Часть 5. Милосердие

***

      Баки налил себе стакан ледяной воды и сделал глоток, искренне надеясь, что холод остудит его проклятые мысли и сбившееся дыхание. Вряд ли, конечно, но Барнс всё равно жадно пил, потому что ему нужно было чем-то занять тело, лишь бы не возвращаться к тому моменту, когда Андерсон стояла перед ним, обмотанная одним полотенцем, и смотрела на него так, словно могла убить одним только взглядом. Шатен слышал, как шуршала ткань — значит, она переодевается, значит, у него ещё есть минута или две. Хотя какая разница, если всё равно он не был готов?       Джеймс никогда не был фаталистом: он не верил в судьбу, в знаки, в совпадения, считая, что всё в мире подчиняется выбору и действиям — если ты оказался в дерьме, то значит, что сам шагнул туда или прозевал яму. Но сейчас… сейчас Баки боролся с ощущением, что его ведёт куда-то такая сила, с которой не поспоришь, словно кто-то взял его за шкирку, как нашкодившего котёнка, и поставил перед Эбигейл именно в тот момент, когда она выйдет из душа. Мужчина тряхнул головой, снова делая глоток. Вода была ледяной, горло сводило от холода, но жар, поднявшийся в нём при виде этой чертовски опасной женщины, не собирался никуда уходить. «Не думай об этом», — приказал он себе, сжимая стакан бионическими пальцами, но его мозг был таким же предателем, как и тело минутами ранее.       Он уважал сильных женщин, но ненавидел, когда кто-то мог его разоружить одним только взглядом — Романофф удалось это лишь однажды. Баки выдохнул и сжал переносицу пальцами — он действительно не был фаталистом, но сегодняшняя ночь была похожа на чью-то очень злую шутку. Правда, которую он получил от Сэма, правда о том, кто такая Эбигейл в его и без того запутанной жизни… Это всё было слишком даже для бывшего Зимнего Солдата — лучшего советского убийцы.       Это не могло быть просто совпадением. — Дерьмо, — выдохнул тихо Барнс, понимая, что внутри всё двигается и встаёт на новые, очень пугающие места.       Баки прошёлся по гостиной, осматривая те части, которые он не рассмотрел в прошлые два раза, и почувствовал себя не в своей шкуре. Взглядом он метался по комнате, ища что-то, за что можно зацепиться, а потом на краю кофейного столика он увидел потрёпанную книгу с загнутыми краями страниц — «Повелитель мух». Джеймс наклонился, взяв книгу в руки, и усмехнулся — совсем не та книга, которую мужчина ожидал увидеть у Андерсон, ведь книга была слишком… аналитичной и безжалостной. — Не трогай, — раздражённый голос Эбигейл раздался в нескольких метрах от Барнса, на что тот закатил глаза.       Подняв голову, шатен увидел Андерсон уже в пижаме — красный шёлк на контрасте с её светлой кожей казался почти вызывающим, хотя на самом деле комплект был весьма скромным. Светлые ещё чуть влажные волосы были собраны в ленивый хвост. На секунду Джеймс позавидовал спокойствию этой женщины. Даже не удостоив его взглядом, Эбби в два шага пересекла комнату и потянулась к книге. — Вообще-то… — блондинка взяла «Повелителя мух» в руки, легко и ловко переворачивая. — Она интересная.       Баки хмыкнул, подумав, что, конечно, книга про то, как люди в критической ситуации обращаются в стаю, про жестокость, про власть, про контроль и про то, как легко цивилизованность покидает человека, если чуть-чуть поднажать, очень интересная… — Я читал «Хоббита», — сказал он так, как будто это было оправданием.       Эбигейл подняла бровь, улыбаясь уголком губ. — «Хоббита»? — переспросила она, пытаясь представить Джеймса, сидящего где-нибудь на жёсткой койке и читающего Толкина. — Ты серьёзно? — Да, — пожав плечами, Баки вспомнил те времена, когда смог достать один экземпляр этой книги. — Забавно, потому что я думала, что ты из тех, кто читал только газеты… — Барнс сжал зубы, отвернувшись. Между ними тут же повисла густая пауза. Потом блондинка резко повернулась к дивану и бросила книгу на стол, скрестив руки на груди. — Ты хотел поговорить, Джеймс.       