Возвращение в 1986-й (к части 9)

Ослепительная вспышка. Хлопок, разрывающий барабанные перепонки. Мир взорвался белым светом. Я почувствовал, как она отшатнулась — резко, инстинктивно. Рука скользнула с ее талии. Она шагнула в сторону. В пустоту. — Лера! Имя сорвалось с губ раньше, чем я успел подумать. Я отшвырнул прибор в сторону и бросился следом за ней, не раздумывая. Прыгнул в бассейн. Удар о воду. Холодная, обжигающая. Я погрузился, открыл глаза — вода чистая, голубая, сверкающая в приглушенном свете ламп. Увидел ее — барахтается, пытается всплыть, руки колотят воду. Господи, она может утонуть. Несколько мощных гребков — и я рядом. Обхватил ее под грудь, потащил вверх. Она вырывалась, дергалась, пока не поняла, что это я. Мы вынырнули. Она жадно хватала ртом воздух, закашлялась, отплевывалась. Я держал ее на плаву, размашисто греб к краю бассейна. Твою ж мать. Не просчитал, что она отшатнется от меня, как испуганный зверь. Добрались до бортика. Она повисла на нем, вцепившись дрожащими руками в плитку. Я подтянулся, вылез, наклонился и вытащил ее за руку. Мы стояли рядом, тяжело дышали. Вода стекала ручьями с одежды, с волос. Я снял бронежилет — тяжелый, мокрый — и швырнул на пол. — Мы что, уже там? — выдохнул, откашливаясь. Огляделся. Бассейн полон воды. Приглушенный свет. Да, мы там. Сработало, черт подери. Мы в 1986-м. Посмотрел на нее. Лера стояла рядом — мокрая, растрепанная, смотрела на меня с яростью. В глазах читалось непонимание, обида, гнев. И что-то внутри оборвалось. Двадцать семь лет. Двадцать семь лет я мечтал об этом моменте. Мечтал обладать ею снова. Прикоснуться. Почувствовать ее тело под своими руками. Я не думал, просто не соображал. Схватил ее, со всего размаха впечатал в стену. Она ударилась головой о плитку, но я уже не мог остановиться. Впился в ее губы. Грубо. Жестко. Жестоко. Без нежности, без ласки. Только жажда — всепоглощающая, сжигающая изнутри. Я целовал ее так, будто хотел поглотить целиком, растворить в себе, забрать всю без остатка. Она задохнулась, попыталась вдохнуть, но я не позволил. Держал силой. Продолжал целовать, кусать, впиваться губами в ее губы до боли. Нельзя показывать слабость. Нельзя. Если она почувствует, как я схожу с ума от нее — я не выдержу. Рухну. Сломаюсь окончательно. Наконец разжал пальцы, отпустил. Она согнулась пополам, упала на колени, закашлялась. Пыталась отдышаться. Губы припухшие, красные. — Доволен? — процедила сквозь зубы, не глядя на меня. Я молчал. Просто стоял рядом и тяжело дышал, заставляя себя не прикасаться к ней снова.В ушах шум. Не думай о ней. Действуй. План. Придерживайся плана. Уборщица нарисовалась. Но я был готов к таким неожиданностям. Показал ей удостоверение — липовое, конечно, но очень качественное. Полковник КГБ СССР Игнатьев. Она поверила сразу, принесла полотенца, пледы, простыни. Отвела в раздевалку. И теперь сушила нашу одежду в соседней комнате. На полке тихо играло радио. Лера молча сидела на стуле, завернувшись в одеяло. Дрожала — от холода или от злости, я не знал. Смотрела в пол, не поднимая глаз. Я стоял напротив, прислонившись к шкафчикам. Смотрел на нее. Не мог оторваться. Господи, как же она красива. Даже мокрая, растрепанная, злая — она невероятная. Светлые волосы прилипли к лицу, щеки раскраснелись, губы припухшие после моего поцелуя. Внутри все переворачивалось и скручивалось в узел от одного взгляда на нее. Она подняла глаза. Изучала меня — долго, внимательно, чуть прищурившись. Я выдержал взгляд, не отводя. Но чувствовал, что внутри все поднимается. Надо было как то погасить всё это. — Что ты так смотришь на меня, — буркнул хмуро. — Не ожидала? — Не ожидала, — кивнула она. Помолчала. Потом спросила: — Почему ты сказал, что я сломала тебе жизнь? Вопрос повис в воздухе. Я стиснул зубы, отлепился от шкафчиков. Посмотрел на часы. — Сколько сейчас здесь времени? Не ответил на ее вопрос. Не мог. Если начну говорить — не остановлюсь. Выдам себя. И тогда всё. — Мать! — крикнул уборщице, чтобы хоть что-то сказать. — А который теперь час? — Полдесятого. — Ага. Четыре часа до аварии. Времени достаточно. Подошел к столу, налил воды в чашку. Выпил залпом. Горло пересохло. — Когда нас отсюда выкинет? — спросил, не глядя на нее. — Где-то через столько же, плюс-минус час, — ответила она почти спокойно. Она наблюдала за мной настороженно. Как