Спасение. (К части 2)

Ехал на нервах. После встречи на заправке трясло долго. Но, взял себя в руки. Смог. Справился. Просто следил за точкой на экране. И точка внезапно замерла. Кафе — забегаловка в глухомани. Такие места надо проезжать мимо, не глядя, но нет, остановились. Трекинг подсказывает, они сейчас здесь. Заехал на парковку, в тень, под деревья, заглушил двигатель. Ее машина белым пятном стояла недалеко от двери. Никого вокруг – видимо все внутри. Сидел в машине со стаканом кофе в руках, в тени деревьев, наблюдал: в окнах кафе — красный неон «Открыто», на парковке  - пятна световых конусов. Надолго они там? Белый внедорожник стоял на пустой парковке, как маяк в темноте. И тут я снова её увидел. Дверь открылась и она сбежала по ступенькам к своей машине. Всё внутри меня одновременно загорелось и застыло. Валерия. Даже на расстоянии, даже в сумерках я узнал бы эту походку из тысячи. Сердце заколотилось быстрее, как у школьника. Сорок девять лет мне, а я всё так же реагирую на нее, как идиот. Проклятье! Я замер на секунду. Сердце делало то, чего я от него не ждал. Понял  - снова пропал. В один миг вокруг меня потерялась логика и пришло ощущение, которое не отвечает на расчёты. Любовь и ненависть — не две вещи, а один узел. Она сломала мне жизнь и одновременно — сделала её смыслом. Видел её сейчас и понимал: та же самая, и это разрывало на куски. Ненависть и тоска сплелись в груди в тугой, болезненный узел. Она сломала мне жизнь. Разрушила всё. И при этом она даже не знает об этом. Для нее я — никто. А я... я сгорел в этом пламени дотла. Месть — единственное, что держит меня на плаву. Месть и эта больная одержимость, от которой я не могу избавиться. Но боже, как же она красива. Я стиснул руль, пытаясь взять себя в руки. Надо уезжать. Надо прекращать это. Но вместо этого я сидел и смотрел. И вдруг я услышал, как из кафе донесся женский крик — долгий, пронзительный, отчаянный. Увидел, как она рванулась к крыльцу. И потом все понеслось, как в калейдоскопе.  Входные двери распахнулись. Небритый мужик выскочил на крыльцо, и в руке у него был пистолет. А перед ним... перед ним была она. Он схватил её, прижал к себе, приставил ствол к спине. Даже на расстоянии я видел, как она застыла от страха.. Дернул дверь машины, но не успел – слишком далеко. Мужик швырнул ее в машину, захлопнул дверь. Сел за руль и резко рванул на трассу. Что-то оборвалось внутри. Месть, планы, осторожность — всё это вылетело из головы. Осталась только паника, холодная и всепоглощающая. Он увозит ее. Завел машину, рванул за ними. Схватил телефон, открыл трекинг. Точка двигалась – телефон с ней, слава богу – шанс есть. Жива. Пока жива. Надо успеть. Погоня — это не кино, это счёт времени. Машины скользили по ночной дороге, фонари резали пространство, я давил на газ так, что, стрелка тахометра почти легла на красную зону. В голове было только одно: догнать, остановить, вырвать её из чужих рук. Он гнал как безумный, а я за ним. Каждая секунда тянулась мучительной вечностью. Что он с ней делает? Страх сжимал горло, не давая дышать. Я представлял, как этот ублюдок прикасается к ней, и внутри всё переворачивалось от ярости. Двадцать семь лет я ждал, когда смогу все исправить. Знал каждый ее маршрут, каждую привычку. Ненавидел ее. Но сейчас, когда ей грозила реальная опасность... господи, я готов был отдать всё, лишь бы с ней ничего не случилось. Вдруг увидел, что точка резко свернула вправо, ударил по тормозам, машину занесло. Поворот совсем незаметный – чуть не проскочил. Сердце бешено колотилось. В груди нарастало что-то дикое, животное. Если он сделал ей больно... если он... Съехал на проселочную дорогу и метров через 50 увидел машину – тот седан, на котором ее увезли. Нажал на газ. Дальше увидел то, от чего все похолодело. Мир окрасился в красный цвет. Ярость — жгучая, ослепляющая — затопила сознание. Всё исчезло: месть, обида, боль. Осталась только необходимость убить этого мерзавца. Немедленно. Разум уже не успевал – тело действовало на инстинктах. Внедорожник, занесло при торможении. Всё резко: свет фар, запах бензина, ее захлебывающийся крик, чужая рука на её теле. Он уже