Глава 14

Оставаться в кабинете и терзаться дальнейшими догадками смысла не было. Мы разошлись в тягостном молчании; предстояло дождаться, удастся ли маленькой протеже Бриньольфа что-то выяснить. Вынужденное бездействие — самое тяжёлое испытание.  У меня на душе скребли кошки всего Скайрима, а может, и Тамриэля разом. В Медовике было прохладно; хотя дни всё ещё были солнечными, вечера напоминали о скорых холодах. Делвин молча разжёг очаг, я собрала нехитрый ужин из вина и сухомятки и поставила поднос на табурет у огня. — Не переживай раньше времени, — сказал он и вновь повторил мои слова: — Если бы речь шла о коварном заговоре, мы бы давно заметили. Не из-за заговора я переживала. Да и по лицу Делвина я видела, что он это знает. — Ты веришь в судьбу? — спросила я вместо ответа. Делвин невесело усмехнулся. — И что же тебя навело на такие вопросы?  — Почему ты просто не ответишь? Встав со своего места, Делвин прошёлся по маленькому холлу и встал к огню. — Потому что каким бы ни был ответ, он тебе не понравится. Никому не понравится. Он бросил на меня  долгий, внимательный и пронзительный взгляд, после чего продолжил: — Вопрос судьбы — как подброшенная в воздух монетка. Мы не знаем, какой стороной она упадёт, но торгуемся за оба варианта, потому что ни один нас не устроит. Потому что когда один из вариантов устраивает, мы выбираем его, а не бросаем монетки.  Я подбросила винную пробку и щелчком отправила её в огонь. Делвин продолжил: — Но знаешь что? Ни одной стороне монеты не стоит верить. Когда речь идёт о личном выборе, никому нельзя верить. Пробка медленно тлела в уголке камина. Я молчала. — Мысль о том, что всё предопределено, так же ужасна, как мысль, что не определено ничто и всё возможно. Присматривающие за нами боги — это так же пугающе, как пустота, сквозь которую мы летим в неизвестность. Нет никакой судьбы, Селестина. И нет никакой свободы воли. И между двумя этими пропастями мы и балансируем всю жизнь, делая выбор каждый день. А теперь — твоё здоровье. Делвин протянул мне навстречу бокал. Я стукнула по нему своим, вспоминая свои мысли у костра Ри’сада — звёзды, знаки, предназначение.  Что-то подсказывало мне, что в ближайшие дни я буду вынуждена сделать особенно тяжёлый выбор.  Как и ночные кошмары с приступами панического страха, это началось не вчера. Вот уже несколько недель всё чаще я вспоминала Цицерона и ту ночь в холодном, сыром данстарском убежище.  Он лежал на каменном полу, скрючившись, прижимая ладонь к ране, из которой сочилась густая тёмная кровь; длинные рыжие волосы слиплись от крови и пота.  В тот момент я испытывала к нему почти сочувствие. «Ситис нас рассудит». Так он сказал, когда я уходила. Что есть величайшая иллюзия жизни? Невинность, брат мой.  Я долгое время пыталась натянуть маску невинности, убедить себя, что добрые дела и помощь людям помогут мне искупить собственные грехи, отмыться от крови, пропитавшей меня насквозь. Я больше так не хотела. Должен был быть какой-то способ, должен был быть другой путь. Но, кажется, этот путь был таким же иллюзорным, как и моя якобы заслуженная мирной работой душевная чистота. Я залпом осушила свой бокал и налила ещё. — Знаешь, что меня особенно огорчает во всей этой истории. Когда я только вернулась в Рифтен, Бриньольф рассказывал мне, что теперь всё будет по-другому. Что мир изменился. Что не всё в нём управляется интригами, угрозами и подкупом. Что Гильдия теперь — вообще единственный на весь Скайрим оплот разума и дипломатии. Но вот мы здесь, гадаем, кто устраивает сделки у нас за спиной… как сказала Сапфир, за пакет орешков. О каком таком новом мире говорил Бриньольф? — Он смотрит на всё с присущим молодости оптимизмом, — усмехнулся Делвин. — И где тогда мой оптимизм? Я-то буду помоложе. Изо всех сил я попыталась придать своему взгляду ту же прожигающую серьёзность, с какой он сам на всех смотрел.  — Я не враг тебе, — сказал он вместо ответа. — Не нужно огрызаться. Мне стало неловко. Делвин смотрел на меня всё так же — внимательно, доброжелательно и даже с нежностью, но, казалось, совсем меня не понимал.  Пожалуй, пришёл момент выложить на стол все карты. Говорило во мне вино или чутьё, но я решилась: — Знаешь, почему я тогда втащила Бриньольфу? — я говорила лишнее, то, что поклялась себе не говорить, но не могла остановиться. — Ты знаешь. Саммерсетские тени. Рифтвельд. Мерсер. Бриньольф всегда одного от меня хотел — убийства почище. Мой голос предательски задрожал, и я вцепилась в бутылку. Плеснув в бокал до краёв, я сделала пару больших глотков и продолжила: — Тогда я пришла к нему мириться, пришла сказать, как я скучала, пришла, чтобы разрешить давнюю ссору, которая казалась мне глупой и нелепой. Я ведь в Рифтен действительно не Грелод убивать пришла. Я ведь задумалась — вдруг всё может быть иначе? Вдруг этот пацан, Аретино, подвернулся мне для того, чтобы я вернулась сюда, чтобы моя путеводная звезда вновь притащила меня в Рифтен, где можно было попробовать снова? А старуха — да хер с ней, сама бы скоро померла; лет ей дохера, а работа нервная. А он посмотрел на меня так, как… как смотрят на вовремя подвернувшийся инструмент.  Делвин слушал меня молча, и это было невыносимо. Лучше бы он о чём-то спросил или упрекнул меня; но он молчал, и в этом молчании могло скрываться что угодно. Презрение, разочарование, отвращение? Во всяком случае, сама у себя я теперь вызывала именно такие чувства. — Я появилась на пороге Рифтвельда, мы набросились друг на друга, как голодные звери, даже не разделись толком, — отбросив стыд, я упомянула и это. — А когда, наконец, заговорили, я услышала всё то же самое, что слышала до этого, до того, как сбежала к Седобородым. Разумеется, он не сказал прямо, мол, славно потрахались, кстати, зарежь Грелод. Но он начал рассказывать мне, как всё кудряво идёт в Гильдии и будет ещё лучше, если я помогу. Когда я помогу. Он вообще не предполагал, что я могу отказать. По его соображениям, мне это было бы только в радость. Бутылка опустела. Почему-то вино всегда исчезало втрое быстрее, если я думала о Бриньольфе. Я откупорила вторую и продолжила: — Ему всегда одно было нужно — чтоб я устраняла неугодных. Не своими же руками это делать. Ты же знаешь, почему Векс провалилась в Златоцвете — потому что она играла по правилам, а по правилам Гильдии никого убивать нельзя. А мне он сказал совершенно определённо: можешь с ними не церемониться, никто не будет против. И меня это достало, Делвин. Меня достало быть не живым человеком, а орудием чужой воли. И знаешь, что самое неприятное? Что я чую, вот жопой чую, что к этому всё идёт сейчас. Ну и какую монетку мне подбросить? Всё это время молча подпиравший дверной косяк, Делвин достал из кармана септим и бросил мне в ладонь.  — Выпадет Тайбер Септим — берём ещё две бутылки и до рассвета говорим о превратностях судьбы. Выпадет Акатош — моем руки и идём спать. Я подбросила монету и припечатала её к бедру.  Акатош.