3

они сидели в какой-то двухэтажной кофейне, не в центре, но и не на окраине города. атмосфера была в стиле Аляски или вроде того. с потолка свисали тёплые жёлтые лампочки, на стене рядом с книжными полками - лосиные рога. тёмно-коричневая, будто дубовая, мебель. Ася, упираясь локтями в стол, пила чёрный, как ночь, кофе из большой и такой же чёрной кружки, а Фил, откинувшись на спинку стула и запустив руки в карманы, молча на неё смотрел. она, поблескивая светло-серыми глазами, смотрела на него в ответ.  он не привык к людям, так смело идущим на зрительный контакт. для него это было чем-то пугающе-интимным, он и сам нередко разговаривал то с плечом, то с обувью собеседника. но в этот раз было по-другому. он чувствовал опасность, исходящую от неё, и по какой-то причине это его будоражило похлеще чёрного кофе.  не то что бы он сильно хотел быть здесь - по большому счёту, ему было всё равно, где находиться. его съедала пустота и скука, а Ася на миг пробудила в нём что-то похожее на интерес, и он не хотел отпускать это чувство. ей приспичило выпить кофе, и она повела его за собой. она всегда брала, что хотела. - единственное место, где никто из себя ничего не строит, - сказала она. Фил ухмыльнулся. - ты не похожа на человека, которого это сильно волнует. - просто хотела проверить, насколько испортили тебя романтические фильмы по телеку, - ответила Ася, отхлебнула свой кофе и поставила кружку обратно. - так это ты привела меня в место собрания посредственностей, - он поправил очки на переносице. он всегда поправлял их, когда что-то его раздражало, - как ты вообще это пьёшь? гадость же, - сказал он, поморщившись от крепкого запаха. - гадость тоже может быть философей. ну, конечно, этого ответа и следовало от неё ожидать. ощущение, которое Фил испытывал, разговаривая с ней, было точь в точь такое, какое в нём появлялось, когда запах крепкого кофе бил ему в голову. она пробуждала. болезненно, но жизненно необходимо.  - ты вообще кофе-то пробовал? - с издёвкой спросила она, тоже откинувшись на спинку, и тут же добавила, - латте с карамельным сиропом не считается. - так вот, за кого ты меня принимаешь, - спокойно ответил он, - может, я еще думаю, что не такой, как все? она снова взглянула на него. от её острых серых глаз его било током. она ему не нравилась, она просто заставляла его чувствовать хоть что-то. страх. раздражение. злость. будто её безумие заражало.  - тогда ты бы тут не сидел. это правда. в жизни она не заговорила бы с ним, если бы он был из тех, кто переживает, как накачать себе какую-то мышцу. а он не пошел бы с ней и под дулом пистолета, если б она была из тех, кто умоляет подружку составить себе натальную карту. они оба были отбросами общества, потому что не принимали его, а оно в ответ отрекалось от них. но это не делало их особенными. это делало их одинокими.   - а с рукой что? - холодно спросил он, всё так же не меняя позы. - а ты не понял? - вопросом на вопрос ответила она и снова язвительно ухмыльнулась.  Фил поправил очки. конечно, он понял - каким вообще идиотом нужно быть, чтобы не понять. это и объясняло, почему он не помнил её. это вообще многое объясняло. он просто хотел дать ей знать, что ему не нравится делать вид, будто он ничего не заметил. люди всё время игнорируют то, что пугает их, и она пугала его, она отталкивала и раздражала его, но он сидел здесь, потому что только с ней он чувствовал, что жив.  она знала, что его это бесит. она проверяла его на прочность, играла с ним, а он не поддавался. ей нравилось, что у неё не выходит сделать из него очередную свою жертву, нравилось, что не получается его сломать, прогнуть под себя. он оставался ледяным, неподвластным и наполовину неизвестным, как айсберг, и с ним она чувствовала, что имеет смысл.  - ладно, шахматист, - вдруг сказала она, вставая из-за дубового стола и доставая пачку сигарет, - меня, всё-таки, отстранили сегодня. надо отметить это самым морально дешёвым способом эскапизма. напьёмся? вообще, он не любил алкоголь. не из каких-то моральных убеждений, а просто потому что не видел в нём смысла. это как если бы неизлечимо больной стал бегать по утрам.  с другой стороны, - подумал он, - это то же, что и литература. как ни крути, все, что создает этот мир - всего-лишь разные способы эскапизма.  и они напились.  всю ночь они пили так, будто это для них научный эксперимент - слиться с толпой, погрязнуть в этом болоте и стать его частью. на такое толкает только истинное одиночество - отречение от себя ради призрачной надежды хоть ненадолго стать чем-то бóльшим. настоящее испытание для Фила, никогда не заходившего настолько далеко. 

***

сквозь танцующие разноцветные огни и шум в ушах, через который пробивались биты, он посмотрел на Асю. она просто больная на голову. почему всё, что она делала, вечно несло в себе определенную философию? горький крепкий кофе - чтобы стимулировать свое тело жить, как бы пинать его, тыкать в него иглами: не спи, ты должно жить, должно быть, чувствовать что-то; алкоголь - не побег от себя, а своеобразная постирония, высмеивание «тех самых», кто видит в этом настоящую жизнь и единственную возможность дать себе волю, борьба с ограниченностью. её точно так же тошнило от этого, как и его, но пока он увязал в своем одиночестве, она умело это одиночество использовала, наслаждалась им, крутила им в своих целях. оно было её свободой. она вдруг повернулась и снова вперила в него свой острый взгляд. её волосы растрепались ещё сильнее. он снова подумал, что она сумасшедшая, и она, будто прочитав его по глазам, зло улыбнулась.  - страшно тебе, шахматист? - спросила она, перекрикивая музыку, - пей ещё, пока влезает. мы должны быть самыми отвратительными в этом клубе. - в этом мире, - поправил, язвительно передразнивая, он и неохотно влил в себя (очень по-русски) водку.  - покажи им, что значит быть не таким, как все, - пугающе рассмеялась она, проигнорировав его.  Фил поправил очки.