за хищником. И была права. Снова вопрос: — Как ты узнал, что мы будем там именно сегодня? Я рассказал. Про фотографию. Про телефон. Про тиопентал натрия. Видел, как она стиснула зубы, услышав про сыворотку правды. Злость вспыхнула в глазах. Пусть ненавидит. Так проще. Мне проще. — Там дата, — усмехнулась она, разглядывая фотографию телефона. — И ты нас все время преследовал. — Да. Мне нужно было доставить вас сюда в целости и сохранности. И это было трудно, уж поверь мне. Я рассказывал — и видел, как меняется ее лицо. Непонимание сменялось осознанием. Осознание — злостью. Правильно. Злись. Ненавидь. Так лучше. Уборщица принесла сухую одежду. Мы оделись — я отвернулся с трудом, чтобы не смотреть. Иначе сорвусь. Она медлила. Не одевалась. Но я чувствовал ее присутствие каждой клеткой. Слышал ее тихое, слегка прерывистое дыхание за спиной. И умирал от желания. Стоп! Не думай о ней. Остановись. Ты всё испортишь. А потом мы шли по темному городу. Припять — молодая, живая, полная огней. Фонари горели, в окнах свет. Люди на улицах. Обычная жизнь. Господи, как давно это было! Я вел ее к своей квартире. — Ноги все равно мокрые, — буркнула она раздраженно. — Ничего. Ночи теплые. Резко ответил. Не мог позволить себе мягкость. Сочувствие. Если позволю — сорвусь. — А куда мы идем? — Нам нужно переждать пару часов. Вон в том доме. Указал на высотку впереди. — А кто там живет? — Я. Но меня всю ночь дома не будет. Заодно просохнем. Мы поднялись на седьмой этаж. Я достал ключи из щитка — всегда оставлял запасные. Открыл дверь квартиры. — Проходи. Включил свет. Твою ж мать! Моя квартира. Я не был здесь двадцать семь лет. Но все осталось так, как было тогда. Как будто время замерло. — Все, как тогда, — вырвалось у меня против воли. Она она неопределенно посмотрела на меня и прошла в комнату. Сняла кроссовки, носки, развесила на батарее. Я наблюдал за ее движениями — плавными, естественными. Видел, как джинсы облегают бедра, как куртка съезжает с плеча. Внутри все сжималось от напряжения. Жар поднимался волнами. Двадцать семь лет этой чертовой одержимости ею давили на сознание. Не давали нормально дышать. Не о том думаешь. Сосредоточься на деле. На плане. — Я сейчас, — бросил и вышел на кухню. Просто не мог находится сейчас радом с ней. Так близко. Слышать ее дыхание. Чувствовать ее запах. Внутренности скручивало узлом. Налил воды из под крана, выпил. Прислонился лбом к холодильнику, пытаясь остыть. Держись. Еще немного. План. Придерживайся плана. Но план уже трещал по швам. С того момента, как я увидел ее снова. Прикоснулся. Поцеловал. Проклятье! Она – мое проклятье! Я взял тарелку с едой, бутылку воды и вернулся в комнату. К ней. Тянуло о страшной силой. Просто смотреть на нее. Просто она рядом. — А сейчас ты кто? — крикнула она с дивана. Я замер на пороге. Помолчал. Стиснул зубы. Хреновый вопрос. Ответил неопределенно: — Частное охранное предприятие. В Харькове. — Бандит? - она тут же все поняла. Усмешка в голосе. Она издевалась. — Да, — ответил, входя в комнату. Остановился в дверях, посмотрел на нее в упор. — Благодаря тебе. Она выдержала мой взгляд. Не отвела. Сидела на диване, поджав босые ноги. Маленькая, хрупкая, красивая. Моя. Нет. Не моя. Никогда не была. Но смотрел на нее. Не мог отвести взгляд. Она действовала на меня. Она все еще имела надо мной власть. Проклятье! — А чего так смотришь? — не выдержала она. — Ничего. Дернул головой, отвел глаза. Прошел в комнату, поставил тарелку на столик. И вдруг начал говорить. Не планировал. Просто слова полились сами. Про камеры, из которых они исчезли. Про обвинения. Про лейтенанта, написавшего рапорт. Про то, что видел в кабинете — наручники на полу, укус на ее шее, мое помятое состояние. — Он описал все качественно, даже включая укус у тебя на шее. Голос дрогнул. Ненадолго, но дрогнул. Я видел, как она непроизвольно дотронулась до шеи. До того места, где я прикусил ее двадцать семь лет назад. Для нее это было за несколько часов. Кровь прилила к ее щекам. Сердце забилось быстрее — я видел пульс на шее. И что-то внутри взорвалось. Укус. Он все еще там. Временная аномалия. Для меня прошло двадцать семь лет. Для нее — пара часов. Укус свежий. Мой. И не мой одновременно. Того Сергея. Отметина, которую я оставил на ее коже. Моя. Она моя. Тогда была моя. Я продолжал говорить — про суд, про обвинение в