И снова 12 октября... (к части 27)

Я не мог больше. Семь дней. Всего семь гребаных дней я пытался убедить себя, что смогу без нее. Что это правильно. Что так будет лучше для нее. Ложь. Каждый день был пыткой. Каждая ночь — кошмаром. Я просыпался с ее именем на губах, хватал воздух, как утопающий, и понимал — не выдержу. Не смогу. Она стала моим воздухом. И без нее я задыхался. Поэтому я сел в машину посреди ночи и поехал. Из Харькова в Москву. Не думал. Не взвешивал. Просто ехал, потому что если бы остался там еще хоть один день — сошел бы с ума. Всю дорогу я пытался придумать, что скажу ей. Как объясню, почему вернулся. Но слова не находились. Потому что правда была простой и страшной одновременно: я не могу без нее. Всё. Когда я ждал у ее дома и увидел, как она выходит из арки, сердце ухнуло вниз. Господи, как же я скучал. По ее лицу, по ее улыбке, по тому, как она смотрит на мир — с вызовом и одновременно с такой беззащитностью. Она увидела меня. Замерла на секунду. А потом бросилась ко мне. Пакет полетел на землю. Она повисла на мне, обвив руками шею, и я прижал ее к себе так крепко, что, наверное, сделал больно. Но не мог иначе. — Лерка... — простонал я в ее волосы. — Не могу без тебя. И поцеловал. Жадно. Глубоко. Отчаянно. Как человек, который семь дней умирал от жажды и наконец нашел воду. Она отвечала, задыхаясь, вцепившись в мои плечи. И я чувствовал — она тоже. Она тоже не могла. — Сережа, — прошептала она мне в губы. — Я люблю тебя. Меня будто током ударило. Я замер, пытаясь осознать, что услышал. Она... она сказала это. Вслух. Просто так, без колебаний, без страха. "Я люблю тебя." Три слова. А во мне всё перевернулось. Я уткнулся лбом ей в висок, пытаясь справиться с тем ураганом, который поднялся внутри. Сердце колотилось как бешеное, в груди жгло, руки дрожали. — Я люблю тебя, — вырвалось у меня резко, почти грубо. — До боли. До дрожи. Я не умею это красиво говорить. У меня всё вот так — рвется, горит. Я тебя хочу, ненавижу себя за это, но всё равно хочу. Я тебя люблю, Лера. До безумия. Слова сыпались сами, как будто прорвало плотину. Я не мог остановиться. Не хотел. Она смотрела на меня — широко раскрытыми глазами, губы приоткрыты, дыхание сбито. И в ее взгляде была такая нежность, такое принятие, что в горле встал ком. Я коснулся ее губ — осторожно, боясь, что она оттолкнет. Что скажет: ты слишком груб, слишком жесток, слишком... Но она не оттолкнула. Она вцепилась в мои плечи — крепко, до боли, будто сама боялась отпустить. И тогда я поцеловал ее снова. Жестко. Жадно. Срывая дыхание. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Когда оторвался, уткнувшись носом в ее шею, из груди вырвалось почти рычание: — Ты моя. Слышишь? Моя. Никуда тебя больше не отпущу, слышишь? Захочешь уйти — не отпущу. Она прижалась ко мне крепче. — Не захочу. А если даже начну творить глупости, просто держи. Держи крепко, не отпускай. Я закрыл глаза, прижимая ее к себе. Моя. Наконец-то моя. Мы поднялись к ней в квартиру, и я почувствовал — что-то изменилось. Не в квартире. В ней. Лера была... другой. Я не мог объяснить, в чем разница. Она улыбалась так же, двигалась так же, говорила так же. Но что-то неуловимое изменилось. Как будто она стала... спокойнее. Цельнее. Как будто поняла что-то, чего я пока не понимал. Я сидел на кухне, наблюдая, как она жарит мне котлеты. Обычная, домашняя сцена. А внутри меня что-то напряглось, пытаясь понять, что не так. Она поглядывала на меня через плечо, улыбалась. И в этой улыбке было столько тепла, столько принятия, что сердце сжималось. Принятия. Вот оно. Она приняла меня. Полностью. Таким, какой я есть — со всеми моими острыми углами, молчаливостью, жесткостью. Она посмотрела в самую темную часть меня и не отвернулась. Но почему сейчас? Что изменилось за эту неделю? Я хотел спросить. Но не мог найти слов. Как спросить о том, что сам не понимаешь? Она выключила плиту, отложила лопатку и подошла ко мне. Обняла за плечи, и я сразу потянулся к ней, прижался лбом к животу. Ее тепло, ее запах — всё это успокаивало и одновременно будоражило. Я обнял ее за талию, крепко, молча. Просто держал. Чувствовал, ее дыхание. Синхронно с моим. Она провела рукой по моей голове, и я закрыл глаза. Господи, как же хорошо. Но внутри всё равно что-то не давало покоя. Какое-то смутное ощущение, что я что-то упускаю. Что-то важное. Не могу вспомнить. — Ты чего? — спросил я, не поднимая головы. Не мог от нее