Глава 2. Гнев

Белый мрамор слепил глаза. Солнце, отражаясь от гладкой поверхности гробницы, до боли жгло сетчатку, но Джинни не отводила взгляд. Все вокруг плакали. Воздух был влажным от слёз и тяжёлым от слишком сладкого аромата цветов. Сморкаясь в напоминающий скатерть носовой платок, Хагрид издавал звуки, похожие на вой раненого зверя. Гермиона тихо всхлипывала на плече у Рона, и даже Рон, обычно не позволявший себе слёз, шмыгал носом, стыдливо пряча красные глаза. Ей следовало бы грустить. Джинни это прекрасно знала. Дамблдор был великим волшебником, оплотом света, символом надежды… Бла-бла-бла. Весь этот список титулов сейчас не имел никакого значения. Смерть старика была неудобной. Она создавала проблемы. Она пугала маму и заставляла отца хмуриться. Но внутри Джинни, там, где её должна была глодать скорбь, цвело странное, ядовитое торжество. Потому что Дамблдора больше не было. Он был тем, кто всегда стоял между ними. Он был тем, кто забирал у неё Гарри, кто запирал его в кабинете, кто наполнял его голову идеями о бесполезном самопожертвовании и смехотворной магии любви. Он был тюремщиком, который не давал Тому дышать. А теперь тюремщик мёртв. Джинни медленно, осторожно скосила глаза вправо. Рядом сидел Гарри. В отличие от всех остальных он не плакал. Его лицо напоминало маску из мрамора этой самой гробницы. О, как ему это шло. Никогда прежде он не походил на Тома больше, чем сейчас. Душевная боль ему определённо была к лицу. Никакой мальчишеской мягкости, никакой глупой растерянности — идеальная драгоценная шкатулка, в которой хранилось самое важное сокровище на свете. Джинни подавила зевок. Этот торжественный фарс всё никак не заканчивался. Ей хотелось схватить Гарри за руку и утащить его подальше от этих ноющих неудачников, от цокота копыт кентавров и плеска русалок, от запаха лилий и ладана. Туда, где будет темно и тихо. Где она сможет снова увидеть, коснуться, почувствовать Тома. Последние дни были непрекращающейся пыткой. Гарри исчезал за дверью с Дамблдором, следовал за ним в эти проклятые пещеры, искал… что? Джинни не знала, и ей было плевать. Главное, что он возвращался. Каждый раз, когда он пробирался в гостиную, Гарри выглядел измождённым и пропитанным тёмной, темнейшей магией. И каждый раз, когда они оставались наедине, Джинни слизывала её поцелуями, крепко обнимая Тома. Её рука медленно скользнула к подлокотнику стула, и Джинни слегка задела мизинцем рукав мантии Гарри. Лишь это мимолётное движение было её мостом между унынием реальности и миром пленительных грёз. Она почувствовала, как по её руке медленно ползёт тепло — нет, не тепло. Свежая прохлада камня Тайной комнаты и страниц дневника, в котором уже давно никто ничего не писал. Лихорадочный, тёмный жар, который был её верным спутником на первом курсе. Ничто не могло сравниться с этим жаром, и Джинни никогда не перестанет его искать. «Как хорошо, что ты вернулся», — мысленно шептала Джинни, обращаясь не к мальчику в очках, а к дремлющей внутри него бездне. Реальность вокруг неё начала подрагивать, как раскалённый воздух в особенно солнечный летний день. Всхлипы рыдающих учеников стихли, сменившись звуком капающей воды. Кап-кап-кап. Это был звук её убежища на самом дне Земли. Она возвращалась туда снова и снова. Память услужливо подкинула ей картинку, словно это происходило сейчас, а не бесконечно долгие несколько дней назад — перед последним походом Рыцаря Света Дамблдора и его верного оруженосца. Тогда Джинни с Гарри уединились на самом верху Астрономической башни. Звёзды на бархатном небе превратились в тусклые факелы, ночная прохлада — в затхлый холод подземелья. Гарри — Том! — прижал её к холодной каменной стене. Он дрожал. Он только что вышел из кабинета Дамблдора, и от него пахло страхом и решимостью. Гарри бормотал что-то бессвязное, что-то о пророчестве, о том, что он должен сделать, — Джинни не слушала. — Я не знаю, смогу ли я, Джин, — шептал он, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, обдавая её противным горячим дыханием. Джинни закрыла глаза и глубоко вдохнула. И в этот момент Гарри