И Баки, который пришёл ради одного тяжёлого признания, вдруг понял, что не готов. Мужчина медленно провёл рукой по лицу, чувствуя, что выбора у него нет. — Оуэн Мур, — прошептал Барнс. — Я убил его.       Андерсон на мгновение перестала дышать, потому что это имя пробило стену — в очередной раз. И лучше бы Барнс ударил её, но собравшись с мыслями, блондинка медленно выдохнула, словно совсем не удивляясь. — Ты пришёл сказать мне, что убил моего друга, но это не секрет, разве нет? — слишком ровным голосом произнесла Эбигейл. — Зачем ты это сказал? Чтобы «что»? — прищурившись, спросила она. — Чтобы я сказала: «Всё нормально, Джеймс, бывает»?       Баки закрыл глаза. Нет — не «бывает». — Нет, Эбигейл, я бы не стал просить об этом, — мужчина нахмурился, абсолютно не понимая, куда их заведёт этот разговор. — Я только хотел сказать, что мне жаль и что я сожалею о твоей потере.       Барнс видел, как в светлых глазах Андерсон происходила настоящая буря, и он действительно хотел, чтобы эта волна затопила его так же — просто чтобы подтвердить самому себе то, что он, в принципе, и так уже знал. — Ответь на один вопрос, Джеймс, — потребовала женщина. — Ты подозреваешь меня и Элли в чём-то?       Он поднял на неё взгляд. — Элли, как и ты, всё знала, но всё равно она… — Моя младшая сестра всё равно пошла с тобой на свидание, — констатировала Эбигейл, закончив за Джеймса. — А я вот не пошла бы.       Его металлическая рука чуть дрогнула с тихим щелчком рекалибровки, но сам Барнс был в оцепенении, абсолютно ничего не понимая. — И почему же я до сих пор… жив? — Баки запнулся.       Женщина лишь горько усмехнулась. — В мыслях, — Эбби пожала плечами, — я стреляла в тебя сотню раз. Иногда в голову, иногда в сердце, если у тебя там вообще что-то осталось, — от спокойного тона блондинки у Баки побежали мурашки по позвоночнику. — Так почему ты меня не убила? — спросил он, делая шаг к ней. — Разве ты не хотела отомстить мне? — Потому что… — она задержала воздух в груди, словно подбирая самую удачную формулировку, чтобы не сказать слишком много. — Что случилось, то случилось, Джеймс, — мужчина замер, но Эбби продолжила: — Зимний Солдат убил Оуэна. — Да. — Я хочу ненавидеть тебя за это. — Ты имеешь право. — Да, Джеймс, — Эбби резко подняла взгляд, сталкиваясь с его серо-голубыми глазами. — Но ты — не та машина, что убила его. Как бы мне ни хотелось сделать вид, что это так… — Баки открыл рот, чтобы что-то ответить, но не смог. — Так что? — женщина снова посмотрела на него. — Всё это ради чего? Чтобы я дала тебе прощение? — Нет, — тут же сказал он глухо. — Я пришёл, чтобы ты знала, что я знаю, и это, если честно, очень странное чувство.       Андерсон хмыкнула. — Не драматизируй, Барнс, если бы я хотела убить тебя, ты бы уже лежал внизу под окнами.       Шатен усмехнулся одними уголками губ, а Эбби вновь хмыкнула, как будто оба увидели какой-то абсурд в этом всём. Но Андерсон была права: если бы она действительно хотела, то уже бы сделала это. Во всяком случае, женщина точно попыталась бы. Именно её блядское «милосердие» привело к тому, что она не всадила ему пулю в лоб. Если раньше была какая-то ярость, то сейчас… пустота, в которой начала прорастать самая нежелательная мысль.       Джеймс Бьюкенен Барнс тоже жертва.       