Без нее - никак...

Я рванул в Харьков сразу. В ту же ночь. Сел в машину, завел двигатель и поехал, даже не оглянувшись на московские огни в зеркале заднего вида. Потому что знал: если останусь — не выдержу. Через час, может, два вернусь к ее подъезду. Позвоню в дверь. Скажу что-то, сделаю что-то. Снова начну ломать ей жизнь своим присутствием, своей ревностью, своей неспособностью отпустить. А этого допустить было нельзя. Она сказала «не хочу». Значит — все. Точка. Надо уходить. Сжигать мосты, пока еще хватает силы воли это сделать. Я ехал всю ночь, почти не чувствуя усталости — адреналин и боль держали в тонусе лучше любого кофе. Останавливался только на заправках: залить бензин, взять кофе в бумажном стакарне, который обжигал пальцы. Пил, не чувствуя вкуса. Снова в машину. Дальше. Граница прошла как в тумане. Документы, штамп, равнодушный взгляд пограничника. Я кивнул и поехал дальше, в украинскую ночь. Приехал в Харьков под утро, когда город только начинал просыпаться. Припарковался у своего дома. Ключ в замке повернулся со знакомым щелчком. Квартира встретила холодом и пустотой. Я прошел внутрь, скинул куртку прямо на пол в прихожей, дошел до спальни и рухнул на кровать, не раздеваясь. Провалился в сон — тяжелый, беспокойный, полный обрывков. Она. Ее лицо над моим. Ее руки на моей шее. Ее голос, ласковый утром: «Всё, Серёж, меня нет». А потом другой голос, злой, усталый: «Может, и не хочу». Я проснулся резко, с колотящимся сердцем, когда солнце уже нещадно било в незашторенные окна. Сел на кровати, провел рукой по лицу. Щетина колола ладонь — я не брился с того вечера. Встал. Прошелся по квартире, открывая окна, впуская свежий воздух. Зашел на кухню по привычке, открыл холодильник. Пусто конечно. Только бутылка воды. Зашибись. Достал воду. Закрыл дверцу. Есть не хотелось. Совсем. Желудок был сжат в тугой, болезненный узел, который не разжимался. Я открутил крышку, выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость течет вниз, но не приносит облегчения. Потом подошел к окну и замер, глядя на серые харьковские крыши — и видел ее. Перед глазами. Постоянно. Как она улыбается мне утром, сонная и растрепанная. Как смеется над чем-то своим. Как садится ко мне на колени в той короткой юбке. Как шепчет, вырываясь из моих рук: «Всё, Серёж, меня нет». Меня физически разрывало на части.

В понедельник я попытался вернуться к делам. Принял душ, побрился, надел костюм. Посмотрел на себя в зеркало — лицо осунувшееся, глаза запавшие, но в целом сойдет. Надо держать марку. Заехал в свою контору. Легальный бизнес, прикрытие для всего остального. Мои люди кивнули при виде меня, но я прочитал в их взглядах вопросы. Я редко появлялся здесь в последние месяцы. Поднялся в свой кабинет на втором этаже, сел за стол, заваленный папками. Открыл первую. Уставился в бумаги. Буквы расплывались. Цифры не складывались в осмысленные суммы. Я читал одну строку по три раза и не мог понять смысла. В голове — только она. Я сжал переносицу пальцами, пытаясь сосредоточиться. Насильно заставлял себя думать о делах, о цифрах, о договорах. Не получалось. Я встал резко, так что стул откатился назад. Прошелся по кабинету от окна к двери и обратно. Руки сами потянулись к сигаретам, хотя я бросил курить лет десять назад. Чертыхнулся. Вернулся к столу. Ничего не изменилось. Мысли возвращались к ней, как вода в воронку. Снова и снова. Вечером была встреча в ресторане на Пушкинской. Важные переговоры с людьми из Днепра — поставки, логистика, деньги. Люди, которым нельзя показывать слабость, потому что в нашем мире слабость — это приглашение. Я пришел вовремя. Пожал руки. Сел за стол в отдельном кабинете. Заказал виски, хотя пить не хотелось. Слушал их предложения. Отвечал односложно, когда требовалось. Кивал. Но я был не здесь. Я был в ее квартире, на ее кухне, слышал ее голос: «Ты душишь меня своим контролем». — Сергей Александрович, вы согласны с условиями? — голос партнера вернул меня в реальность. Я посмотрел на него, моргнул. Не помнил, о каких условиях шла речь. — Дайте мне подумать, — сказал я ровно. — Свяжемся на неделе. Они переглянулись. В их взглядах было недоумение и что-то еще — настороженность. Они чувствовали, что что-то не так. Я допил виски одним глотком, встал, снова пожал руки и ушел. Знал, что провалил встречу. Полностью. И мне было все равно. Я приехал к себе. Вошел внутрь. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Опустился на пол. Прямо у двери. Сидел в темноте. Долго. Думал о том, что сделал. Что сказал. Как сорвался. О том, что увидел — Горелов обнимал ее. И ревность ослепила. Полностью. Я не дал ей объяснить. Не выслушал. Просто накинулся с обвинениями. Потому что боялся. Панически боялся, что теряю ее. И в итоге — потерял. Своими руками. Своей ревностью. Своим неумением контролировать эту темноту внутри. Я люблю ее. До безумия. До потери себя. Но любовь не дает права душить. Контролировать. Ломать. А я ломал. Я видел это. Чувствовал. Но не мог остановиться. И вот — она сломалась. Сказала, что не хочет. Не может. Я сидел в темноте и понимал: надо отпустить. Ради нее. Ради ее счастья. Она заслуживает лучшего. Кого-то, кто не будет душить ее ревностью. Кто не будет контролировать каждый шаг. Кто даст ей дышать. Эта мысль была невыносима. Физически невыносима. Но правильна. Я должен отпустить. Хотя знал — не смогу. Не выживу без нее. Двадцать семь лет я любил ее. Двадцать семь лет ждал. Планировал. Мечтал. А когда она стала моей — все разрушил. Своими руками. Я закрыл глаза. Откинул голову на дверь. «Может, и не хочу». Эти слова будут звучать в голове вечно. До конца дней. Я потерял ее. И не знал, как жить дальше.