оторваться. — Ничего, — ответила она тихо. — Просто очень скучала. В ее голосе дрогнуло что-то. Боль? Страх? Я поднял глаза, посмотрел на нее. Она улыбалась, но  в ее глазах я увидел то, что заставило меня замереть. Она смотрела на меня так, будто... будто боялась потерять. Снова. Но мы же только помирились. Я только вернулся. Почему она смотрит на меня так, будто я могу исчезнуть в любую секунду? — Я же вернулся, — сказал я просто. — Знаю, — прошептала она. — Теперь уже не отпущу. В ее словах была такая решимость, такая... отчаянность, что у меня сжалось сердце. Что с тобой случилось за эту неделю без меня, Лера? О чем ты молчишь? Но я не стал спрашивать. Просто обнял крепче, притянул к себе. — Не могу без тебя, Лера, — сказал я тихо, вкладывая в слова всё, что не мог объяснить. Она села ко мне на колени, уткнулась лицом в плечо. Я гладил ее по волосам, чувствуя, как она расслабляется в моих руках. Мы молчали. Но это молчание было полным — не пустым, а заполненным до краев тем, что не нуждалось в словах. Я вдохнул запах ее волос, закрыл глаза. Что бы ни случилось — я не отпущу. Даже если не понимаю, что происходит. Даже если она молчит. Я просто буду рядом. Мы занимались любовью отчаянно. Жадно. Как будто это был последний раз. Нет — не как будто. Она прикасалась ко мне так, будто боялась, что я исчезну. Каждое движение, каждый поцелуй были пропитаны каким-то отчаянием, которое я не мог понять. И от этого внутри меня что-то сжималось. Я целовал ее медленно, глубоко, пытаясь успокоить. Показать, что я здесь. Что никуда не денусь. Но она всё равно цеплялась за меня, как за единственную опору в мире, который рушится. Что с тобой, Лера? Я не спрашивал вслух. Просто держал ее крепче, вкладывая в каждое прикосновение обещание: я не уйду. Я рядом. Всегда. Когда всё закончилось, мы лежали, переплетенные, дыша неровно. Я обнимал ее за талию, не собираясь отпускать. Она положила ладонь мне на грудь — прямо над сердцем. И я почувствовал, как ее пальцы слегка дрожат. — Лера, — позвал я тихо. Она не ответила. Просто прижалась ближе, и я услышал ее прерывистый вдох. Господи, она плачет? Я хотел что-то сказать, но не знал что. Поэтому просто держал. Гладил по волосам. Целовал в макушку. — Я здесь, — прошептал я. — Я никуда не денусь. Она кивнула, не поднимая головы. А я лежал, смотря в потолок, и пытался понять, что, черт возьми, происходит. И с ней и вообще. Позже, когда мы снова были на кухне, она разогревала ужин в микроволновке. Наблюдал, как она рассеянно смотрит на крутящуюся тарелку. — Сама ела? — спросил я. — Или, как обычно, перехватила стакан йогурта, и тот на завтрак? Она не ответила. Вместо этого открыла морозилку, достала мороженое. Фисташковое. Ее любимое. Я видел, как она слегка нахмурилась. Замерла с коробкой в руках, глядя на бледно-зелёное содержимое. Что-то было не так. Она напряглась и снова задумалась. Убрала рукой волосы и вздохнула, словно пытаясь отогнать наваждение. - Что-то случилось?  - не выдержал я Она вздрогнула, будто я вырвал ее из каких-то мыслей. Рассеянно посмотрела на меня, думая о чем-то своем. - Нет, - я покачала головой, - С чего ты взял? Мороженое будешь? Фисташковое. Врет. Я видел это по тому, как она отвела взгляд. По напряжению в плечах. Но не стал настаивать. Просто коротко ответил. -  Буду. Внимательно наблюдал за ней. Но больше ничего не сказал. Она достала вторую ложку – для меня, открыла коробку и устроилась рядом на диване, привалившись к моему плечу. И в этом чувствовалась какая то ее личная потребность. Внутри меня что-то напрягалось, пытаясь понять, что не так. Я нахмурился, разглядывая ее. Что это было, Лера? Я видел это. Но она не хотела говорить. И я не мог заставить. А потом зазвонил ее телефон. Паша. Я видел фото ее брата на экране. Видел, как Лера взяла трубку, даже не удивившись. Как будто знала, что он позвонит. — Да, Паш, слушаю, — сказала она. Я продолжал есть, делая вид, что не слушаю. Но слышал каждое слово. — Лерка! Ты к нам не надумала? Приезжай! Здесь крутой движ! — голос Паши был пьяный, веселый. — Представляю, — усмехнулась Лера. — Но не приеду. Я сижу дома и не страдаю. У меня всё прекрасно. Она покосилась на меня, и я перехватил ее взгляд. Но продолжал жевать, будто не заметил. — Лерка... — голос Паши стих, музыка на фоне затихла. — У тебя голос другой. Точно всё в порядке? — Да, Паш, да! И приезжать завтра не надо, — сказала она. Завтра? Откуда она знает, что он собирался приехать