Она ненавидела эту мысль больше, чем факт смерти Оуэна, потому что признать её — значит признать, что Барнс не укладывается в чёткие рамки: не враг, не чудовище и не машина для убийств, а человек, которого сломали и использовали в корыстных целях. Они промывали ему мозги годами, они стирали его раз за разом, они сделали его инструментом, чтобы его руками вершить лихие дела — её челюсть сжалась. Не было в мире боли острее, чем понимать: тот, кто причинил тебе страдание, сам тонул в нём ещё глубже. Поэтому, видя то, как Баки стоял перед ней — огромный, сильный, — и всё равно смотрел так, словно просил пощады… Это было тяжело. Конечно, не вслух, ведь он бы никогда не позволил себе упасть на колени, но в его глазах она увидела то, чего не ожидала: вину, боль и страх. Эбигейл отвела глаза, потому что выдержать этот взгляд было невозможно. Джеймс не выбирал быть оружием, он не выбирал тех, на чьих шеях сомкнётся его рука… И это было самое страшное, ведь Эбби становилось его жалко. Барнс, кажется, ненавидел себя больше, чем она могла бы когда-либо его возненавидеть, и это ударило её с такой силой, что Эбигейл чуть не пошатнулась.       Баки Барнс — убийца её друга.       Но Баки Барнс — не тот, кто убил его.       Трагедия была в том, что они оба — последствия чужих решений: он — заложник своего прошлого, она — заложница его последствий, и никто из них не выбирал ничего из этого.       Эбигейл некоторое время молчала. Настолько долго, что Баки уже начал готовиться к худшему — что она выставит его вон или просто начнёт кричать, хотя крик он бы понял, но Эбби не кричала. Она стояла напротив него, оперешись ладонями о спинку стула, и долго смотрела в пол, будто там было написано что-то, требующее её внимания, а потом облизала сухие губы, привлекая его внимание: — Баки… — начала она, — слушай, я… — блондинка выдохнула, собираясь с мыслями. — Будут дни, когда я не смогу на тебя смотреть, — Джеймс закрыл глаза на секунду, потому что это было слишком просто. Эбигейл продолжила: — Но не потому что ты мне неприятен, а потому что прошлое ведь не исчезает. Оно… — женщина слегка качнула головой, подбирая слово, — живёт внутри нас, понимаешь? — Баки глубоко вдохнул. Он хотел что-то сказать, но знал: перебивать сейчас — преступление. Эбигейл шагнула ближе всего на полтора шага, но это расстояние было решающим. — И тебе придётся… терпеть это. Терпеть меня, Баки, и всё, что ты не заслужил, но всё равно получил. Ты ведь хотел правды, Джеймс. Вот она.       Он сухо кивнул, как будто проглатывая что-то острое. — Я знаю, — прохрипел мужчина. — Я не жду милости.       Андерсон пару секунд смотрела на него, а потом тихо добавила: — Я не о милости. Я о том, что если ты останешься в жизни Элли… это будет сложно.       Эбби раньше не верила в то, что так спокойно сможет говорить с Барнсом о том, что случилось, но заглядывая в его холодные глаза, женщина видела такой спектр эмоций, что это всё было слишком, а ещё эта жалость… Зерно было посажено, и теперь Андерсон придётся жить с его растущими плодами. Она ненавидела это признание, ненавидела сам факт, что в ней нет ни капли желания мести. Там, глубоко под шоком, под той животной болью, что прожигает лёгкие, когда рушится мир, — было что-то ещё. Тонкая, мерзкая и чертовски предательская тень любопытства — непрошеное понимание и, что ещё хуже, сочувствие. Да, Оуэна не вернуть, да, какая-то часть её души до сих пор нажимает на невидимый курок, когда Барнс в комнате: иногда сотню раз подряд, иногда — один раз, но метко. Но рядом с этим было что-то гнусное, что-то, от чего она бы с удовольствием отреклась, если бы могла… Эбигейл видела его напряжённые плечи, слышала его рванное дыхание, ловила его усталый взгляд, и всё это… росло в ней, как сорняки, от которых невозможно избавиться. Андерсон должна была ненавидеть его, но не могла. Женщина подумала: «Ты должен был остаться чудовищем, Барнс, так было бы легче для нас обоих», — но он больше не чудовище — вот в чём была проблема.       Милосердие.       