Вторник. Среда. Четверг. Дни превратились в размытое пятно. Я пытался работать, но руки делали что-то на автомате, а голова была в Москве. Встречался с людьми. Решал текущие вопросы — кому-то надо было дать добро на сделку, кого-то прижать за невыполненные обязательства. Я говорил нужные слова, принимал решения. Держался. Из последних сил. Перед ними был таким, каким должен был быть — спокойным, жестким, собранным. Сергей Костенко, которого знали и побаивались. Внутри разваливался на куски. Еда не лезла. Я покупал что-то готовое в супермаркете, приносил домой, ставил в холодильник. Через день выбрасывал нетронутым. Пил кофе литрами — горький, обжигающий, который хотя бы давал иллюзию бодрости. Спал урывками. Ложился за полночь, проваливался на пару часов в беспокойный сон, полный ее лица, ее голоса. Просыпался в холодном поту, хватал телефон — ее номер на экране, палец завис над кнопкой вызова. Но я не звонил. Проверял трекер ее мобильного - она была в Москве. Дом- работа. Работа - дом. Бросал телефон обратно на тумбочку и смотрел в потолок до рассвета. Физически меня скручивало. Будто кто-то взял все внутренности и завязал узлом. В груди — тяжесть, постоянная, давящая. Дышать было сложно, будто воздуха не хватало. Я пытался отвлечься. Работой. Спортзалом — ходил, колотил грушу до изнеможения, пока руки не отказывались держать. Принимал душ, ледяной, чтобы хоть как-то привести тело в чувство. Не работало. Ничего, бл..., не работало. Потому что без нее я не мог. Совсем.

Пятница. Вечер. Очередная встреча, на этот раз в офисе одного из партнеров. Обсуждали расширение бизнеса, новые направления. Цифры, проценты, риски. Я сидел во главе стола, слушал доклады, смотрел в презентацию на экране. Делал вид, что вникаю. А сам слышал ее смех. Видел, как она закусывает губу, когда сосредоточена. Чувствовал запах ее духов. — ...Сергей Александрович, как вы на это смотрите? Я очнулся, посмотрел на говорящего. Молодой парень, амбициозный, из новых. — Положительно, — сказал я, не имея ни малейшего понятия, о чем речь. Парень кивнул удовлетворенно. Остальные переглянулись. Я видел вопросы в их глазах, но никто не посмел озвучить. Огромные такие вопросы. Встреча закончилась. Я пожал руки, вышел на улицу. Октябрьский харьковский вечер был прохладным, ветер задувал под куртку. Я дошел до машины, сел за руль. И просто сидел. Долго. Смотрел, как редкие прохожие спешат мимо, кутаясь в пальто. Чувствовал: еще немного — и сорвусь окончательно. Покажу слабость. А этого нельзя. В моем мире слабых съедают. Я завел машину, поехал домой. Припарковался во дворе, поднялся в квартиру. Разделся механически — куртка на вешалку, ботинки у двери, рубашка и брюки складываю на стул. Лег в кровать. Закрыл глаза. Перед глазами — она. Всегда она. Как улыбается. Как злится. Как говорит: «Может, и не хочу». Я открыл глаза, посмотрел на светящийся циферблат часов на тумбочке. Два ночи. Лежал. Смотрел в потолок, на котором играли тени от фонаря за окном. И вдруг понял — отчетливо, ясно, как удар: Я не могу. Совсем не могу. Ни есть. Ни спать. Ни дышать нормально. Ни жить. Неделя прошла. Всего, твою мать, неделя. А я уже еле держусь. Разваливаюсь на куски. Что будет через месяц? Через год? Я не выдержу. Просто не выживу. Она сказала «не хочу». Сказала, что я душу ее своим контролем, своей ревностью. И это правда. Я знал это. Но правда не делала жизнь без нее возможной. Потому что без нее я не человек. Я — пустая оболочка. Функция. Машина, выполняющая действия. Я резко сел на кровати, будто меня подбросило. Не могу больше. Не могу так. Надо ехать. К ней. Сейчас же. Я не знал, что скажу. Не знал, примет ли она меня или пошлет к черту. Не знал вообще ничего. Но знал одно: еще один день без нее — и я окончательно сломаюсь. Я вскочил с кровати, включил свет. Оделся быстро — джинсы, свитер, куртка. Схватил документы со стола, сунул в карман. Ключи. Телефон. Портмоне. Вышел из квартиры, не оглядываясь. Сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сел в машину, завел двигатель с первого раза, будто машина тоже ждала этого момента. Выехал со двора. На улицах пусто, город спит. Я поехал к трассе. К Москве. К ней.