исчез окончательно. Она гладила широкие, острые плечи, которые были неспособны ссутулиться. Проводила ладонью по прямой спине, которая никогда ни перед кем не прогнётся. Кожа под её пальцами была гладкой и холодной, так сильно отличающейся от разгорячённого тела простого мальчишки. Она подняла руки, обхватывая его безупречное лицо, задыхаясь от его мужественной красоты. — Ты сможешь, — нежно гладила она его по шее, но обращалась не к Гарри. Разумеется, она говорила с Томом — всегда с Томом, только с Томом. — Ты всегда получаешь то, что хочешь. «Джинни…» — изменился и отвечающий ей голос, ставший низким и бархатным. В нём зазвучали нотки властного, жестокого собственничества, от которых у неё подкашивались колени. — Я здесь, — выдохнула она, подаваясь навстречу, — и я вся твоя. — «Используй меня, как хочешь», — добавила она мысленно, хоть и знала, что Том всё равно услышит. Он целовал её, клеймил её. Его губы были ледяными, но они обжигали. Она чувствовала его вкус на языке и пьянела от него, теряла голову, утопая в сладком безумии. Том целовал её так, словно выпивал из неё жизнь, и она с радостью отдавала её, капля за каплей. Пользуйся мной. Кап. Властвуй надо мной. Кап. Делай со мной, что хочешь. Кап. Только не уходи. «Моя милая, верная предательница крови», — шипел Том у неё над ухом, скользя языком по раковине. Она запустила пальцы в его тёмные волосы, притягивая ближе, стирая последнюю границу между ними. С её губ сорвался тихий стон, принявший его укус за ласку. Если бы Джинни могла, она бы сама вручила ему свою жизнь и умерла бы счастливой… С тех пор как она волоком притащила свою разбитую шкатулку из Астрономической башни, Джинни не довелось поцеловать Тома. Замкнувшись в себе, Гарри отталкивал её и лишь оплакивал тюремщика. Она принимала это с молчаливым смирением — ничего. Что пара неловких объятий после трёх лет пустого одиночества? Джинни вполне довольствовалась разговорами, украденными прикосновениями и воспоминаниями о наркотическом привкусе, который она не смогла бы забыть, даже если бы того захотела. «Джинни, следи за своим поведением, — послышался в её голове любимый голос. — Заплачь, пусть видят, что ты скорбишь». Она прикусила губу и еле заметно кивнула. Глубокий вдох, медленный выдох. Джинни почувствовала, как по её щеке скользнула прохладная слеза. Она скатилась к подбородку и упала за воротник. «Умница», — краем глаза Джинни заметила, как губы Тома растянулись в довольной ухмылке. От похвалы сердце пропустило удар, позволив в её кровь влиться радостному возбуждению. Оно разливалось по её венам, вызывая мурашки в каждой клеточке тела. Ещё одна слеза сползла по её щеке и остановилась на губе. Казалось, этой церемонии не будет конца, но вскоре люди начали вставать со своих мест. Послышался тихий гомон десятков разговоров. Гарри повернул голову. Джинни заворожённо следила, как его зрачки расширялись, заливая водами Чёрного озера изумрудную радужку. Одно быстрое моргание, и вот его лицо поплыло, обретая нечеловеческие, невыносимо прекрасные черты. Но сколько бы она ни смотрела, этого никогда не будет достаточно. Джинни жадно любовалась им, как в первый раз. — Джинни, послушай, — негромко произнёс Гарри. Ей потребовалась вся её сила воли, чтобы просто прислушаться. Всё её внимание занимала порочная ухмылка Тома. — Я не могу быть рядом с тобой. Нам нельзя больше встречаться. Мы не можем быть вместе. Мир раскололся и обжёг её дыханием преисподней. Ещё недавно пропускавшее удары сердце было вырвано из её груди и теперь в ужасе билось в мозолистых от рукояти метлы руках. Не можем быть вместе. Нет. Нет! НЕТ! Гарри осмелился забрать у неё Тома. Он задумал спрятать его. Оставить её здесь, в мире обычных, скучных, живых людей. Ни за что! Дыру, в которой ещё недавно билось сердце, заполняла удушливая паника. Не смей. Не смей!.. «Джинни, — строго произнёс Том, — будь хорошей девочкой. Мы что-нибудь придумаем. Не подавай виду». Лишь только ради него она собралась с духом и выдавила из себя кривую улыбку: — И всё это по какой-то дурацкой, возвышенной причине, так? — старательно