И мир перестал существовать (к части 22)

Я вел машину по пустым улицам Припяти, чувствуя, как напряжение сжимает затылок. Лера сидела рядом, смотрела в окно — молча, задумчиво, будто пыталась что-то разглядеть в мертвом городе. Я не знал, что сказать. Не знал, как успокоить ее, когда сам не понимал, что, черт возьми, происходит. Все пошло не так. Совсем не так. Я сжал руль сильнее. Все полетело к чертям с первой же минуты. Я покосился на нее. Она сидела, обняв себя руками, и я видел, как дрожат ее плечи. Хотел протянуть руку, коснуться, сказать что-нибудь успокаивающее. Но что я мог сказать? Что все будет хорошо? Это была бы ложь. И мы оба это знали. Внутри меня что-то сжималось каждый раз, когда я смотрел на нее. Это чувство появилось не сегодня. Не вчера. Может, оно всегда было — тихое, неназойливое, где-то на периферии сознания. Но сейчас, здесь, в этом проклятом городе, где реальность расползалась по швам, я чувствовал его острее, чем когда-либо. Страх. Не за себя. За нее. Я не мог позволить ей погибнуть. Не мог позволить ей пострадать. Даже мысль об этом вызывала такую ярость, что хотелось что-то разбить, кого-то ударить, просто чтобы сбросить напряжение. Но я держал себя в руках. Потому что сейчас это было важнее всего. Сохранять спокойствие. Контроль. Иначе мы все погибнем. — Мы найдем его, — сказал я негромко, не отрывая взгляда от дороги. — Найдем Пашу. Лера не ответила. Только сглотнула, и я видел, как дрогнули ее губы. Господи, как же я хотел остановить машину, притянуть ее к себе, сказать, что все будет хорошо. Обнять так крепко, чтобы она почувствовала — я здесь, я рядом, и не позволю ничему случиться с ней. Но я просто продолжал вести машину. Потому что сейчас главное — Паша. А потом... Потом мы разберемся со всем остальным. Припять была тихой. Слишком тихой. Я не любил эту тишину. Она была неправильной, мертвой, как будто город притаился в ожидании чего-то. Или кого-то. Лера смотрела в окно, и я чувствовал ее напряжение. Оно передавалось мне, пробиралось под кожу, заставляло нервы гудеть как натянутые провода. Я видел боковым зрением, как Лера обхватила себя руками. Как она вздрогнула, когда мимо промелькнула тень — может, птица, может, просто игра света. Инстинктивно я потянулся к ней, положил руку на ее колено. Легко, без нажима. Просто чтобы она почувствовала — я здесь. Она дернулась от неожиданности, посмотрела на меня. Глаза широкие, испуганные. И такие... беззащитные. Черт. Я убрал руку, снова схватился за руль. — Все будет хорошо, — сказал я. Голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал. Она кивнула, но я видел — не верила. Я и сам не верил. *** Собака появилась из ниоткуда. Одна секунда — пустая дорога. Следующая — она стоит прямо перед машиной в свете фар. — Твою мать! — вырвалось у меня. Я рванул руль вправо, инстинктивно, не думая. Машину бросило, резина взвизгнула, Лера охнула и едва не ударилась лбом о панель. Я дернулся к ней, схватил за плечо, удерживая. — Ты цела? — выдохнул я, разворачиваясь к ней всем телом. Но она не смотрела на меня. Она смотрела вперед, на дорогу. Я обернулся. Собака стояла метрах в пяти. Огромная, мерзкая, с торчащей из бока арматурой. Шерсть клочьями, глаза как черные провалы. Она смотрела на нас. Не двигалась. Просто смотрела. Что-то холодное пробежало по позвоночнику. — Мы с Пашкой уже видели ее раньше, — прошептала Лера, хватая меня за руку. Ее пальцы были ледяными. Я сжал ее ладонь в своей — крепко, согревая. — Сиди в машине, — приказал я, но уже знал, что она не послушает. Лера никогда не слушалась. И тут я увидел движение в окнах соседнего здания. Тени. Быстрые, почти неуловимые. Люди? — Кто это? — выдохнула Лера, и в ее голосе прозвучала такая надежда, что у меня сжалось сердце. — Пашка? Нет. Нет, черт возьми, не надо! Но было поздно. Она