С тебя шесть копеек за квас... (к части 12)

Закончил дела раньше, чем планировал. Заехал в свою квартиру — проверить, все ли в порядке, взять кое-что из вещей. Пустые комнаты встретили привычной тишиной. Я прошелся по ним, убедился, что все на местах, и понял: здесь больше нечего делать. Оставаться не хотелось. Поехал к Лере. Просто поехал. Не раздумывая. Будто это единственное место, куда имело смысл ехать. По пути свернул в магазин. Вчера заметил, что у нее в холодильнике практически пусто. Ходил между стеллажами, размышляя, что она вообще ест. Не знал. И это раздражало — я не знал о ней таких простых вещей. Что она любит на завтрак. Какие продукты покупает. Что готовит, когда остается одна. Взял то, что обычно беру сам: пельмени, полуфабрикаты, овощи. Молоко — никогда не беру, но она пьет чай с молоком, это я запомнил. Хотя бы что-то. Когда подъехал к ее дому, увидел ее машину у подъезда и ее саму рядом. Она только что припарковалась, открывала багажник. Сердце дернулось — резко, неожиданно. Я притормозил рядом, вышел из машины. Она обернулась, и в этот момент все остальное перестало иметь значение. Подошел, обнял, поцеловал — долго, медленно, жадно. Забыл на мгновение, где мы. У подъезда, на виду. Плевать. Отрываясь от нее, я с трудом вернул себе контроль. — Освободился раньше, — выдавил коротко, потому что сказать правду — «я не мог находиться там, когда ты здесь» — было невозможно. Взглянул в ее багажник. Пакеты с продуктами. С тем же логотипом магазина, что и у меня. Что-то внутри потеплело. Мы оба подумали об одном и том же. Об ужине. О быте. О чем-то таком обыденном и невозможном одновременно. Мы поднялись к ней. Я нес пакеты — и свои, и ее. Ощущение было пугающим: будто так было всегда. Будто я всегда приходил сюда, поднимался по этим ступенькам, открывал дверь ее квартиры. Будто у меня есть право быть здесь. Хотя прошло всего пару дней с того момента, как я впервые переступил этот порог. Два дня — и я уже не мог представить, как было до этого. На кухне она переоделась в шорты и топ. Я промолчал, хотя внутри что-то недовольно дернулось. Слишком открыто. Слишком... беззащитно. Каждый раз, когда она так одевалась, я чувствовал иррациональное желание накрыть ее чем-то, спрятать от чужих глаз. Абсурд. Но это ее квартира, ее территория. Не мое дело указывать ей, как одеваться. Хотя я хотел. Господи, как я хотел иметь это право. Она металась от плиты к холодильнику, явно не зная, что готовить. Я сидел на диване, наблюдал за ней — и ловил себя на том, что мог бы смотреть так вечно. Просто смотреть, как она двигается по своей кухне. Как морщит нос, размышляя. Как закусывает губу, когда сомневается. Хозяйка из нее так себе — это я уже понял. И это было... трогательно. Неожиданно трогательно. Она, такая уверенная в Зоне, такая собранная, когда надо, — терялась на собственной кухне. В конце концов не выдержал: — Ну что ты мучаешься? Свари пельменей и все. По-быстрому. Она обернулась. На лице мелькнуло легкое замешательство. Снова чего-то не понял. Но она ничего не сказала, и я не стал настаивать. В дверь позвонили. Я сразу напрягся. Инстинкт — всегда начеку. Она обернулась в сторону прихожей, и я уловил это движение, легкую неуверенность. — Ждешь кого-то? — спросил я, не вставая с дивана. — Д...да, — нетвердо ответила она. — Пашка, наверное. Брат. Я кивнул. Откинулся на спинку дивана, показывая, что меня это не смущает. Хотя внутри все подтянулось в ожидании. Я знал, что это будет непросто. Знал, как Пашка относится ко мне. Но если она хотела видеть брата — пусть видит. Я не имел права мешать. Не имел права на многое. Но был здесь. И не собирался уходить. Она вышла. Я остался на кухне, слушая приглушенные голоса в прихожей. Потом шаги. Паша зашел первым — и застыл в дверном проеме, глядя на меня. Я поднял на него глаза. — Привет, Паша. Он не узнал меня. Восемнадцатилетний парень смотрел на меня с открытой враждебностью, но без узнавания. Странно. Я отчетливо помнил того мальчишку около желтой бочки, который обещал вернуть шесть копеек за квас. Двадцать семь лет назад для меня, а для него — всего пара дней. А он не узнал. Видимо, в его памяти я остался просто парнем, который угостил его квасом. — Лера? — медленно сказал он, не отрывая от меня тяжелого взгляда. — Он что здесь делает? Грубо. Враждебно. Я не пошевелился. Сидел спокойно, наблюдая. И думал: «У него есть право. Он защищает сестру. От меня. От того, кто чуть не убил его и его друзей. Кто заманил их в Зону.» У него было полное право ненавидеть меня. Вопрос был в другом: почему она не ненавидит? Лера вздохнула: — Паш, глупый вопрос, да? Она прошла мимо брата, встала у холодильника. Пашка вошел следом, остановился у стола. