Глава 22

      Они являют собой нелепую картину: он пробирается по изрытой штормом местности, которая чередуется между камышами, корнями и водой по колено, в то время как она извивается и делает все возможное, чтобы сбить его с ног. Поздний полдень сменился ранним вечером, незаметно, неразличимо, если не считать тиканья галактического стандарта на хронометре у нее на запястье и постепенного сгущения и без того тяжелых теней, и все же —       — и все же —       Где-то в другом месте в воспоминаниях Рей дневной свет зеленый и яркий, мягкий весенний дождь стекает с широких глянцевых листьев. Воздух пахнет землей, новизной и Беном, когда он прижимает ее к стволу дерева массасси в джунглях Явина IV, используя свое длинное худощавое тело, чтобы защитить ее от моросящего дождя, который застал их врасплох на обратном пути в Праксеум. Ей восемнадцать, и она смеется, положив руку на его влажную щеку, а он ухмыляется, глядя на нее сверху вниз, с тем взглядом, который у него иногда бывает, как потушенный костер, наполненный обещанием опасности, и она просто... она хочет...       – Прекрати это, – рычит Кайло Рен здесь и сейчас на Сарвчи.       Сначала она думает, что ее воспоминания выплескиваются в окружающую их Силу и скользят по поверхности его разума – однако то, как его пальцы в перчатках предостерегающе впиваются в заднюю часть ее бедра, вскоре подсказывает ей. Он хочет, чтобы она перестала сопротивляться. Она отказывается доставить ему удовольствие, извиваясь еще сильнее, для пущей убедительности дергая его за волосы и заставляя терять равновесие. Он выпрямляется в последнюю возможную секунду, спасая их обоих от очередного погружения в болотную воду, и он, должно быть, совершенно взбешен, потому что... как только он снова крепко укладывает ее себе на плечо...       – Ты только что шлепнул меня? – Это был не более чем легкий, безрезультатный шлепок по ее заднице, недостаточно сильный, чтобы ужалить, но Рей внезапно покраснела сильнее, чем когда-либо в своей жизни. И это о чем-то говорит о человеке, который раньше был Беном Соло.       Его собственное смущение витает в воздухе. Она подозревает, что, если бы она могла прямо сейчас посмотреть на его лицо, кончики его ушей были бы ярко-красными. Вся эта ситуация нелепа, но также кажется, что что-то в нем медленно меняется, медленно раскалывается на части.       – Ты вела себя как идиотка, – ворчит он в угрюмой самозащите и снова начинает идти, в этот момент его голос так похож на голос Бена, что ее сердце невольно сжимается.       – Ты хоть знаешь, куда идешь? – обвиняет она.       – Нет, но и ты бы не знала, если бы мы пошли твоим путем.       Что ж, по крайней мере с этим она согласна.

***

      Дождь продолжает лить со спутанных ветвей над головой, пока он спотыкается и балансирует в мире тьмы и трясины, чему препятствуют попытки Рей сбежать при каждом удобном случае. Она не такая легкая, какой могла бы показаться из-за ее стройного телосложения; в ней метр семьдесят жилистых мышц и жеребячьих конечностей. Но ему действительно кажется, что она похудела с тех пор, как он —       — нес ее на спине по пустынным равнинам Корбоса, ее мягкие губы покрывали одну сторону его лица игривыми, нежными поцелуями —       — нес ее несколько часов через джунгли Явина IV после того, как Экзар Кун лишил ее сознания, безвольную и бесценную —       – Ты что, совсем не ешь? – выпаливает он, прежде чем успевает сдержаться. Единственное спасение в том, что его голос был слишком тихим, чтобы она могла расслышать его во всем этом ливне. В ее ерзании нет паузы, нет никаких признаков того, что она вообще осознает, что он что-то сказал. Впрочем, он уже знает ответ на этот вопрос, не так ли...       («Она плакала несколько дней после того, как Первый орден забрал тебя. Она не успокаивалась, не выходила из своей комнаты, чтобы поесть. Довела себя до истощения».)       По какой-то причине в горле Кайло встает комок. Он пытается проглотить его, но он прилипает к гортани так же, как Явин IV к этому другому лесу: солнечный свет, изумрудные листья и тропическая жара накладываются на безжалостную толщу воды и серые ветви, скрипящие на пронизывающем ветру. Его шаги медленные и ковыляющие, но где-то там, о, где-то там, он юн и он бежит. Он бежит с Рей. Безымянный зверь с лохматой шерстью из давних времен наступает им на пятки, и если они только смогут преодолеть этот последний участок прогретого летом подлеска, то доберутся до реки, храма и Люка.       Она перестает сопротивляться, ее энергия, по-видимому, иссякла. Он позволяет ей немного соскользнуть вниз, перекладывает ее на руки, пока не прижимает к груди. Ее собственные руки обвиваются вокруг его шеи; она прячет лицо в изгибе его шеи, ее губы оставляют обжигающий отпечаток на точке его пульса даже сквозь промокшую ткань, которая прикрывает его. Они оба замерзли и устали, они оба —       — бегут, все еще бегут, сердца готовы разорваться, и вот заросли вороньего терна и синелистных кустарников раздвигаются, открывая поросшие травой холмистые берега и ленту прозрачной стремительной воды, испещренной солнечными бликами —       («Это не прощание. Я найду тебя снова. Пересеку любую реку. В любой жизни».)       Воспоминание возникает из ниоткуда, застигая его врасплох. Это нереально. Этого не могло быть. Никто никогда не любил его так сильно.       Он делает еще один неуверенный шаг, за ним другой. Ее руки сжимаются вокруг него. Он больше не знает, что делает. Он знает только, что не может отпустить ее.