Иногда это самое трудное, что можно дать, иногда — самое отвратительное, а иногда просто единственное, чего от тебя ждут и единственное, что ты в силах предложить. Эбигейл медленно выдохнула, пытаясь вытолкнуть это слово из себя, но оно цеплялось за рёбра, за горло и за память. Милосердие — чёртов дар, который должен приносить облегчение, но вместо этого оставляет ожоги. Андерсон понимала, что справедливость была бы проще, злость — легче, ненависть — честнее, ведь эти чувства острые и сильные, в них можно спрятаться, ими можно жить, но милосердие… милосердие требует чего-то большего. Оно требует выбора и требует, блять, как же Эбби это ненавидела — человечности, а её человечность слишком часто ломалась в самый неподходящий момент. Она могла бы ударить Баки, могла бы выгнать, могла бы высказать всё, что копилось годами, и он бы принял — Эбби видела это, потому что он стоял в гостиной так, будто готов взять сверх уже взятого.       Но она так и не сделала этого.       Не смогла.       «Будут дни, когда я не смогу на тебя смотреть», — сказала она, зная, что это будет правдой, но ведь будут и другие дни — более пугающие. Те дни, когда она сможет смотреть, слушать и говорить не только со злостью, но и с пониманием. Месть не приносит покоя, а только делает дыру внутри больше — Эбигейл знала это слишком хорошо. Месть кажется лекарством, кажется выходом, кажется логичной реакцией, почти инстинктом: тебя ударили — ударь сильнее, тебе причинили боль — причини в ответ, чтобы мир стал честнее. Но в реальности… Месть — это всего лишь ещё один способ прожечь себе грудную клетку изнутри. Эбби вспомнила, как узнала о смерти Оуэна, вспомнила, как сердце сжалось, как в голове вспыхнуло одно единственное слово: «Кто?», а потом второе: «Я его найду». А теперь человек, которого она хотела убить, стоял в её гостиной и чувствовал вину за содеянное. Дыра внутри Эбби требовала заполнения, но месть не могла этого сделать, потому что месть — это лопата, которой ты только копаешь себе яму.       Женщина хотела покоя. — Баки… — её голос дрогнул, — уйди, пожалуйста.       Эбби почему-то думала, что мужчина будет спорить, но он лишь кивнул, надел своё пальто и, в последний раз взглянув на женщину, ушёл, тихо закрывая за собой дверь. Эбигейл так и стояла посреди комнаты, и не могла понять — стало ли легче или только хуже. Скорее хуже — гораздо хуже.

***

      Баки шёл очень быстро, его мысли становились громче, навязчивее и только злее. Мужчина ожидал криков, ожидал, что она врежет ему кулаком, ожидал, что Эбигейл швырнёт в него чем-нибудь тяжёлым, но этого не случилось. Чёрт, он ведь действительно хотел этого. Хотел истерики, ненависти, хотел, чтобы она разорвала воздух его именем. Барнс хотел чего угодно, но только не этой ужасной тишины, только не этого ровного «уйди».       Милосердие.       Вот что вывело его из себя сильнее всего. — Чёрт возьми, — процедил он, сжимая кулак правой руки до хруста.       Ночной воздух, конечно, холодил кожу, но внутри всё кипело. Эбигейл Андерсон… была невозможной и непредсказуемой. Она не делала того, что он ожидал. Андерсон смотрела на него так, словно он часть её прошлого — ужасная и неизменная — с которой она научилась жить — Джеймса это пугало до чёртиков. Остановившись у мусорных баков у обочины, он ударил ногой ближайший — не помогло. Бак грохнулся, отлетев на пару метров, а внутри загремели банки и стекло. — Чёртова женщина, — выдохнул Барнс, злясь.       Баки действительно злился на неё, на себя, на то, что рассказал ей и что она выслушала его, но больше всего мужчина злился на то, что хотел её ненависти, а в итоге не получил. Её выжженно-уставший взгляд застрял у него в груди, как заноза, которую невозможно вытащить. Поэтому домой он почти бежал, а попав в квартиру, где его ждала Альпин, он даже не включил свет, сразу направляясь в душ, чтобы привести себя в чувства.       