распахнула дверь и выскочила из машины прежде, чем я успел ее остановить. — Стой! — рявкнул я, выскакивая следом. — Ты куда?! Но она уже бежала к подъезду. Стремительно, не оглядываясь, не слушая меня. Я рванул за ней, проклиная все на свете. Проклиная Зону. Проклиная Киняева. Проклиная себя за то, что позволил ей оказаться здесь. Мое сердце билось так бешено, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Потому что если с ней что-то случится... Если с ней что-то случится, я не переживу этого. Из подъезда как ошпаренная, выскочила рыжеволосая девушка, едва не сбив Леру с ног – я помнил ее – Анастасия Мадышева. Они столкнулись, и она повисла на ее шее, обнимая так крепко, будто боялась отпустить. Я остановился рядом, пытаясь отдышаться, и следил за Лерой. За каждым ее движением. За тем, как она гладила Настю по спине, успокаивая, хотя сама была на грани. Из подъезда вышли остальные — Горелов, Петрищев, Антонова. Живые. Целые. Слава Богу. Но радость была короткой. Потому что когда мы начали выяснять, что произошло, все полетело к чертям. Настя, Леша, Гоша и Аня смотрели на нас, как на сумасшедших. Они ничего не помнили. Ни про Игоря, ни про первую поездку, ни про перемещение. Ничего. Как будто этого не было. А мы с Лерой помнили. Каждую чертову деталь. — Я ничего не понимаю, — Лера отступила от ребят на шаг, и я видел панику в ее глазах. — Несколько недель назад мы поехали в Чернобыль за подкастером – Игорем Матвеевым, укравшим деньги из сейфа в квартире родителей. По пути меня чуть не изнасиловали, потом нас всех чуть не убили, потому что Аня угнала мою машину, и мы нарвались на каких-то отморозков. Потом мы переместились в 1986 год с помощью прибора для перемещений во времени, а Аня уже там побывала за день до нас и спасла сестру от собаки… — Лера, — Мадышева была потрясена, и это было искренне, я видел. — Что за бред ты несешь? Какое перемещение во времени? Мы ездили в Припять просто посмотреть на город, на станцию. Это была Пашкина идея – смотаться туда на выходные. Посмотреть на Чернобыль. Мы залезли в старое здание КГБ и нас там кто-то запер. Мы там всю ночь просидели. Но под утро ты приехала вот с ним, - она кивнула на меня, - И вы нас открыли. А потом мы поехали домой. Я слушал, как Настя рассказывает совсем другую историю. Историю, в которой не было Игоря. Не было перемещения. Не было ничего из того, что мы с Лерой помнили. И я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Это был какой то бред. Я сам придумал этот план, я отшлифовывал его несколько лет. Я знал и контролировал его до мельчайших подробностей. Я загнал их всех в Припять. И теперь… — Они не помнят ничего, — сказал я вслух, озвучивая очевидное. Я стоял у машины, наблюдая за всей этой сценой, и пытался понять, что, черт возьми, происходит. — Да как так-то? — воскликнула Лера, глядя на меня. — Почему ты помнишь? Я помню? А они нет? — Я не знаю, — я пожал плечами. Что еще я мог сказать? Я действительно не знал. Нихрена не знал. Но я видел, как она смотрит на меня — с надеждой, с отчаянием, ожидая, что я дам ей ответ. Что я все объясню. А я не мог. Потому что сам ничего не понимал. — Почему ты всегда такой спокойный? — почти прокричала она, и в ее голосе звучала истерика. — Тут черте что происходит, реальность рушится, а ты только плечами пожимаешь? Я не ответил. Потому что если бы я сказал правду — что я совсем не спокоен, что внутри меня все горит, что я готов разнести к чертям весь мир, лишь бы она была в безопасности — она бы испугалась. Не Зоны. Не Киняева. Меня. Поэтому я молчал. И просто подошел к ней, провел рукой по ее спине. Медленно, успокаивающе. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Мы во всем разберемся, — сказал я тихо. — Но сейчас главное — найти Пашу. Она кивнула, и я почувствовал, как немного расслабились ее плечи. Хорошо. Мне нужно было, чтобы она держалась. Потому что если она сломается, я не смогу ее защитить. А это было сейчас важнее всего. *** Навигатор сам проложил маршрут. Бассейн. Я смотрел на экран и чувствовал, как холод ползет по спине. Это была ловушка. Я знал это. Чувствовал каждой клеткой. Но выбора не было. Потому что там был Паша. И если мы не поедем, он умрет. Я посмотрел на Леру. Она сидела рядом, сжав руки в кулаки, и смотрела в окно. Я видел, как дрожат ее губы. Как она пытается сдержаться, не расплакаться. И во мне что-то оборвалось. Я протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Просто держал. Не говорил ничего. Потому что слова не имели значения. Она дернулась, посмотрела на меня — удивленно, растерянно. Потом сжала мои пальцы в ответ. Крепко. Отчаянно. Я старался сосредоточиться на дороге, но мысли разбегались. Почему навигатор сам проложил маршрут? Почему именно к бассейну? Кто это сделал? Киняев? Конечно, Киняев. Кто еще? Я сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. Этот ублюдок. Он все время был на шаг впереди. Словно играл с нами, расставлял фигуры на доске, а мы послушно двигались по его правилам. Но не в этот раз. В этот раз я прикончу его. Мы подъехали к бассейну, и я сразу увидел, что что-то не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Я остановил машину на обочине и выключил двигатель. Тишина была оглушительной. Я сжал челюсти. Я вышел из машины, достал бинокль и посмотрел на здание. Окна пустые, мертвые. Но в одном из них я увидел силуэт. Я узнал его сразу. Манера стоять, держаться — именно тот мужик, которого я видел с ней в холле бизнес-центра. — Это Киняев, — подтвердила Лера рядом, и я услышал облегчение в ее голосе. — Значит, Пашка тоже там. Я кивнул, отложил бинокль и достал пистолет. Привычное движение. Проверка обоймы. Щелчок затвора. Все как обычно. Я повернулся к ней. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я видел страх в них. Но и решимость тоже. — Ты остаешься здесь, — сказал я. Жестко. Непреклонно. — С остальными. Но Лера уже смотрела на меня тем взглядом, который я знал слишком хорошо. Она пойдет со мной. Что бы я ни сказал. — Сережа, пожалуйста! — она схватила меня за руку. — Я не могу тут остаться, там Пашка. И ты... «И ты...» Эти два слова ударили сильнее, чем пуля.  Она боялась не только за брата. Она боялась за меня. — Лера, какой от тебя там толк? — я нахмурился, стараясь говорить резко, чтобы скрыть то, что творилось у меня внутри. — Ты даже стрелять не умеешь. Это была правда. И она знала это. Но она все равно посмотрела на меня упрямо и сказала: — Я пойду с тобой. Я усмехнулся. — Почему я не удивлен? — буркнул я. Потому что это была Лера. Упрямая. Безрассудная. Готовая броситься в огонь за тех, кого любит. И я... я не мог ее оставить здесь. Потому что если она останется, люди Киняева доберутся до нее раньше, чем я успею ее защитить. — Ладно, — сказал я. — Идем все. Девочки — позади и не высовываясь. Я посмотрел на нее — последний раз, перед тем как войти в это здание. Перед тем как все изменится. И подумал: если я не выйду отсюда живым, пусть хотя бы она выживет. Пусть хотя бы она. Мы вошли в здание. Я шел впереди, с пистолетом наготове. Каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах. Я слышал дыхание Леры позади — частое, прерывистое. Хотел обернуться. Посмотреть на нее. Убедиться, что она цела. Но не мог. Потому что если я отвлекусь хоть на секунду, мы все умрем. Мы дошли до входа в помещение бассейна, и я увидел Пашу. Он сидел, привязанный к креслу, на дне пустого бассейна. Рядом стояла стойка с капельницей. Что этот ублюдок с ним сделал? — Сергей! — услышал я его голос. Задыхающийся, но живой. Я медленно опустил пистолет. И тут все пошло не так. Киняев вышел из одной из старых раздевалок. - Костенко? Я