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое. Я видел, как он злится. Видел, как Лера пытается сохранять спокойствие. Им надо было поговорить. Без меня. — Пойду в комнату. Вышел. Но недалеко — в гостиную. Сел, прислушиваясь. Не из любопытства. Из необходимости знать, что с ней все в порядке. Голоса на кухне становились громче. Пашка нападал. Лера отбивалась. Я слышал обрывки фраз: «...опасный... следил за нами... чуть не убил...» Каждое слово било точно. Потому что было правдой. «...знаю все, что мне надо о нем знать...» Но она защищала меня. Несмотря ни на что. И я не понимал — почему? За что? Что я сделал, чтобы заслужить это? «...ты ведешь себя неадекватно!..» Я сжал челюсти. Кому-то другому за такие слова в ее адрес я бы уже давно башку оторвал. Но это ее брат. Он любит ее. Волнуется. Пытается защитить — от меня. С ним так нельзя. Надо сдерживаться. Но слушать, как он нападает на нее, я больше не мог. Встал. Вернулся на кухню. Вошел спокойно, будничным тоном произнес: — Лер, вы долго еще? Давай я хоть пельменей сварю, ну есть хочется! Пельмени мне были не нужны. Мне нужно было быть рядом с ней. Не оставлять ее одну под Пашкиным прессингом. Показать — я здесь. Я не уйду. Что бы он ни говорил. Она подняла на меня глаза — и я увидел, что она поняла. В ее взгляде мелькнуло что-то теплое, благодарное. Улыбнулась слегка. Потом подошла и поцеловала меня в губы. Просто так. При брате. Не стесняясь. Не прячась. Я обнял ее за талию, прижал к себе — и внутри что-то сжалось болезненно и сладко одновременно. Она не скрывает. Целует при брате, четко давая понять: я здесь не случайно. Я — ее выбор. Почему? Господи, почему она выбрала меня? Пашка смотрел на нас с неприкрытой враждебностью, но Лера будто не замечала. — Мы в комнате продолжим, все в порядке, — сказала она мне тихо. Я кивнул, с трудом отпуская ее. Потом посмотрел на Пашку: — Тебе варить? Он растерялся. Не ожидал. Лера улыбнулась: — Вари. И побольше — у него обычно волчий аппетит. Паш, пойдем. Они ушли. Я остался на кухне. Достал кастрюлю, налил воды, поставил на плиту. Движения привычные, автоматические. Но мысли были о ней. О том, как она стояла между мной и братом. Как защищала меня — хотя я в защите не нуждался. Как целовала меня при нем, не стесняясь, не прячась. Я не заслуживал этого. Ее доверия. Ее открытости. Ее... чего? Любви? Нет, это слишком. Но что-то было. Что-то, от чего у меня перехватывало дыхание и путались мысли. Пельмени закипели. Я разложил их по тарелкам, поставил на стол. Позвал: — Пельмени сварились! Они вернулись. Лера выглядела спокойнее. Пашка — озадаченным. Мы сели за стол. Я сел рядом с Лерой, Пашка — у окна, на максимальном расстоянии. Молчание. Стук ложек о тарелки. Тиканье часов. Пашка ел быстро, резко, не поднимая глаз. Но я чувствовал его колючие взгляды. Меня это не беспокоило. Я видел хуже. Лера ковыряла ложкой в тарелке. Не ела. Смотрела на пельмени с сомнением. И тут до меня дошло: она их не любит. Вообще. Вот почему было замешательство, когда я предложил их сварить. Я снова чего-то не знал о ней. Элементарного. Что она ест, что любит, что терпеть не может. И от этого незнания становилось тоскливо — как много еще предстоит узнать. Сколько времени нужно, чтобы узнать человека по-настоящему. А сколько у нас этого времени? Я встал, открыл холодильник. Достал стаканчик йогурта, положил перед ней ложку. — Не мучайся, — сказал я и сел обратно. Она замерла. Смотрела на йогурт, потом на меня. Изумленно. Будто я совершил что-то невероятное. А я просто видел, что она купила несколько упаковок йогурта. Просто обратил внимание. Хотел знать все. Хотел, чтобы она не мучилась из-за каких-то проклятых пельменей за моим столом. «За моим столом». Господи, когда я начал