***

      Две фигуры движутся по болотам, прижавшись друг к другу. Куполообразный силуэт скромного, вырезанного из глины жилища вырастает из тростника у подножия одного корявого дерева, созданного человеком и уже наполовину восстановленного природой. Он некоторое время колеблется, а затем заносит ее внутрь.       Но время нелинейно. Где-то в другом месте двое детей пересекают реку со вздохами облегчения и летним днем в глазах, мчась вперед так быстро, как только могут нести их ноги, к ожидающим дверям убежища.

***

      К тому времени, как Кайло переступает порог глинобитной хижины, Рей стучит зубами, а плащ прилипает к ней, как неудобная вторая кожа. Внутри кромешная тьма; она может только слышать его голос, может только чувствовать гул его груди, когда он говорит:       – Я отпущу тебя сейчас, если ты пообещаешь не убегать.       – Значит, мы снова доверяем друг другу? – она фыркает, осознавая, что ее колючий тон расходится с тем, как она прижимается к нему, ее тело поглощает тепло, исходящее от его собственного.       – Я доверяю твоему здравому смыслу. Тебе больше некуда пойти. Не в такую погоду. – Рука, зажатая под ее согнутыми коленями, проводит пальцами в перчатке по ноге навязчивым, беспорядочным движением. – Ты обещаешь? – Это мольба и предупреждение в одном флаконе.       Она неохотно кивает, прежде чем понимает, что он не может разглядеть этого в таком полумраке.       – Я не убегу, – говорит она вслух, и это звучит скорее как обида, чем как заверение, но, должно быть, ему этого достаточно, потому что он ставит ее на ноги – и это важно – с той неуклюжей, о, такой осторожной нежностью, которую она привыкла ассоциировать с ним во время их учебы в Академии джедаев. Как будто он не знает, что делать со своими руками, как будто боится, что сломает ее.       Они медленно разделяются, его пальцы обхватывают ее талию, ее кулаки вцепляются в плечи его туники. Либо она приподнимается на цыпочки, либо он наклоняется, потому что их лбы прижимаются друг к другу, когда они тихо вдыхают друг друга. Украденные моменты, незаконные и саморазрушительные, неужели это все, что у них когда-либо будет?       Особенно громкий раскат грома приводит их в чувство. Он отскакивает назад, как ошпаренный, и от резкой потери его тепла по ее телу снова пробегает дрожь. Это своего рода дрожь, исходящая из глубины живота, вызванная не только холодом, но и парализующим горем. Чтобы отвлечься от этого, Рей достает маленькую дискообразную галолампу из водонепроницаемого футляра на поясе и освещает ею ближайшее окружение. Кайло следует ее примеру, следующие несколько минут он проводит в тишине, постепенно разглядывая обстановку в лучах белого света.       Это место было построено из земли, металлолома и тростника. Это дом на полпути – никаких признаков постоянного проживания, но в нем полно дров и цистерн с дождевой водой, собираемой по сложной системе воздуховодов, проложенных через крышу из прутьев и дюрастила. Жители этого региона, средства к существованию которых зависят от болот, научились помогать друг другу перед лицом постоянных штормов и наводнений так далеко от больших городов – Рей знает, что по всему лесу разбросаны десятки подобных хижин, и она может только надеяться, что Финн и По нашли похожее убежище.       Она все еще не может заставить себя посмотреть прямо на Кайло. Она не готова. Его мысли, должно быть, текут в том же русле, потому что он сидит на корточках у грубого очага, стучит искрящимися камнями и использует Силу, чтобы раздуть угли с такой интенсивной, целеустремленной концентрацией, что можно подумать, будто это единственное, что имеет значение во всей Галактике. Повернувшись к нему спиной, она снимает плащ, и промокшая ткань падает на сухой пол как раз в тот момент, когда жилище наполняется приливом тепла и живым золотистым сиянием.       