Ледяная вода напоминала ему о том, что он пережил, словно говоря: «Зимний Солдат всегда будет частью тебя», но Барнс качал головой, вспоминая то спокойствие, которое он приобрёл в Луизиане, когда жарил креветки вместе с Сэмом и его семьёй — это действительно помогло ему увидеть свет в темноте прошлого. Уперевшись в холодный кафель перед собой, мужчина часто задышал, прогоняя непрошеные картинки. Он хотел выключить воду, хотел вытащить себя из этой ледяной ловушки и тишины, но не мог. И тогда перед глазами возник образ Эбигейл: её тело, скрытое под полотенцем… и то, чего он не должен был замечать, но всё равно заметил. Барнс провёл ладонью по лицу, стирая её образ, но мысли стали только ярче и отчётливее. Джеймс опустил руку ниже — к животу, к тому тёплому, тянущему напряжению внутри, которое он ненавидел и жаждал одновременно, а потом выдохнул сквозь зубы — это было мучительно.       Он чувствовал, как дрожат мышцы живота, как внутри поднимается почти болезненная волна томления, как кровью наливается член, и от этого становилось стыдно и противно. — Чёрт… — прошептал Баки, почти не слыша собственного голоса.       Он не имел права думать о ней так, не имел права хотеть Андерсон так, но тело — предатель — жило своей жизнью, и вся его сила воли таяла, едва он вспоминал её имя.       Эбигейл.       Против себя самого — у него не было шансов. Внутри что-то сорвалось, как будто хрупкая нить наконец лопнула и, громко выдохнув, Барнс прикоснулся к члену, проведя рукой от головки до основания, размазывая смазку. Он позволил руке двигаться, позволил телу выбирать за него. Баки снова вспомнил Андерсон в одном полотенце, сжав член сильнее — стон непроизвольно вырвался из его губ. Тогда мужчина запрокинул голову, вновь проведя рукой по стволу, представляя, что это рука Эбби касается его — срочно нужна была разрядка.       Баки сжал глаза, как будто это могло вытолкнуть из головы её образ, но желание терзало его, выводило из равновесия, и всё время рядом с ним стояла она — Эбигейл, такая настоящая и такая запретная… Барнс не имел права хотеть женщину, чей мир он разрушил своими руками, но тело не понимало слов «нет». Он закусил губу, чувствуя, как дрожат колени от напряжения, а внизу живота завязывается узел. Эбигейл уверенно приближалась к нему в воображении, она смотрела прямо ему в глаза, не отводя взгляд, и именно это заводило его сильнее всего. «Ты не должен хотеть этого», — прошептал разум, но он хотел. Боже, как же он хотел. Его плечи дрогнули, дыхание сорвалось, и Баки, ударившись лбом о холодный кафель, кончил с её именем на губах. Всё внутри схлопнулось в одну короткую, но яркую вспышку. Глядя на всё безобразие, которое он устроил, Барнсу стало стыдно — он действительно дрочил на Эбигейл Андерсон. Был ли Джеймс в отчаянии? Определённо.       Баки никогда не считал себя хорошим знатоком женщин, но почему-то был уверен, что если Андерсон узнает об этом… то сойдёт с ума. А ведь шатен просто хотел вытравить её из головы, но память — упрямая тварь, и Эбби застряла в ней хуже любого кошмара, который он пережил.       Мужчина лёг на кровать, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения и от злости. Простыня была холодной, но тело — наоборот, горело, не слушалось, не остывало даже после душа, а внутри всё ещё тлела искра, поэтому через десять минут после оргазма его член снова стоял, нуждаясь в разрядке. Джеймс перевернулся на бок, закинув левую руку под подушку, и прикрыл глаза, но тишина квартиры была слишком громкой, и почему-то Барнс точно знал, что Эбигейл продолжит преследовать его даже во сне…

***

      Андерсон неслышно вошла в палату — это была привычка, выработанная месяцами, но всё равно дверь едва заметно скрипнула, и две пары глаз повернулись к ней одновременно. Джеральд улыбнулся той уставшей, но искренней улыбкой, которая всегда заставляла Эбби чувствовать себя виноватой за то, что не может вернуть ему молодость или здоровье, но Элли же смотрела настороженно, как будто готовилась к буре ещё до того, как та началась. — Привет, пап, — мягко сказала блондинка, подходя ближе. — Вот и ты, — тихо сказал мужчина. — Девочки мои…       Элли бросила острый взгляд на сестру, словно проверяя, на что женщина только закатила глаза. — Ты рано, — заметила младшая Андерсон, поправляя отцу одеяло. — Я думала, сегодня придёшь позже. Ты же… занята.       