думать, что это мой стол? Это ее квартира. Ее жизнь. А я... я просто гость. Временный. Который не имеет права хотеть большего. Но хотел. До дрожи. До потери рассудка. Пашка тоже на мгновение застыл. Его взгляд метнулся от меня к ней. Что-то мелькнуло в глазах — изумление, досада, еще что-то. Но он отвернулся, снова уткнулся в тарелку. Пашка доел первым. Встал, поставил тарелку в мойку: — Спасибо. Ладно, Лер, я пойду. Бросил мне: — Пока. — Бывай, — кивнул я. А потом не удержался. Усмехнулся и добавил: — С тебя шесть копеек за квас. Я видел, как Пашка замер. Резко вскинул голову, уставился на меня. Глаза округлились. В них мелькнуло узнавание. — Лерка... это же... Да чтоб я сдох! Я усмехнулся снова. Смотрел на него прямо. В его глазах было столько эмоций — изумление, недоверие, злость, какое-то детское потрясение. Смешно было смотреть на реакцию восемнадцатилетнего парня, который вдруг понял, что тот капитан, угостивший его квасом в коридоре управления КГБ, и мужик, который спит с его сестрой, — один и тот же человек. Но под этой усмешкой была горечь. Потому что да — я тот самый. Тот, кто угостил его квасом. Тот, кто, как он считал, хотел их убить. И тот, кто теперь... с его сестрой. Лера тоже встала — проводить его. Я остался на кухне. Слышал их приглушенные голоса в прихожей. Когда Пашка вышел из комнаты, я встал. Подошел к двери. Я вернулся на кухню, убрал посуду, вытер стол. Движения привычные, успокаивающие. Автоматические. Потом пошел в гостиную. Сел на диван, откинулся на спинку. Думал о ней. О том, как она целовала меня при брате. Как защищала. Как смотрела на меня — с доверием, которого я не заслуживал. Что она видит во мне? Почему выбрала меня — из всех, кого могла выбрать? Я думал об этом постоянно. Каждый раз, когда смотрел на нее. Каждый раз, когда она улыбалась мне. Каждый раз, когда прикасалась. Почему? Я не верил. До сих пор не верил, что это реально. Что она — реальна. Что все это не исчезнет завтра, когда она проснется и поймет, с кем связалась. Она вернулась через несколько минут. Подошла, улыбнулась: — Ты мне нравишься таким... расслабленным. Расслабленным... Как же... Я был на грани. Внутри все кипело — от страха потерять ее, от непонимания, почему она здесь, от острого, почти болезненного желания, чтобы это никогда не кончалось. — А другим? — И другим тоже, — ответила она, не вдаваясь в подробности. И почему-то... принимала. Все версии. Всего меня. Я притянул ее к себе. Она устроилась у меня на коленях, вытянув ноги на диван. Теплая. Живая. Рядом. Моя. — Как ты узнал, что я хотела йогурт? — вдруг спросила она, заглядывая мне в глаза. — Я не знал, — ответил я честно. — Это было единственное в холодильнике, что не надо было готовить. А пельмени ты не ешь. Сказал только правду. Без лишнего. — Я думала, что ты прочитал мои мысли, — сказала она с улыбкой. — Нет. - блин, это только в романах все так. Но романтическим героем я не был точно. — Жаль. — Не уверен. Если бы я мог читать ее мысли, не уверен, что выдержал бы. Не уверен, что хотел бы знать, о чем она думает, когда смотрит на меня. Не уверен, что готов к разочарованию, которое неизбежно придет. — А что это за прикол про квас? — полюбопытствовала она. — Я его квасом угостил... тогда, в восемьдесят шестом. Он обещал вернуть деньги — шесть копеек. — Серьезно? Ну, это вполне в Пашкином духе — пообещать, и знать при этом, что его выбросит через пару часов. — Да, он удивился, когда мы снова встретились в управлении КГБ . — Надеюсь, Пашке ты «сыворотку правды» не вводил? — спросила она. Я услышал в ее голосе страх. Легкий, но явный. Она боялась ответа. — Нет, — ответил я спокойно. — Горелов показался мне перспективнее в этом плане. Честность. Всегда честность с ней. Никаких иллюзий. Пусть знает, с кем связалась. Пусть видит меня таким, какой я есть. Без прикрас. Может, тогда сама уйдет. И мне не придется отпускать ее. — То есть, если бы Пашка... то ты... — Возможно. Факт. Никаких извинений, никаких оправданий. Я делал то, что считал нужным. И сделал бы снова. — Неужели тебя не останавливало, что они мальчишки совсем? — в ее голосе было недоумение. — Мне нужен был результат. Правда. Жестокая, голая правда. Я не был хорошим человеком. Никогда им не был. — А