От тебя пахнет другим мужиком... (к части 18)

Из-за ее провокации с моей рубашкой она не успела позавтракать, и мы почти опоздали. Я вез ее на работу быстро, лавируя между машинами в утреннем потоке. Она молчала, я тоже — только звук двигателя и шорох шин по асфальту нарушали тишину в салоне. Высадил у входа в бизнес-центр. Она быстро прижалась своими губами к моим губам, выскочила из машины, бросив короткое «спасибо», и побежала к дверям, придерживая сумку на плече. Я смотрел ей вслед, потом поехал дальше. Но через квартал остановился у тротуара. Сидел, барабаня пальцами по рулю, и думал. Она не позавтракала. Совсем. А значит, не будет есть до обеда — в лучшем случае снова какой-нибудь йогурт. Я развернулся и поехал искать кофейню. Нашел через пять минут — модную, с хорошими отзывами и дорогим интерьером. Зашел внутрь, думал, что взять. Кофе она не пьет — я это запомнил еще с первых дней. Чай, зеленый, с молоком - латте. Сладкое не ест, предпочитает бутерброды — тоже заметил. Заказал зеленый чай латте, несколько сэндвичей и круассаны. Все упаковали в фирменный пакет с логотипом кофейни, налили чай в термостакан. Я заплатил, вернулся к машине и поехал обратно к ее офису. Припарковался неподалеку от входа. Достал телефон, нашел ее номер в контактах. Пальцы зависли над экраном, и я вдруг осознал: я никогда ей не звонил. Ни разу за все время. Почему? Не знал точно. Просто так сложилось. Или, может быть, я боялся — звонок казался чем-то... большим, более интимным, что-то вроде признания. Я нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху. Длинные гудки отсчитывали секунды. Я почти решил, что она не возьмет трубку, когда услышал: — Слушаю. Голос ровный, деловой, но я уловил удивление — легкое, почти незаметное, но оно было. — Можешь спуститься на пару минут? — спросил я, стараясь звучать обыденно. — Могу, — выдохнула она после короткой паузы. Я ждал еще секунду, потом коротко бросил: — Жду. Отключился. Вышел из машины, зашел в холл бизнес-центра, держа пакет в руках. Через минуту лифт открылся, и она вышла — быстрым шагом, почти бегом, каблуки звонко стучали по мраморному полу. Подошла, остановилась передо мной с удивленным взглядом. Я просто протянул ей пакет и термостакан: — Завтрак. — Серёжа… — выдохнула она, уставившись на меня так, будто я сделал что-то невероятное. Я видел изумление на ее лице. Она шагнула ближе и коснулась губами моих губ — короткий, мягкий, благодарный поцелуй. Я смотрел в ее глаза, и на мгновение что-то во мне оттаяло — тепло разлилось в груди, непривычное и пугающее одновременно. Но я быстро вернул контроль, не дав этому чувству проявиться слишком явно. — В пять заеду, — коротко сказал. — Спасибо, — она прижала пакет к груди и пошла к лифту, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, пока двери лифта не закрылись. Потом вышел, сел в машину и уехал. И весь день то и дело возвращался мыслями к этому моменту — к ее удивлению, к этому короткому поцелуею, к теплу в ее глазах. И от этого у меня в животе тоже разливалось что-то теплое.