Эбигейл, конечно, поняла намёк, но промолчала, отводя взгляд в сторону. Напряжение можно было разрезать скальпелем. — Всё хорошо, пап, — зачем-то сказала девушка, фальшиво улыбаясь. — Просто Эбби любит командовать, а я… люблю не слушаться. — Я не командую, — устало парировала старшая сестра. — Я пытаюсь помочь. — Иногда твоё «помочь» звучит как «заткнись и делай, как я сказала». — Девочки… — Джеральд посмотрел на обеих и, кажется, понял, что в воздухе висит что-то, о чём они ни за что не скажут при нём. — Я рад, что вы обе здесь, — тихо сказал он, закрывая глаза. — Не хочу, чтобы вы когда-нибудь потеряли друг друга.       И тишина, которая последовала, была оглушительной: Эбби опустила глаза, а Элли и вовсе отвернулась — каждая со своей правдой. — Я выйду на минуту, — бросила младшая. — Схожу за кофе, — девушка вышла из палаты, и дверь закрылась за ней слишком громко, хотя она явно старалась этого избежать.       Остался больничный запах и умирающий отец — слишком много для одного дня. Эбби придвинула стул ближе к кровати и положила ладонь на его слабую руку. — Пап, как ты? — спросила она тихо.       Джеральд взглянул на неё, но в его взгляде мелькнуло что-то странное, хотя Андерсон уже знала, что именно. — Ты принесла… ту… как её… — мужчина моргнул несколько раз. — Книжку с рыбкой. Ты была маленькой рыбкой, да?       Эбби всё равно напряглась, пытаясь спрятать слёзы. — Какую книжку, пап? — мягко уточнила она, осознавая, что на сегодня посещение окончено. — Ну эту… смешную про… левый… ну… левый носок. Он скучал по старшему брату, — Андерсон хихикнул, — и говорил: «Я не пойду в школу!»       Женщина видела его таким раньше — один раз, пару лет назад, после приступа, но надеялась, что это не повторится и что лекарства удерживают всё под контролем. — Пап, смотри на меня, — её голос всё-таки предательски сорвался. — Просто смотри на меня, пап, пожалуйста.       Джеральд улыбался, смеялся, но не понимал, что происходит. Эбигейл накрыла его руку обеими ладонями, чувствуя, как дрожит сама. — Всё хорошо, пап… — прошептала она. — Всё будет хорошо… — но внутри пульсировала одна мысль: он уходит.       Старшая Андерсон не выдержала, буквально выбегая в коридор. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и пошла к автомату с кофе, но остановилась, когда услышала чей-то напряжённый голос в пустоте больничного коридора: — Ты должна была сказать мне, Элли, — проговорил Джеймс на повышенных тонах. — Нельзя делать вид, что всё нормально.       Эбигейл замерла за поворотом. Её сестра стояла лицом к Баки, скрестив руки на груди. — А что бы ты сделал, а? — ответила девушка так же громко. — Ты думал, я обязана вывалить на тебя всё? Мне казалось, что Зимнего Солдата больше нет, так зачем ворошить прошлое? Ты не вернёшь тех, ко… — Ты играла со мной, — прорычал Барнс, перебивая младшую Андерсон. — Ты знала, кто я, ты знала, что я сделал, Элли, и всё равно…       Эбигейл почувствовала, как внутри всё сжалось в тугую, ледяную пружину. — Было ясно, что это всплывёт однажды, — продолжил шатен, шагнув ближе.       Элли сжалась на месте, с горечью признавая собственное поражение. Старшая Андерсон отчего-то решила, что должна прервать этот бессмысленный, как ей казалось, диалог своим присутствием: — Эй, — выйдя из-за угла, прикрикнула женщина. — Отойди от неё.       Баки развернулся на звук её голоса, ощущая что-то похожее на… растерянность? Вину? Но это «что-то» исчезло так же быстро, как и появилось. — Эбигейл… — начал мужчина, выставляя руки перед собой. — Не смей на неё давить, — процедила женщина. — Не смей поднимать голос на мою сестру, Барнс.       