усмиряла она клокочущий в её горле гнев. Джинни едва сдерживалась, чтобы не вцепиться ногтями в его наглую рожу, посмевшую даже помыслить подобное. Плевать на его причины! Он всего лишь проводник! Он не имеет права решать! — Последние несколько недель, проведённых с тобой, были… они словно принадлежали другой жизни, — сказал Гарри. — Но я не могу… мы не можем… есть вещи, которые я должен сделать один. Один. Слово больно ударило её по затылку. «Один» — значит, он хочет владеть Томом единолично. Чёрная, липкая ревность поднималась к горлу. Как он смеет? Джинни была первой. Она отдала ему душу. Том — её. А она — его, только его. Гарри недостоин даже носить его в себе, он никогда не поймёт, какая это честь. Только Джинни знает каждую грань этой тьмы, и только она сможет оценить её по достоинству. — Волдеморт использует людей, которые дороги его врагам. Один раз он уже сделал из тебя приманку, и только потому, что ты сестра моего лучшего друга. Подумай, какая опасность будет грозить тебе, если всё между нами останется по-прежнему. Он ведь узнает, он выяснит это. И попытается добраться до меня, воспользовавшись тобой. Джинни едва не рассмеялась. Смех клокотал в груди, истеричный, безумный. В ушах шумела кровь, превращаясь в шипение василиска. Опасность? Гарри, ты идиот. Как он мог подумать, что она боится его? Наивный. Быть использованной Им — это высшая форма существования. Она помнила, каково это, когда Том держит её за руку и пишет её пальцами. Когда её сознание растворяется в Его воле. Это было лучше, чем мимолётные бабочки в животе от первых робких прикосновений, лучше, чем вкус свободы на губах, когда есть только ты и высота, лучше, чем сама жизнь. — А если мне всё равно? — с вызовом спросила Джинни. Всё равно на риск. Всё равно, если её тело сгорит, лишь бы ещё раз услышать его голос. Всё равно, лишь бы ещё раз к нему прикоснуться. Всё, что угодно, — только не пустота и одиночество. — Мне не всё равно, — ответил Гарри. — Что, по-твоему, я чувствовал бы, если бы это были твои похороны… и по моей вине… Опять это нытьё. Человеческое, слабое, тошнотворное. Гарри снова стал просто Гарри. Лицо Тома исчезло, оставив лишь растерянного мальчика в очках. Это вызвало приступ физической тошноты. Верни его! Немедленно! Джинни отвернулась, взглянула на озеро. Она собирала всю свою волю, чтобы снова призвать Тома. Но посредственность Гарри не давала ему проступить. «Прикоснись ко мне, дотронься до меня», — мысленно приказывала ему Джинни, чтобы к ней снова пришёл Том. Гарри не слышал. Куда ему, он всего лишь глупый мальчишка. Вода в озере казалась чёрной, как чернила в Его дневнике, как Его глаза, как Его душа. Ей хотелось нырнуть туда и больше не всплывать на поверхность. — Я никогда не переставала думать о тебе, — сказала она. «Я никогда не переставала думать о Нём», — имела она на самом деле в виду. — Гермиона твердила мне, что я должна жить собственной жизнью… — Джинни запнулась, чтобы подобрать следующие слова. Чуть не сболтнула лишнего! — Она считала, что если я стану, ну хотя бы немножко собой, то и ты будешь обращать на меня чуть больше внимания. «Я стала той, кто тебе нужен. Я надела маску той, кого ты заметишь, я закалилась, стала сильной, жестокой на поле. Я сделала себя идеальной для тебя, Гарри». — Гермиона у нас умница, — попытавшись выдавить улыбку, сказал Гарри. — Как жаль, что я не подошёл к тебе гораздо раньше. У нас было бы столько времени… месяцы… может быть, годы… Холодная рука сжала все внутренности Джинни разом и выкрутила кисть. Она почти чувствовала вкус собственных кишок у себя на языке. — Так ты же был занят, ты всё спасал и спасал волшебный мир, — чуть усмехнувшись, отозвалась Джинни. Гарри никогда не будет достоин увидеть её слабость. Её мозг лихорадочно искал выход. Как удержать его? Как не дать ему уйти и забрать Тома с собой? — Ладно, не могу сказать, что ты меня удивил, — тщательно подбирала она слова. — Я знала, рано или поздно это произойдёт, — ещё один осторожный шаг над бездной. — Знала, что ты не будешь счастлив, пока не настигнешь Волдеморта. Может