Вечером я приехал за ней, стоял у машины, ожидая. Она спустилась по ступенькам, направляясь ко мне через парковку. Я обнял ее, прижал к себе — и сразу почувствовал. Запах. Чужой. Мужской одеколон, резкий и навязчивый, въевшийся в ткань ее одежды, в ее волосы. Что-то внутри меня мгновенно напряглось — темное, злое, первобытное. Я чуть отстранился, глядя на нее: — От тебя пахнет другим мужиком. Голос прозвучал напряженно, хотя я старался сдерживаться. Но внутри уже кипело. — Сереж, от меня просто пахнет одеколоном и все, — устало пояснила она, будто это была мелочь, недостойная внимания. Я нахмурился. Объяснение не помогло — совсем не помогло. Потому что было совсем идиотским. Или она держит меня за идиота? — Лер, если бы ты пользовалась мужским парфюмом, я бы понял, наверное, — выдавил я, чувствуя, как злость прорывается в голос. — Но как близко надо быть к человеку, чтобы запах так пропитал одежду? Это была правда. Так не пахнут просто от близости в одном помещении — это запах физического контакта, объятий, близости. — У тебя просто слишком развито обоняние, — хмыкнула она, явно уходя от прямого ответа. Зачем врет? Провокация. Снова провокация вместо объяснения. — Ты не ответила, — резко оборвал я. Мне надоело слушать эти нелепые отговорки. — Ну, какого ответа ты от меня ждешь? Что я с ним обнималась-целовалась? Удар. Прямой и болезненный, как нож между ребер. Я заводился от ее слов с каждой секундой. Чувствовал, как сжимаются кулаки сами собой. Она видела мою реакцию — видела и продолжала, специально дразня, проверяя, где моя граница. А граница была совсем близко. Опасный момент. Я был на самом краю. — Сережа, ну что, ты поверил что ли? — вдруг засмеялась она. — Ну пошутила я! Пошутила! Просто сидела рядом с нашим системщиком, пока он искал для меня информацию. Парень одеколоном пользоваться не умеет, я чуть не задохнулась. Пошутила она! У меня чуть сердце не разорвалась, а ей весело. Твою ж мать! Ее объяснение прозвучало разумно и логично. Но ярость не ушла, ревность не утихла — потому что она смеялась, шутила над этим, дразнила меня, и это задевало невыносимо сильно. — Обнимаюсь и целуюсь я только с тобой. Она прижалась губами к моим губам. Я ответил на поцелуй, обнял ее, провел рукой по спине, но напряжение не исчезло. Я сжал пальцы на ее талии. — Приеду домой, сниму одежду, приму душ, и от запаха чужого мужика не останется следа. Расслабься, — насмешливо бросила она. «Чужого мужика». Она снова и снова повторяла эти слова, будто специально растравляла рану. Я не расслабился — наоборот, бешенство нарастало внутри с каждой произнесенной ею фразой. Плечи каменели, челюсть дернулась, но я заставил себя промолчать, из последних сил сдерживая то, что рвалось наружу. — Поехали, — сказал спокойно, почти холодно. Сел за руль и завел двигатель. Она села рядом, и я чувствовал ее взгляд — настороженный, изучающий, но не смотрел в ответ, боясь, что не сдержусь, если встречусь с ней глазами.

Вечер прошел на удивление мирно. Я не стал выносить ей мозг по поводу запаха, не начинал скандал — разговаривал, отвечал на вопросы коротко и немногословно, как всегда. Но что-то было не так, и я знал это. Она тоже чувствовала — я видел по ее взглядам, по тому, как она изучала меня краем глаза. Напряжение никуда не ушло. Я просто загнал его глубоко внутрь и контролировал из последних сил. Снова она лежала у меня на коленях, и я перебирал ее волосы, наблюдая, как она думает о чем-то своем — о своих проблемах, о чем-то важном. Опять не обо мне. И это тихо, но постоянно резало изнутри. — О чем ты думаешь? — вдруг спросила она, подняв голову. Неожиданно. Я не ответил сразу, раздумывая, говорить или нет. Потом все-таки сказал: — О том, что у тебя слишком откровенная одежда. Правда. Я действительно думал об этом — постоянно, навязчиво думал. Потому что ее одежда сводила меня с ума. Она дернула бровью, перевернулась на спину и посмотрела на меня снизу вверх с легкой усмешкой: — Получается, все это время ты сидишь и думаешь о моих голых ногах? — И о них тоже, — моя ладонь легла на ее обнаженный живот между топом и шортами. Я провел по коже и пальцем задел сережку в