Элли стояла, прижавшись к стене, и дышала, как загнанный зверёк. — Она ничего тебе не должна, — продолжила блондинка, делая шаг вперёд. — Ничего. Ты хотел честности? Отлично. Вот честность: дерьмо случается, Джеймс, и так уже вышло, что вы двое — неожиданный тандем. Забавно, да? — Эбигейл, — вновь тихо сказал Баки, замечая огонь в глазах женщины. В мыслях Барнс подумал, что Сэму было бы неплохо сначала проверить девушку, с которой он так хотел его познакомить. Мужчина просто отступил на шаг, а потом ещё и ещё. — Я не хотел… — попытался он. — Поздно, — прошептала Эбигейл. — Просто уйди, Джеймс, пожалуйста.       Баки вдохнул, явно собираясь ещё что-то сказать, но передумал, а потом отвернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Элли закрыла лицо ладонями, и Эбби шагнула ближе, прижимая девушку к себе. — Всё хорошо, Элли, я с тобой, — но внутри было ощущение, что всё рушится.       Когда женщина отпустила младшую сестру, которая шептала что-то вроде «мне нужно на воздух», кое-что в поле зрения заставило её замереть — приоткрытая дверь в палату, возле которой они стояли, и человек, сидящий на больничной койке. Андерсон увидела сутулого и седого старика, который смотрел в окно, довольно ритмично покачивая ногами в носках с какими-то нелепыми голубыми полосками, на коленях, прикрытых шерстяным пледом, лежала потрёпанная книжка, и он что-то тихо бормотал, словно разговаривал сам с собой.       Стив Роджерс.       Живой символ.       Легенда.       Капитан Америка.       Теперь — старик, потерянный в собственных воспоминаниях.       Эбигейл почувствовала, как что-то холодное пробежало по позвоночнику. Когда-то этот человек был героем, а теперь стал историей. И, тем не менее, старик сидел, улыбаясь чему-то далёкому и, наверное, по-настоящему хорошему. — …надо было… Бак… нет, не так… — Стив моргнул, а затем нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую нить. — Они… подожди… подожди, я сейчас…       И снова тишина. Роджерс зажал пальцами переносицу, явно пытаясь вспомнить что-то очень важное, а потом вдруг тихо и неуместно рассмеялся. Он сразу же перевернул страницу книжки назад, потом ещё раз — вперёд, а потом снова назад. Эбигейл почувствовала, как внутри что-то болезненно ёкнуло: когда-то этот человек взваливал целый мир на свои плечи, а теперь он даже не мог удержать собственные воспоминания.       Женщина поняла, что даже легенды ломаются, даже герои уходят, растворяясь в своих же воспоминаниях, а значит, всё, что остаётся обычным людям — это пытаться не сломаться рядом и защищать друг друга.

***

      По будням любимый бар Барнса был полупустым. Шатен уже сидел за стойкой, крутя в пальцах стакан виски, когда Сэм вошёл, огляделся и сразу нахмурился. — Ты уже начал без меня? — спросил он, подсаживаясь рядом. — Поверь, тебе нужно будет наверстать, — мрачно ответил Джеймс, делая ещё один глоток.       Уилсон молча дал знак бармену и через минуту перед ним стоял виски. Мужчины выпили, и только после этого Баки заговорил: — Я облажался, Сэм.       Выдохнув, он начал рассказывать всё от начала до конца. Барнс начал с того, что пришёл к Эбигейл, чтобы объяснить ситуацию, чтобы поставить точки над «i», чтобы, как он сам выразился, «не оставлять дыру между нами, пока всё это не полетит к чёрту». И, неожиданно, он получил милосердие, которое уже успел возненавидеть, потому что считал, что не заслуживает его. Мужчина сказал Сэму: — Я правда хотел, чтобы она накричала на меня, ударила меня, прокляла, я хотел её ярости, хотел заслуженной расплаты, но она просто… пожалела меня и отпустила.       После того, как Баки признался, что чувствовал себя виновным до тошноты, Сэм попросил бармена повторить, потому что без алкоголя тут было не обойтись. Через несколько минут после второго стакана виски, Уилсон виновато произнёс: — Я должен был проверить Элли, я должен был, Бак, это моя вина.       