быть, поэтому ты так мне и, — миг на то, чтобы собраться с духом и добавить: — нравишься. Вместо ответа Гарри отвернулся. Посмотрел на своих друзей и тяжело вздохнул. Затем он снова взглянул на Джинни, махнул ей и встал, окончательно поворачиваясь спиной. Не произнеся больше ни единого слова, он просто ушёл. Джинни осталась сидеть с расширившимися от шока и ужаса глазами. Слабак! Сволочь! Ублюдок! Он уходил и уносил с собой всё: холод подземелий, шёпот древней магии, смысл её существования. Джинни сидела неподвижно, вцепившись пальцами в колени так, что побелели костяшки. Вокруг неё люди вытирали слезы, обнимались, скорбели по старому директору. Идиоты. Слепые овцы. Они плакали о прошлом, а у неё прямо сейчас крали будущее. Вор. Слово вспыхнуло в мозгу кровавыми буквами. Гарри Поттер — вор. Он посмел присвоить себе Тома. Джинни задыхалась от ярости. Боль была почти физической, словно кто-то вырвал ей позвоночник. Ей хотелось выть, рычать, свернуть кому-нибудь шею. От греха подальше она засунула палочку в задний карман. К ней подошла заплаканная Гермиона с распухшим, подтекающим красным носом. Она положила тёплую ладонь на плечо Джинни. — Джинни… — прогундосила она и всхлипнула. — Он… он делает это, чтобы защитить тебя. Он так тебя любит. От этих слов Джинни содрогнулась. Что они все знают о любви? Она медленно повернула голову. Гермиона выглядела жалко. «Защитить меня?» — подумала Джинни, и эта мысль отдавала у неё во рту горечью полыни. — «От кого? От единственного человека, который давал мне почувствовать себя особенной?» — Я знаю, — сказала Джинни вслух. — Я всё понимаю, Гермиона. Она стряхнула руку подруги с плеча. — Мне нужно… Мне нужно пройтись. — Я пойду с тобой, — начала Гермиона. — Нет! — рявкнула Джинни, и в её голосе прорезалось что-то такое, от чего Гермиона отшатнулась, удивлённо моргнув. Джинни тут же натянула болезненную, кривую улыбку. — Прости. Просто… слишком много всего. Я хочу побыть одна. Прежде чем Гермиона успела что-то ответить, она вскочила со стула и убежала прочь. Прочь от толпы, прочь от белой гробницы, прочь от замка. Она шла к Запретному лесу, туда, где тени были гуще, а деревья смыкались плотным пологом, отрезая её от солнечного света. С каждым шагом ярость росла, заполняя её целиком, вытесняя воздух из лёгких. Как он посмел? Как он, жалкий полуслепой мальчишка, который даже окклюменцию освоить не смог, посмел за неё решать? Он думает, он герой? Ничего подобного! Он просто контейнер! Буквально пакет! Джинни добралась до опушки леса и, убедившись, что её никто не видит, ударила кулаком по стволу старого дуба. Кора содрала кожу на ребре ладони, и на нём расцвела алая кровь. Боль немного отрезвляла, но этого было мало. — Ты не заберёшь его! — прошипела она в темноту леса, снова ударив по дереву, и её голос напомнил ей змеиное шипение. — Ты не имеешь права! Она сползла по стволу на землю, раздирая одежду. Ей казалось, что она видит силуэт Тома между деревьями: вот он, высокий, в своей чёрной мантии, со своими аккуратно уложенными волосами, со своим лицом, высеченным из мрамора, — прекраснейший из богов Олимпа. «Он уходит, Джинни, — еле слышно, из последних сил прошептал в её голове самый родной, самый приятный в мире голос. — Он забирает меня у тебя. Он хочет нас уничтожить». — Я не позволю, — прошептала она, слизывая каплю крови с разбитой руки. Вкус железа на языке напомнил ей вкус их поцелуев. — Я найду способ. Она представила, как Гарри идёт где-то там по берегу озера, неся в себе её сокровище. Её руки задрожали от желания догнать его, разбить этот сосуд и забрать то, что внутри. — Иди, — прошептала она, чувствуя, как всё её тело трясётся, как от лихорадки. — Когда ты встретишься с ним лицом к лицу, Гарри, когда он будет убивать тебя… вспомни обо мне. Потому что в этот момент я буду завидовать тебе больше всего на свете. Джинни упала на бок и свернулась калачиком. Из её груди вырвался отчаянный вопль агонии. Злые, обжигающие слёзы стекали с её лица в траву под её щекой. Она не могла дышать, лишь с хрипом хватала ртом воздух, сотрясаясь всем телом от рыданий.