в комнате есть пара бутылок. Пока я гадала, где та граница, за которой я перестаю быть главой Гильдии и обязана вести себя подобающе, и становлюсь обычной женщиной, которая может при всех втащить навязчивому ухажёру, подоспела нежданная помощь. — Оставь её. В сумраке и отдалённом людском гомоне голос Делвина прозвучал тяжеловесно и сурово.  — Да я ничего и не делал. С этими словами Нируин исчез. Его место занял Делвин.  Флегматичный и невозмутимый до равнодушия, он и виду не подал, что что-то не так. Не глядя на меня, Делвин допивал свой эль. Сквозь тонкую кожу куртки я ощущала его присутствие — он занял стул, который Нируин примостил так интимно, и я чувствовала тепло его тела.  Когда я только пришла в Гильдию, целыми днями Делвин или работал над чем-то своим, или проводил время в «Буйной фляге», изредка роняя ироничные комментарии в адрес других гильдейцев. Несколько раз он позволил себе сухую похвалу в мой адрес — например, как в тот раз, когда я по собственной инициативе спалила знамя Саммерсетских теней. Ничего особенного, мне просто нравилось всё поджигать — но скупость его слов делала их ещё ценнее.  Бриньольф постоянно меня нахваливал, и где он теперь? В Рифтвельде, и наверняка уже сдирает штаны с Мирит, разбери его даэдра. Я не тешила себя тем, что моя формальная должность делает нас с Делвином равными и я могу вот так запросто начать его допрашивать — что здесь происходило, пока меня не было, о чём сплетничали за сдвинутыми столами. Но сил держать невозмутимый вид не было, и я украдкой посмотрела на человека, который спас меня от нежеланной компании.  Слово «пожилой» с его мощной и крепкой фигурой никак не вязалось. Широкие плечи, ясный взгляд внимательных глаз, уверенные и экономные движения. Он даже вино наливал так, словно это была хирургическая операция — выверенным жестом начислил по полбокала и придвинул ко мне один из них. Я вцепилась в бокал так, что пальцы побелели. Сохранять самообладание стало невозможно. Слишком долго я держала эту пружину сжатой. — Я ненавижу себя. Я уронила голову на руки. Голос Делвина прозвучал мягко и вкрадчиво, как обычно: — За что? Посмотри, тебя тут все любят. У тебя уж точно поменьше поводов себя ненавидеть, чем у других. Я хотела спросить, каких таких других он имел в виду, но не стала. Даже если он что-то знает — да что там, наверняка знает — незачем показывать свою заинтересованность. Осушив бокал, я позволила себе немного расслабиться и оглядеться вокруг. В чём-то, конечно, Делвин был прав — в Гильдии меня любили. Хотя её главой я и была лишь формально, ученики смотрели на меня с замиранием и восторгом.   — Я рад тебя видеть, — всё так же негромко сказал Делвин.  Я посмотрела на него. Серьёзный и непроницаемый, он едва заметно улыбался. Я тоже хулигански улыбнулась: — Давай уйдём. — Уйдём. Иди первой, я возьму нам ещё вина и сыра. Где мы встретимся? Я хулигански, радостно и непристойно подмигнула: — У Медовика.   *** Нагретые солнцем доски террасы охотно отдавали тепло. Мы сидели прямо так, на полу, свесив ноги над водой, потягивая вино и глядя на лунные дорожки в ряби озера. Сперва мне хотелось выговориться ему, самому старшему, самому умному из нас, но я оставила эту затею. Вид был такой умиротворяющий, ночь такая тёплая. Меньше всего на свете мне хотелось портить это пережёвыванием своих страданий. Поэтому мы просто болтали обо всём и ни о чём. Делвин был прекрасным собеседником, и неудивительно — наверное, у него одного в Гильдии было какое-то нормальное образование. Он всё-таки ещё и книги писал, что-то из которых даже отложилось у меня в голове. Моя голова была лёгкая и пьяная.  Делвин закончил рассказывать какую-то очередную небылицу про двемерские изобретения, которые могут передавать звук по проволоке на огромные расстояния. Сейчас таких, конечно, вообще не найдёшь, но теоретически такое вполне могло бы существовать, и если бы люди снова до такого додумались, все гонцы остались бы без работы. Лицо у него, как обычно, было невозмутимое и непроницаемое — не поймёшь, говорит он всерьёз или шутит, чтобы меня разыграть. Я шутливо пихнула его в плечо. — Откуда только ты всё это знаешь!  Он перехватил мою руку. — Откуда ты знаешь, что я знаю. Может, я это всё придумал.  Я замерла. — Зачем? Делвин слегка сжал моё запястье. — Не знаю. Зачем мужчины делают глупости? Чтобы впечатлять женщин.  Он отпустил мою руку, и я растерянно поискала опоры в бутылке. Бутылка пустела, и это было печально. Я поёрзала, устраиваясь на досках поудобнее. Делвин обнял меня — просто опустил свою широкую лапищу мне на плечо. Я не захотела выбираться. Горячие, сильные пальцы гладили меня по руке, затем чуть выше, ещё выше, по голой шее. Руки у него были неожиданно нежные — я думала, что такой суровый мужик будет царапаться, как орёл с когтями, но он едва скользил по коже. Кожа горела огнём. Никакие слова на ум не шли, но сказать что-то было нужно. Я повернулась к нему. — Делвин… Он притянул меня к себе. Я ускользнула от поцелуя и прижалась щекой к его щеке, небритой и горячей.  Очень медленно наши губы сблизились и сомкнулись. Он запустил пальцы мне в волосы — снова очень медленно, словно нащупывая неизвестную дорогу. Невероятное чувство, когда это делает человек, который мог бы одной рукой тебя задушить. Без слов мы поднялись и отправились в дом.  Медленный огонь влечения, на котором я, сама того не сознавая, томилась последние пару часов, разгорелся ярким пламенем. Я попыталась его раздевать. Гильдейская броня с бесконечными пряжками, застёжками и ремешками едва поддавалась. Руки не слушались.  Я сдалась и беспомощно рухнула задницей на кровать.  Сфокусировав разъезжающийся от вина взгляд, я рассматривала его — спокойная улыбка, внимательный взгляд, тонкие лучики морщин от глаз к вискам. Всё так же невозмутимо улыбаясь, он гладил мои волосы, не то дразня, не то желая убедиться, что я не против. Наконец его рука скользнула ниже. Я подалась вперёд. Он расстегнул застёжку на груди.  Я нетерпеливо дёрнула плечами, попытавшись скинуть куртку прочь. Мешала застёжка на талии. Её Делвин тоже аккуратно расстегнул. Я приподняла бёдра, позволяя ему стянуть бриджи. Свеча догорела и погасла.