наклонялся над ней — движение грязное и отвратительное. Голову сорвало – никто не смел ее трогать. Ярость поднялась почти звериная. Выскочил из машины и сбил его с нее одним ударом. Схватил за шиворот, оттащил, ударил еще раз — коротко, жестко, с силой, от которой у самого заныли костяшки. — Откуда ты такой взялся? — выдохнул я сквозь зубы. Не узнал собственный голос — слишком ровный, слишком холодный, хотя внутри бушевало пламя. Годы дисциплины и контроля. На автомате. Но контроль был иллюзорным. Я смотрел на этого мужика — на его искаженное лицо, на руки, которыми он к ней прикасался, — и что-то щелкнуло внутри. Он посмел ее обидеть – он умрет. Без вариантов. Я действовал быстро и точно, как учили когда-то. Конец пришёл резко и без слов — он не поднялся. Никаких подробностей, только механика, холодное приложение силы, хруст позвонков и тишина. Только сейчас я смог выдохнуть – успел. Только тогда я повернулся к ней. Она лежала на земле, майка разорвана, джинсы расстегнуты. Кровь на губах. Синяк на скуле. Глаза закрыты, по щекам текут слезы. Дышала неровно и дрожала всем телом. Я смотрел на неё – женщина, которую я ненавидел и хотел одновременно. Не смог удержаться - ноги сами понесли меня к ней. Я опустился на колени рядом, руки тянулись к ней, хотя я знал, что не должен прикасаться. Пальцы легли на шею — пульс был частый, неровный. Что-то сломалось у меня внутри. Ладонь прошла по шее, ключице, плечу — теплая нежная, гладкая коже, ее дрожь под пальцами. Внутри все скрутилось от сознания, что она реальна, что её можно коснуться, снова. Совсем, как тогда. Двадцать семь лет. Двадцать семь лет я мечтал прикоснуться к ней. И вот — прикасаюсь. При таких обстоятельствах. Это прикосновение было и спасением, и пыткой: пальцы дрожали, внутри меня штормило и рвало всё — и план, и месть, и годы. Голову сносило так, что хотелось схватить ее, обнять, прижать к себе и всё забыть. Но я стиснул зубы. Нельзя. Позволить себе больше — значит потерять контроль. Надо все исправить там, в 86-м. Ее ресницы дрогнули, она с трудом открыла глаза. Смотрела на меня затуманенным взглядом, не узнавая. Как всегда. Для нее я — просто спаситель. Случайный прохожий. Никто. Я резко выпрямился, словно обжегшись. Что я делаю? Веду себя как последний извращенец. Подобрал с земли ее куртку, бросил ей на грудь. Не смотреть. Не смотреть на разорванную майку, на обнаженную кожу. Не думать о том, что могло случиться, если бы я не успел. Надо уезжать. Немедленно. Пока я окончательно не потерял остатки самоконтроля. Я развернулся и быстрым шагом пошел к машине. Каждая клетка тела кричала, чтобы я остался, помог ей, обнял, успокоил. Но я не мог. Если останусь — не сдержусь. Если заговорю с ней — выдам себя. Сел за руль. Завел двигатель. Развернулся. Уехал. А в машине раздирало изнутри — смесь облегчения и глухого ужаса: я мог не успеть, и мысль об этом рвала сердце и мозг. Гнал по ночной трассе на безумной скорости, машину заносило на поворотах, и мне было плевать. Руки тряслись. В ушах звенело. Сердце колотилось так, что больно отдавалось в висках. Она могла погибнуть. Прямо сейчас, на моих глазах. Я едва не вылетел в кювет, не справившись с управлением. Притормозил, съехал на обочину, выключил двигатель. Уронил голову на руль и просто сидел, пытаясь отдышаться, пытаясь унять дрожь. Думал о том, что могло быть — о том, что мог не успеть, что могло случиться, и о том, что если бы не телефон — если бы не точка на экране — то всё могло закончиться иначе. Мысль, что она была в чужих руках, заставляла меня скрежетать зубами— хуже любого шторма. Внутри меня рвало на части - снова она — как магнит - женщина, которую я хочу и ненавижу в одном чувстве, в одном порыве. Но сегодня... сегодня я понял, что готов умереть за нее. И этот ублюдок, который посмел к ней прикоснуться, получил легкую смерть. Слишком легкую. Я провел ладонью по лицу. На пальцах дрожь. Двадцать семь лет ада. А она всё еще не отпускает. Валерия. Имя, которое я шептал в темноте бесчисленное количество раз. Имя, которое жгло изнутри. Я завел двигатель и поехал дальше. В никуда. Потому что возвращаться к ней я не мог, а жить без нее — тоже.