пупке. Она вздрогнула, и я почувствовал это вздрагивание всем телом. — Знаешь, твой пирсинг свёл меня с ума ещё тогда, когда я впервые тебя увидел, на улице, с братом. Это была чистая правда. Тогда, в восемьдесят шестом, она стояла в коротком кружевном топе, и этот пирсинг в пупке выглядел вызывающе, ярко, запретно — и я не мог оторвать взгляд. Я снова коснулся металла — медленно, дразняще, наблюдая за ее реакцией. Она замерла, затаив дыхание, и я чувствовал, как мой собственный живот напрягается в ответ, как желание поднимается темной волной. — Тебе не больно? — спросил я, водя пальцем по золотому ободку. — Нет, — ее голос сорвался, стал низким и хриплым. Я снова медленно коснулся сережки, проверяя, насколько глубоко это простое движение может ее довести. — Серёж… — выдохнула она, и в этом звуке не было ничего конкретного — просто признание того, что она в моих руках. Я не ответил словами. Только наклонился, поймал ее губы и прижал крепко, почти жестко. В этом поцелуе было все мое сдержанное за вечер бешенство — та самая ревность, которую я пытался утопить с самого момента, как почувствовал чужой запах на ее коже. Запах мужского одеколона. Ее смех. Ее провокации. Все это кипело внутри меня, требуя выхода. Я накрыл ее своим весом, и она не сопротивлялась — только откликнулась, подалась навстречу. Мои движения были резкими, голодными, я слишком долго терпел и больше не может сдерживаться. Но даже в этой спешке я все равно улавливал мелочи: как дрожат мои пальцы на ее коже, как сбивается дыхание у самой ее шеи, как я задерживаю взгляд на мгновение, прежде чем сорваться дальше. С кем я сейчас? С ней? Или с этой собственной ревностью, что сжигает меня изнутри? С кем воюю — с ней или с самим собой? Не знал. Совсем не знал. Мои губы нашли ее губы, поцелуй был резким и требовательным. Она прикусила мою нижнюю губу, и я глухо выдохнул — жар пронзил меня, острый и жгучий, заставляя забыть обо всем остальном. Дыхание сбивалось. Руки скользили все ниже, и я чувствовал, как дрожат мои пальцы, когда касаюсь ее бедра. Плечи напряглись до предела. Ревнивая ярость. Сжигающая меня изнутри, не оставляющая ничего, кроме этой первобытной потребности доказать — она моя. А потом не осталось мыслей вообще. Только кожа, дыхание, толчки. Она обвила меня ногами, будто боялась потерять этот контакт, и с каждой секундой мы все больше растворялись друг в друге. Кожа к коже. Дыхание в дыхание. Моя сила и ее отдача, синхронизация до самого предела. Кульминация пришла стремительно, накрыв нас обоих одновременно. Я крепче прижал ее, будто мы падали вместе куда-то, в бездну, и не было ничего, кроме этого падения. Когда все закончилось, мы лежали рядом, тяжело дыша. Моя рука все еще лежала на ее животе — контролируя. — Ну что, успокоил свою ревность? Полегчало? — хрипло усмехнулась она, повернув голову ко мне. Я молчал, но уголок моих губ едва заметно дернулся. Она все понимала. Но нет. Не успокоил. Совсем не успокоил. Ревность никуда не делась — я просто заглушил ее на время, вот и все. Просто снова доказал себе - она моя, она рядом. Но... этого хватало не надолго. — Допрос без слов получился убедительный, — не унималась она, явно наслаждаясь моим молчанием. — Прямо методички КГБ: воздействие на объект физическим путём. Губы снова дернулись — едва заметно. Она напомнила про 86-й. Кабинет, стол, допрос. Внутри снова вспыхнул тот самый темный огонь, который она так старательно разжигала. — Что? — прищурилась она, поймав мой взгляд. — Думаешь, я всё ещё пахну чужим одеколоном? Не уймется. Я не понимал, чего она добивается, обостряя мою вечную ревность, словно играя с огнем. Смотрел на нее молча, не отвечая, и думал: зачем она это делает? Зачем постоянно дразнит, проверяет, провоцирует? Что она хочет увидеть — как я окончательно сорвусь и потеряю последний контроль? Или это какая-то игра, правил которой я не понимаю? Любит ли она меня на самом деле? Или просто использует мою ревность, мою одержимость, наслаждаясь властью, которую это ей дает? Не знал. И это незнание сводило меня с ума сильнее, чем что-либо еще — сильнее ревности, сильнее страха потерять ее, сильнее всего остального.