измене Родине, про тюрьму. Слова лились сами, но сознание было занято только одним. Укус на ее шее. Мой, но чужой. Она сидела молча, сжав виски пальцами. Шокирована. Потрясена. Я смотрел на нее — и не мог оторваться от этой отметины. Маленькой, красной, на нежной коже. Мой знак. Моя женщина. Шагнул к ней. Не думая. Как под гипнозом. Рука потянулась сама — пальцы отодвинули волосы, коснулись укуса. Легкое прикосновение. Проверить, что он настоящий. Что это не сон. Она вздрогнула. Замерла. Надо остановиться. Я не могу! Я не выдержу! Моя ладонь скользнула ниже — по ключице, по плечу. Кожа теплая, мягкая, живая. Куртка съехала под моими пальцами. Я дышал сбивчиво, тяжело. Все внутри кипело, рвалось наружу. Двадцать семь лет сдерживания — и этот чертов укус разрушил все барьеры. Куда там! Стопкран сорвало. Начисто. Твою ж мать! Провел ладонями вниз. Куртка упала. Руки легли на ее плечи — горячие, жадные. Я дышал как загнанный зверь, не в силах остановиться. Она закрыла глаза. Вся плавилась под моими руками. Поднял ее за плечи. Она подчинилась — встала, прижалась ко мне. Наши тела почти касались. Я слышал ее дыхание — тяжелое, сбивчивое. Притянул ее к себе. Губы коснулись укуса на шее. Она выгнулась, вскрикнула тихо. Кровь застучала в висках. Остановись! Пожалуйста, остановись. Нам нельзя…не сейчас…только не сейчас…Господи, помоги… Я сорвался. Мы одновременно потянулись друг к другу — яростно, жадно, безумно. Я впился в ее губы, будто хотел прожечь их насквозь. Наверстать все двадцать семь лет. Руки рванули ее топ, прижали к себе. Она отвечала с тем же безумием — стаскивала с меня водолазку, царапала спину, целовала, прикусывала. Если бы она хотя бы оттолкнула. Сопротивлялась. Я не знаю. Но она не оттолкнула. Приняла меня. Полностью. Без остатка. Я рванул молнию на ее джинсах, сорвал их вместе с бельем. Она шагнула из одежды, обвила мою шею. Пальцы скользнули к затылку, гладили короткие волосы. Твою ж мать... Расстегнул брюки, рывком уложил ее на диван. Она раскрылась под мной — без стеснения, без страха. Впустила меня целиком. Я навалился на нее, придавил к дивану. Ее руки скользили по моим плечам, спине. Изучали тело — чужое и одновременно до боли знакомое. Вошел резко — глубоко, до конца. Она всхлипнула, вцепилась в мои плечи, обвила ногами. — Моя... только моя... — выдохнул ей в шею, не сбавляя темпа. Правда. Абсолютная правда. Хотел, что бы было правдой. Ярость, боль, любовь до дрожи — все слилось в одно. Я двигался жестко, глубоко, держал ее так, будто боялся, что она исчезнет. Она цеплялась за меня, царапала спину, стонала в мою шею. Мы улетели одновременно. Огненная волна накрыла с головой. Я стонал, вжимаясь в нее до предела, и рухнул всем телом. Я умер. Умер и ожил с ней снова. Все мои планы полетели к чертям.

Она не ушла, не отстранилась. Мы лежали, прижатые друг к другу. Уткнулась носом мне в шею. Я чувствовал ее дыхание. Сердце колотилось в ее грудь. Все рвалось внутри. Не могу. Не смогу поступить с ней так, как задумал. План был простой. Вернуться в 1986-й с ней. Оставить здесь. Изменить все. Сделать так, чтобы мы были вместе. Но теперь... теперь я видел ее взгляд. Чувствовал, как она тянется ко мне. Видел, что она чувствует то же самое. Как такое могло быть? Это сводило меня с ума. Это выжигало изнутри. Не смогу. Не смогу оставить ее здесь. Она пошевелилась, приподнялась на локте, смотрела на меня. — Почему ты так смотришь? — я не выдержал. — Пытаюсь понять — ты все еще меня ненавидишь? За то, что сломала тебе жизнь... Я промолчал. Отвернулся. Брови болезненно дернулись. — Нет, — наконец выдавил с болью в голосе. — Злился, да, и сейчас злюсь, но не на тебя, а на то, что ты такая, что я не устоял. Ни тогда, ни сейчас. Правда. Горькая, болезненная правда. Я не могу перед ней устоять. — Жалеешь о том, что произошло? Я видел, как она замерла, боясь услышать ответ. — Нет... и тогда не жалел. Просто все сложилось как-то... необъяснимо... Она положила голову мне на грудь. Перебирала пальцами волосы на груди, слушала, как бьется сердце. Не уходила. Я смотрел в потолок и понимал — не смогу. Не смогу реализовать план. Не смогу оставить ее здесь, в прошлом, одну. Потому что я люблю ее. До боли. До безумия. До самого конца. И никакие планы, никакая месть не стоят того, чтобы потерять ее снова. Но она будет решать сама. Я дам ей выбирать.