мне? — вдруг спросила она. Ловушка. Я почувствовал ее сразу. В ее вопросе, в интонации явно был подвох. Ей нужно было признание. Но я не мог. Не мог сказать вслух то, что разрывало меня изнутри. Не мог признаться, что люблю ее до дрожи, до потери рассудка. Что не понимаю, почему она выбрала меня. Что боюсь проснуться и обнаружить, что все это было сном. Не мог сказать. Это делало ее обязанной, а меня слишком уязвимым. — Нет, — ответил я, глядя на нее. — А почему? - она продолжала расставлять капканы. — Ты — девушка. Мой ответ, понятное дело, ее не удовлетворил. Она не для этого все это затеяла. И этот разговор надо было сворачивать. Или продолжать, но уже откровенно. — И что? - она не сдавалась. — Лер, что ты сейчас хочешь от меня? — я пошел ва-банк и спросил я прямо, глядя ей в глаза. Давай, скажи. Скажи, что тебе нужно. Что ты хочешь слышать. Я дам тебе все, что смогу. Но не проси невозможного. Она замолчала. Не ответила. Сама не была готова. Вместо этого положила голову мне на грудь, уходя от прямого разговора. — Просто вспоминаю, какие методы допроса ты применял ко мне. Кабинет. Стол. Ее тело под моим. Воспоминания ударили с неожиданной силой — резкие, яркие, обжигающие. Желание и боль одновременно. Разбитая жизнь. Запретное. То, чему не должно было случиться. То, против чего я не смог устоять. Тогда, в том кабинете, я потерял контроль. Впервые за долгие годы. Она сидела передо мной — слегка испуганная, злая, прекрасная — и я не смог удержаться. Сломался. Взял то, что не имел права брать. И теперь она здесь. В моих руках. По своей воле. Почему? Господи, почему? Это было непостижимо, но... прекрасно. Моя ладонь скользнула по ее шее, по ключице, к плечу и дальше. Я чувствовал, как под пальцами бьется пульс. Живой. Настоящий. А потом я не выдержал. Мне надо было почувствовать ее всю. Обхватил ее крепче, в следующее мгновение подмял под себя — легко, но властно. Неотвратимо. Придавил ее к дивану, колено уперлось сбоку, что бы не выскользнула, ладонями зафиксировал запястья. Без подтекста. Просто острая, жгучая необходимость получить подтверждение: она моя. В моих руках. Здесь. Сейчас. Реальная. Не уйдет. Не исчезнет. Она замерла. Сердце колотилось — я чувствовал его ритм, бешеный, неровный. Смотрела на меня снизу вверх. И даже не пыталась вырваться. Я держал ее под собой, вглядываясь в ее лицо. Проверяя — примет ли она это или попытается ускользнуть. Увидит ли, наконец, кто я на самом деле. Испугается ли. Но она не шевелилась. Просто смотрела в мои глаза — и в ее взгляде не было страха. Было что-то другое. Что-то, от чего внутри все сжималось и переворачивалось - принятие. Она принимала меня. Всего. Таким, какой есть. Я разжал хватку, скользнул ладонью по ее руке, по ключице, задержался на шее. Тепло ее кожи обжигало. Наклонился ниже, коснулся губами ее щеки, потом уголка губ. Мягко, медленно. Совсем не так, как только что прижимал ее к дивану. Мне хотелось быть нежным с ней. Хотелось, чтобы она знала, что я могу быть другим. Не только жестким. Не только властным. Что я могу... любить. Хотя это слово пугало больше, чем что-либо еще в моей жизни. Она вдохнула глубоко, прижалась ко мне сильнее. Ее ладонь легла мне на грудь, и я почувствовал, как под ее прикосновением что-то внутри меня оттаивает. Ломается. Сдается. Перестраивается на другой лад. А потом — неожиданно — она прошептала: — Останься так. Я замер. Мир остановился. Она лежала под моим весом и принимала это. Не боялась. Не сопротивлялась. Просила остаться. Меня штормило. От ее слов. От ее доверия. От того, что она — добровольно, осознанно — выбирала это. Выбирала меня. Я до сих пор не верил. Не понимал. Не мог постичь — почему она здесь. Почему не ушла. Почему смотрит на меня так, будто я... будто я заслуживаю этого взгляда. Но она была здесь. Под моими руками. В моих объятиях. Реальная. Теплая. Моя. Я прижал ее к себе крепче, зарываясь лицом в ее волосы. Вдыхая ее запах. Чувствуя, как бьется ее сердце в такт моему. Оставляя весь мир за пределами этой комнаты. Потому что здесь, сейчас, в этот момент — она выбрала меня. И я не мог отпустить ее. Не хотел. Любил. До дрожи. До потери себя. До того момента, когда уже не важно было ничего, кроме того, что она рядом.