впечатлён, иначе не скажешь. Я снова успел подумать, откуда он мог меня знать, но руки уже автоматически делали свою работу. Я вскинул пистолет и прицелился. Он взмахнул рукой и мой пистолет вдруг развалился на куски и они с грохотом и лязгом обвалились на пол. Я не мог поверить своим глазам. Что это? Выскочил Горелов, на ходу стреляя, но я видел, как пули пролетали сквозь Киняева, рикошетили об стену, выбивая куски плитки. Киняев вскинул руку и я увидел, как, внезапно, тело Горелова рванулось назад, словно невидимая рука ударила в грудь. Он отлетел, руки взметнулись вверх, пистолет выпал из пальцев и с грохотом ударился об пол. Он упал вниз, на дно бассейна  - глухой удар тела о бетон. И замер без движения, раскинув руки. -  Лёша!  - Это кричала Лера. Этот звук вывел меня из оцепенения. Я выхватил второй пистолет и выстрелил в Киняева. Но пули пролетали сквозь него. А потом он вдруг растворился в воздухе. Совсем как Пашка, тогда, в машине Леры. - Какого?.. – вырвалось у меня. Что он такое? Этот Киняев… Лера спрыгнула в бассейн, где было совсем не высоко, и побежала к нам. Глупая, что творит? — Это был его фантом! — крикнул вдруг Паша отчаянным голосом. — Значит он где-то рядом! Фантом…Твою ж мать! Я уже видел, что это такое. Лера подскочила, обняла меня быстро. Отдала пистолет, который уронил Горелов. Умница. Заметила, подобрала. Всегда собрана, даже в критической ситуации. Повернулась к Пашке, попыталась сорвать скотч. Я перезарядил оружие — щелчок затвора, лязг металла. — И ближе, чем кажется! — вдруг раздался сбоку насмешливый голос Киняева. Я резко обернулся. Киняев появился из дверей коридора — за моей спиной, держа за волосы Аню и Настю. Они скулили, пытались вырваться, но он держал их мертвой хваткой. Я вскинул пистолет, целясь. Но он был быстрее. Швырнул вниз рыжую - она закричала, ударилась о бетон и затихла. Взмахнул свободной рукой — и пистолет вырвался у меня из рук. Полетел в сторону, грохнулся на пол. А меня словно кувалдой ударило в грудь - отбросило назад, на дно пустого бассейна. Я ударился головой о бетон так сильно, что на какое-то время потерял ориентацию. В голове зазвенело, перед глазами поплыли круги и все померкло перед глазами. Очнулся от отчаянного крика Леры: - Пашка, стреляй! В голове гудело. Сфокусировал зрение. Видел, как Лера дернулась в мою сторону, но Киняев взмахнул рукой и она отлетела к стене. Меня разрывала ярость – я не мог ничего сделать. Я видел, как Паша встал во весь рост. Выпрямился медленно, плавно. Его лицо разгладилось и стало абсолютно спокойным — непроницаемым, пустым, как маска. Только глаза были закрыты, и по векам разбегались черные полосы, извивающиеся, как живые. Словно чернила растекались под кожей. Какого хрена?... Паша медленно поднял руку с пистолетом и направил на Киняева. Движение механическое, отстраненное. — Паша, стреляй в него! Что с тобой?! Убей его! – крикнул ему и попытался встать, схватился за край бассейна, подтягиваясь. Но тело не слушалось. Каждое движение отдавалось адской болью. Паша медлил, его глаза, по-прежнему, были закрыты. Он был как будто под гипнозом. Потом Паша немного опустил руку с пистолетом. Ствол опустился, направляясь вниз. Снова послышался хруст осколков под ногами — шаги, тяжелые, неспешные. В бассейн вошел незнакомый мужик - охрана Киняева, очевидно. Он держал за шиворот Петрищева. Парень пытался вырваться, но охранник был сильнее. Киняев кивнул ему — короткий, почти незаметный кивок. И тот резким движением скинул того в бассейн к остальным. Парень упал, перекатился, застонал. Охранник развернулся и просто вышел, не глядя назад. Все его действия были какие-то неестественные, механические, как у робота. Никаких эмоций, никакого интереса к происходящему. - Ну вот и всё, - Киняев отшвырнул Антонову на пол, - почти все. Паша повернулся. Медленно, плавно, как автомат. К Лере. Глаза закрыты.  