Баки резко обернулся. Ещё вчера он думал так же, но сейчас… — Эй, — начал он, ткнув пальцем в барную стойку, — ты не можешь проверять всех, с кем сталкиваешься в жизни — это сумасшествие, — а сам не верил собственным же словам. Сэм смотрел в сторону, будто стыдился самого себя. — Уилсон, будь честен: ты бы стал копать в прошлом обычной медсестры? Проверять через базы данных, вытаскивать семейные связи, задавать вопросы? Это ведь абсолютно ненормально, так никто не может жить…       Сэм присвистнул. — Ну ты и влип, брат. — Это ещё мягко сказано. — И что теперь? — спросил хмуро Уилсон.       Баки выдержал паузу, прежде чем сказать: — Не знаю.       Попрощавшись с другом, Барнс вышел на улицу. Город жил своей жизнью, а он чувствовал, как внутри всё сжималось узлом от осознания реальности. На углу бара, облокотившись, стояла женщина. Сначала Баки просто оглядел её с головы до пят, а потом, когда услышал смех, остановился взглядом на её симпатичном лице: — Эй, красавчик, тебе одиноко этим вечером? — тёмные волосы женщины красиво переливались в свете уличных фонарей, а пухлые и дерзкие губы, явно умеющие доставлять удовольствие, исказились в усмешке. — Да ладно, — она подошла ближе. — Ты выглядишь так, как будто тебе очень нужна компания. Ну, или хотя бы что-то, что выбьет всю эту хмурую хрень из головы, — её цветочный парфюм приятно щекотал рецепторы, отчего у мужчины что-то дрогнуло внутри.       Брюнетка сказала это почти шутливо, но в глазах читалось: «Я знаю твой тип и знаю, что ты хочешь забыться». Баки хотел, чтобы хоть на пару часов его мозг замолчал. — Я не уверен, что это хорошая идея, — всё же пробормотал он. — Лучшие вещи — всегда плохая идея, — подмигнула брюнетка. — Я живу рядом.       Он должен был уйти, но в штанах стало слишком тесно, поэтому Барнс кивнул. Всю дорогу до её квартиры незнакомка рассказывала про свою работу, про друзей и задорно смеялась, но Баки это всё было чуждо. Мужчина кивал, улыбался, когда нужно, и старался задавать вопросы, если видел, что незнакомка этого хотела. Женщина открыла дверь своей квартиры. — Проходи, — легко сказала она.       Баки вошёл, закрывая за собой дверь, и в тот миг понял, что он здесь не из желания и не из интереса — он здесь от отчаяния. Джеймс хотел забыть голос Эбигейл и её голубые глаза, он хотел заглушить боль чем угодно, хоть чужой кожей, хоть алкоголем, хоть тишиной чужой квартиры. — Расслабься, — обернувшись, женщина улыбнулась.       Баки стыдливо отвёл взгляд, но позволил притянуть себя за бионическую руку, которую он уже давно не прятал в кожаной перчатке, стянуть с него одежду, прижать к себе — всё происходило как во сне, словно через толщу воды. Женщина запустила пальцы в его волосы, тихо выдыхая ему в губы: — Ты такой горячий, Баки…       Он закрыл глаза, борясь с собой, но уже знал, что момент, который должен был быть страстью, стал для него мучительно ясным: с каждым движением этой незнакомки он чувствовал себя всё дальше от самого себя и от всего, что делает человека живым. Его мышцы напряглись, и, конечно, брюнетка заметила перемену. — Всё нормально? — спросила она шёпотом, приподнимаясь на локтях.       Джеймс понял, что не может остаться. — Прости, — выдохнул он тихо. — Я… не могу, — Барнс мягко оттолкнулся и поднял свою кофту с пола, уходя в коридор. — Мне жаль… — Что? — удивилась она. — Ты уходишь? Сейчас?              Брюнетка бросила что-то обиженное, колкое и растерянное, но шатен уже не слушал. Он накинул куртку, выходя из квартиры. Баки чувствовал себя идиотом и слабаком, сбежавшим от самого себя. Мужчина действительно хотел забыть Эбигейл, а получилось только запомнить сильнее, и неважно, сколько раз он сжал кулак бионики — это не переставало быть правдой.       Некоторые люди не предназначены для прощения, а он был именно таким человеком, так что милосердие, которое Эбигейл подарила ему, только всё усугубило.