Погасив лампу, теперь, когда у нее есть возможность видеть при свете костра, Рей ищет еду. В отличие от растопки и пресной воды, в ящиках, задвинутых в угол под парой старых рваных одеял, содержится ничтожное количество сушеного мяса, орехов и ягод. Она ест только до тех пор, пока у нее не пропадает аппетит, поскольку шорохи позади нее указывают на то, что Кайло снимает с себя не менее промокшую верхнюю одежду. Это было бы почти интимно, будь это в любое другое время и в любом другом месте. Возможно, будь они совершенно другими людьми.       – Как ты вообще оказался здесь, не обрушив на свою голову гнев Доминации? – спрашивает она.       – Я прошел по Рагоскому пути, – таков его бесцветный ответ. – Через туманность Утегету и Мургский проход.       Она резко оборачивается и, прищурившись, смотрит на фигуру в черном, сгорбившуюся у огня.       – Это невозможно. Шлюз расположен между двумя двойными системами. Ни один корабль не может оставаться там в гиперпространстве.       – Так считает большинство людей. Но если свернуть влево в определенной точке прыжка, можно обойти гравитационные колодцы звезд – совсем чуть-чуть – и проползти по Пути из дома, прежде чем приземлиться в одной из слепых зон огневых модулей. – Он сует кочергу в пламя, раздувая его еще сильнее. – Это один из самых тщательно хранимых секретов Галактики. Мой отец Хан Соло показал мне, как это делается, когда я сопровождал его в контрабандной вылазке. Мне было одиннадцать лет. – Он делает паузу, как будто обдумывая что-то. – Я еще не встретил тебя.       – Я тоже так мыслю, – ловит она себя на том, что говорит. – Я так определяю время. Ты разделил мою жизнь пополам. На «до тебя» и «после тебя».       Он заметно вздрагивает, и ее накрывает желание раскрыть правду о его отце. Но она на миссии, которая, вероятно, определит исход войны, глубоко на нейтральной территории, которая находится в одном неверном шаге от превращения во враждебную. Она должна быть осторожна.       Кайло поднимает голову, его напряженный, серьезный взгляд приковывает ее к месту. Рей ловит ртом воздух.       Шрам рассекает его бледное, угловатое лицо диагональной сердоликовой линией, которая проходит от уголка глаза к скуле, поразительно бросаясь в глаза теперь, когда стало больше света и он убрал мокрые волосы с глаз. Вот оно, свидетельство ее тьмы, вырезанное на зазубренной отметине, оставленной клинком его деда. Я не хотел этого для тебя. Его собственные слова из комнаты для допросов на базе «Старкиллер» возвращаются, чтобы преследовать ее. Мальчик, сотканный из задумчивых полуулыбок под деревьями Явина, наблюдает за ней сквозь годы. Она не хотела чтобы все это произошло с ними.       Дюжина извинений вертится на кончике языка Рей, все невысказанные, проглоченные и растворяющиеся в воздухе при виде удивленного выражения лица Кайло, когда он изучает ее с головы до ног. Она внезапно осознает свой потрепанный вид – здесь нет зеркал, где она могла бы посмотреть на свое отражение, но она, должно быть, выглядит так же отвратительно, как и чувствует себя, вся в грязи, пучки в волосах сбились набок.       Однако, прежде чем она успевает отступить в тень хижины, черты его лица постепенно меняются, что заставляет ее напрячься совсем по другой причине. Это изумление, разочарование, одиночество и тоска, медленно расцветающие на его красивом лице, покрытом шрамами. Сбитая с толку, она опускает взгляд на себя, на промокшую от дождя майку и леггинсы, которые облегают ее фигуру, на серую жилетку, обнажающую плечи. Ей приходит в голову, что он никогда раньше не видел ее ни в чем, кроме пригодной для использования одежды джедая или свободных туник для сна. Его темные глаза горят. У нее пересыхает во рту.       Она чихает.       Это крошечный чих, едва слышный, но он разрушает чары и дает ей повод оторвать от него взгляд.       – Я собираюсь умыться, – объявляет она, направляясь к бачкам в самом дальнем углу комнаты. – Не смотри.       – Не очень и хотелось, – огрызается он.       О, но он это делает. Когда она разматывает ленты со своих рук, его пристальный взгляд наэлектризованным шепотом пробегает по ее затылку. В попытке сдержать покалывание, она снимает резинки с волос, позволяя влажной каштановой массе упасть на плечи, как щиту. Он бормочет что-то себе под нос – это звучит как проклятие, хотя она не может быть уверена, – прежде чем она чувствует, что расстояние между ними увеличивается, слышит его тяжелые шаги, приближающиеся к противоположному концу хижины, где также есть цистерны, постоянно пополняемые струйками дождя.       Крифф, она лицемерка; она бросает на него быстрый взгляд как раз в тот момент, когда он стягивает тунику через голову. Свет костра отбрасывает отблеск на мышцы его спины, но кое-что еще привлекает ее внимание – потому что там у него тоже есть шрамы. Широкий участок бледной кожи пересекают воспаленные линии, некоторые старые и увядающие, другие настолько свежие, что, похоже, все еще причиняют боль. Как будто на него набросился зверь, впился в его плоть длинными, острыми как бритва когтями.       – Бен, – в ужасе шепчет Рей. – что они с тобой сделали?       Он напрягается, но не оборачивается.       – Перестань называть меня так. И это ерунда. Боль поучительна. Твою отметину я тоже сохранил.       – Есть другие способы направить Силу, – утверждает она дрожащим голосом. – Ты это знаешь.       – Ни один из них не позволил мне полностью раскрыть свой потенциал, – тихо говорит он, наклоняясь, чтобы снять ботинки. – Ни один из них не научил меня побеждать.       И Рей помнит, как сокрушила волю Ункара Платта простым движением пальцев, помнит, как леса Такоданы превратились в бурлящий океан огня, а дюрастиловые оковы разлетелись на куски одним лишь движением ее разума, помнит силу, которая текла через нее в глубине ее страданий. Боль тоже сделала ее сильной, не так ли? Всякий раз, когда она сдается, ей удается прикоснуться к сути Силы и подчинить ее своим желаниям.       Вопрос «что, если» витает в воздухе, скрытный и дразнящий. Ее руки дрожат, когда она опускает их в бачок, от прозрачного арктического содержимого у нее немеют пальцы. Она работает быстро, яростно, оттирая лицо, шею и руки, пока ее кожа не становится свежей, розовой и свободной от грязи. Звуки плеска, которые она издает, эхом разносятся по хижине, когда Кайло тоже ополаскивается. Несмотря на то, что снаружи бушует буря, в этих ветхих стенах странно тихо, только свет костра, вода и дыхание, мелькание его тени в уголке ее глаза.       Она должна избавиться от этой мокрой одежды, пока не замерзла насмерть. Рей снова оглядывается через плечо, колеблясь; Кайло достал из ящиков одеяло, а также круглый фиолетовый фрукт джоган – один из немногих видов, которые могут произрастать на болотах, – который он сейчас осторожно грызет, сидя скрестив ноги у костра, накинув одеяло на обнаженные плечи.       Я практична, очень твердо повторяет Рей про себя, снимая жилет. Затем она телекинетически вызывает другое одеяло и использует Силу, чтобы оно оставалось развернутым и висело в воздухе, образуя импровизированный занавес, пока она раздевается до нагрудных повязок и трусиков. Мурашки пробегают по ее обнаженной коже, и это не только из-за холода – тяжесть его взгляда пробивает дыры в хрупком барьере между ними. Она задается вопросом, насколько прозрачным является одеяло, может ли он видеть ее силуэт, стягивающий леггинсы с бедер. Ее сердце стучит так громко, что его слышно сквозь раскаты грома и шум дождя, или, может быть, это его сердце она слышит, прилив крови, рваные и неистовые удары. К тому времени, как она заворачивается в одеяло, ее лицо становится свекольно-красным, и она выполняет простое дыхательное упражнение, чтобы успокоиться, прежде чем наконец повернуться.