Какой-то весь пустой, отсутствующий. А потом снова поднял пистолет и направил на Аню. Рука не дрожала. Движение уверенное, точное. Я пытался выбраться из пустого бассейна, каждое движение пульсировало болью. - Давай, давай доделай то, что сам начал! – насмешливо сказал Киняев, спокойно наблюдая за происходящим. Он стоял, скрестив руки на груди, расслабленный, словно смотрел спектакль. Я видел, как Лера с ужасом смотрела на брата: - Паша, я прошу тебя… открой глаза! Слышишь, открой глаза! Как затрясло вдруг Антонову, словно у нее случился приступ астмы. Пистолет в Пашиной руке задрожал. - Ты все равно сделаешь это, - сказал Киняев.  – Тут ничего не изменить. Паша медлил. Его рука с пистолетом дрожала все сильнее. Лера, не отрываясь, смотрела на брата. - Пашка, открой глаза! Что с тобой? – снова сказала я, поднимаясь на ноги. Они тряслись, но держали, – Это же Аня! Паша замер. Потом медленно опустил пистолет. Рука разжалась. И он отбросил его в сторону. Пистолет упал на пол, проскользил по бетону, остановился. Слава Богу! Я облегченно выдохнул. Мне удалось выбраться и я стоял, оперевшись рукой на стенк. Даже дыхание причиняло дикую боль. Внезапно Киняев рассмеялся: - Любовь, оказывается, более сильный вирус, - насмешливо сказал он. Обвел взглядом помещение, задержавшись глазами на Лере. Холодными и жесткими. - Ладно, - усмехнулся он, протягивая руку к своему пистолету, - Могу и я… Он вновь поднял пистолет и прицелился. И дальше все происходило как в замедленном кино.   Один выстрел…Упала рыжая. - Настя! – отчаянный крик Горелова был похож на крик раненого животного. Другой выстрел…Он упал рядом с телом Мадышевой. Третий... Гоша завалился назад, ударившись о стену. Во лбу аккуратное отверстие. Аня вскочила на ноги. Четвертый выстрел… Она, вздрогнув, раскинула руки и медленно упала назад. Все. Киняев убил их всех. Одного за другим. Методично. Бесстрастно. Лера в ужасе закричала. Я поднял голову, заставляя себя смотреть. Я не мог сделать ничего. И это убивало. Ярость захлестнула меня — горячая, слепая, всепоглощающая. Мышцы горели, но я не чувствовал боли. Чувствовал только ярость. Но тело не слушалось. А Киняев повернулся. Ко мне. Я увидел, как он поднимает пистолет. Медленно. Почти ленивo. Прицеливается. И я подумал: ну вот и все. Но он сдвинул руку. В сторону. Туда, где стояла Лера. Нет. НЕТ! Я дернулся вперед… Но не успел. Выстрел прогремел. Я почувствовал удар, но не обратил внимания. Замер, ожидая увидеть, как она падает, все чувства притупились. Но Киняев промахнулся. Он выстрелил мимо. Почему? Почему он промахнулся? А потом я понял. Он не промахнулся. Он просто выбрал другую цель. Меня. Я вдруг почувствовал боль — резкую, обжигающую. Грудь будто провалилась внутрь. Я попытался вдохнуть, но воздуха не было. Странно. Но больше было не больно. Просто... пусто. Я попытался удержаться на ногах, схватился за стену. Пальцы соскользнули. Колени подогнулись. Я упал. Мир перевернулся, звуки стали далекими, приглушенными. Я лежал на холодном бетоне и смотрел в потолок. Так тихо. Даже странно. Лера. Я хотел повернуться. Посмотреть на нее. Сказать, что все будет хорошо. Но не мог. Тело не слушалось. Я видел только потолок. И думал об одном. Прости, Лера. Прости, что не смог тебя защитить. Я умирал. Я понимал это. Это странное осознание.Не страшное. Просто... странное. Я лежал на дне бассейна и ничего не чувствовал, мир вокруг тускнел. Звуки становились все тише. Но я все еще чувствовал ее - Леру. Мне хорошо. Потому что последнее, что я чувствую — это она. И последняя мысль, которая приходит мне в голову: Я любил тебя, Лера. Темнота наступает медленно. Не сразу. Постепенно. Как будто кто-то приглушает свет, делает его все тусклее и тусклее. И мир перестал существовать.