***

      Он знает, что должен отвести взгляд. Ничего хорошего из этого не выйдет, из того, что Рей подходит к нему босиком, с распущенными волосами и ногами, блестящими в свете костра. Это слишком напоминает все непристойные фантазии, которые у него были о ней в последний год его пребывания в качестве джедая, сны, от которых он просыпался с трудом и болью, ощущая себя предателем своих клятв. Одеяло заканчивается у ее колен, вздымаясь при каждом шаге, позволяя ему мельком увидеть ее стройные бедра, и на самом деле он никогда раньше не видел у нее таких длинных ног, стройных и золотистых, и выглядящих такими, такими гладкими на ощупь. Она не должна была вырасти такой красивой. Откуда он мог знать? Она застала его врасплох, оставила беззащитным перед тем, чего он никак не ожидал, чего ему придется остерегаться в первую очередь.       Эта знакомая старая смесь гнева и сожаления оставляет кислый привкус во рту, контрастирующий со сладостью плодов джогана. Тогда он действительно отводит взгляд, аккуратно откусывая маленькие кусочки от своего скудного ужина и пережевывая так медленно, как только может, чтобы растянуть процесс, чтобы не пялиться на нее, пока она развешивает свою одежду сушиться на грубо отесанной каминной полке рядом с его рубашкой, плащом и нарукавниками. Однако вскоре он чувствует на себе ее взгляд, поворачивается и видит тень улыбки на ее губах.       – Что? – спрашивает он, и, возможно, какая-то часть его сожалеет о резкости своего тона.       – Я просто... – она пожимает плечами. – Ты все еще ешь так же. Ты знаешь – так чопорно и правильно. – В ее голосе слышатся нотки печального веселья. – Совсем как принц.       – Это несуществующий титул, – автоматически отвечает он, потому что это – подшучивание, столкновение умов – это тоже мышечная память.       Она бросает на него эти странные взгляды, неуверенные, но в то же время мягкие, полные нежности, взгляды, на которые он не может не ответить, когда она осторожно садится, придвигаясь ближе к камину и проводя пальцами по волосам, позволяя им высохнуть под янтарным жаром пламени. И, да, раньше он тоже мечтал об этом или о сценах, похожих на это – о совместной жизни, тихих ночах вдвоем, о будущем, которого, даже тогда, он знал, у него никогда не будет.       Одеяло Кайло соскальзывает на пол, когда он встает и подходит к дверному проему, выбрасывая сердцевину фрукта джоган из хижины, чтобы болото вернуло ее обратно. Некоторое время он стоит на пороге, позволяя ледяному ветерку и струям дождя хлестать себя по коже в надежде, что это прояснит ему голову. Он вглядывается в лес, искривленный тенями и молниями в странные очертания, и думает о тепле, которое ждет его, если он только вернется внутрь.

***

      Рей перекидывает волосы через плечо, отжимая те немногие капли воды, которые остались запутавшимися в них. Она смотрит в огонь, гипнотическая завеса красного и золотого переливается над дровами и углями, завитки дыма поднимаются в воздух. Она прислушивается к потрескиванию поленьев, к стуку дождя по крыше и, наконец, к поступи босых ног Кайло, когда он сокращает расстояние между ними.       Он опускается на колени позади нее, крепость, охваченная медленным обрушением. Она не гордится этим, но ее начинает трясти. Это не имеет ничего общего с холодом. Это маленькие нервные толчки, которые отдаются в глубине ее живота, каждый из них похож на землетрясение, каждый идет вразрез с ее диким, рваным пульсом. Некоторые смельчаки из Сопротивления иногда дразнили ее – двадцать лет, и ни разу не целовалась, говорили они, прищелкивая языками, и, конечно, нет, конечно, нет, думала она, уперев кулаки в бока, я ждала его. Но эти последние несколько месяцев изменили ее, теперь она знает, каково это – чувствовать, как его рот втягивает синяки на ее шее, чувствовать, как его руки жадно скользят вниз по ее телу, чувствовать, как он подводит ее к грани... чего-то. Чего-то таинственного, наэлектризованного и большего, чем она сама. К чему-то, к чему даже тщательно подготовленные схемы мастеров-джедаев и клинические лекции не смогли бы ее подготовить.       Одна большая ладонь ложится ей на плечо. У нее перехватывает дыхание. Она впервые после Корбоса ощущает его обнаженное прикосновение; ощущение пронизывает ее, как ударная волна. Он наклоняется вперед, целомудренно целуя местечко за ее левым ухом, и она вздрагивает, одеяло сползает ниже по ее торсу. В приступе паники она пытается снова завязать его, крепче прижимая один конец к груди, но затем его мягкие, теплые губы находят первую ямку на ее позвоночнике, и в голове у нее становится странно, пугающе пусто.       – Бен, – удается ей произнести, – Бен, что ты делаешь?       – Я не знаю, – бормочет он, уткнувшись в ее кожу, его голос звучит лихорадочно, потерянно и сломленно, когда он прокладывает более продолжительные поцелуи вниз по ее затылку и вдоль верхушек лопаток. – Я не знаю, Рей.       Она закрывает глаза. Как и я.