завтра? — Так... — протянул Паша. — Лера, у меня дежавю... ты не одна, да? Костенко вернулся? Я замер с ложкой у рта. — Да, — просто ответила она. — Я заеду завтра, нам надо поговорить, — голос Паши стал серьезным. Трезвым. — Про Аню? — напряглась Лера. — Нет, — ответил Паша, и в его голосе прозвучало удивление. — При чем тут Аня? — Паш, давай не завтра, — снова попросила она. — Это серьезно, Лер. Сергей поймет. И он отключился. Я медленно опустил ложку, глядя на Леру. Она сидела с телефоном в руках, смотря в пустоту. "Сергей поймет." И что я должен был понять? О чем он говорил? Мы с Пашей никогда не были близки. Наши отношения были... натянутыми, мягко говоря. Он не одобрял меня.  Не доверял. Можно сказать ненавидел. Наверное, хотел прибить. И вдруг — "Сергей поймет"? Не "Костенко"...Сергей... С каких пор я стал для него просто Сергеем? Что, черт возьми, происходит? — Пашка завтра заедет, — сказала Лера, кусая губу. Нервничала, моя девочка. Я кивнул, протянул руку, обнял ее за плечи. Прижал к себе. Не спрашивая ничего. Просто держа. Но внутри все напряглось. Что-то было не так. Очень не так. А потом телефон зазвонил снова. Лера посмотрела на экран. Я не видел имя, но по тому, как она нахмурилась, понял — кто-то, с кем она не хочет говорить. Она нажала кнопку отбоя. Выключила телефон. — Кто звонил? — спросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно. Но в голове роились вопросы. Почему она не ответила? Что хотела скрыть от меня? — Лешка, — ответила она. Горелов. Что-то холодное шевельнулось в груди. Ревность? Нет. Не только. Что-то еще. — Почему телефон выключила? — продолжил я. — Сереж, — она повернулась ко мне удивленно. — Что хорошего мне может сказать нетрезвый Горелов по-твоему? Я замер. — Откуда ты знаешь, что он нетрезвый? — спросил я медленно. Она открыла рот. Закрыла. Я видел, как в ее глазах промелькнула паника — быстрая, мгновенная. А потом она пожала плечами: — Ну, а какой он еще может быть? У Пашки же вечеринка. Логично. Слишком логично. Но я всё равно чувствовал — она снова не договаривает. — И часто ты бываешь у него на таких вечеринках? — спросил я, наблюдая за ее реакцией. — Бывает. Под настроение. Просто танцую. Без алкоголя. — Почему? — я прищурился. — Боишься потерять контроль? Моя рука скользнула выше, легла на ее шею. Пальцы зарылись в волосы, медленно поглаживая затылок. Я хотел, чтобы она сейчас потеряла контроль. Она вздрогнула, дыхание участилось. — Не боюсь, — голос сел. — Контроль я теряю не от алкоголя. От тебя. От меня… Я мягко потянул ее к себе, целуя. Медленно. Глубоко. На ее губах был сладкий привкус фисташкового мороженого. Она отвечала, поддаваясь, растворяясь в поцелуе. Но где-то на задворках сознания мысль всё равно не отпускала: Что с тобой, Лера? Что ты скрываешь? Вечером, мы легли спать, и я обнял ее, прижав к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь, обвила руками. Я гладил ее по волосам, слушая дыхание. Оно было неровным. Прерывистым. Я чувствовал ее напряжение. Страх. То, как она боится отпустить меня даже во сне. И внутри меня что-то оборвалось. Что с тобой случилось за эту неделю, Лера? Что ты видела? Что пережила? Я хотел спросить. Но не мог. Потому что она не хотела говорить. А я не мог заставить. Поэтому просто держал. Крепко. Не отпуская. Даже когда заснул, я не разжал рук. Держал ее во сне так же крепко, как наяву. Потому что чувствовал — ей это нужно. Ей нужно знать, что я рядом. Что никуда не денусь. Ночь была беспокойной. Мне снились обрывки чего-то. Образы, которые не складывались в целое. Припять. Почему-то Припять. Пустые улицы. Мертвые дома. Тишина, от которой звенит в ушах. Я вздрогнул во сне, почти проснулся. Лера тоже дернулась, всхлипнула. Я инстинктивно притянул ее ближе, прижал к себе, уткнувшись носом в ее волосы. Она прижалась ко мне крепче, и я почувствовал, как дрожат ее плечи. Плачет? Во сне? Я погладил ее по спине, медленно, успокаивающе. Почувствовал, как она постепенно расслабилась, снова уснула. Но даже во сне не отпускала меня. Держалась так, будто боялась, что я исчезну. А я не понимал — почему. Не понимал, но чувствовал. На каком-то глубоком, подсознательном уровне. Что-то было не так. Что-то случилось. Лера всё еще спала, уткнувшись мне в грудь. Лицо спокойное, но следы слез на щеках. Она плакала во сне. Я провел пальцами по ее щеке, стирая высохшие дорожки. Моя Лера. Моя упрямая, сильная девочка. Что с тобой? Я гладил ее по спине, слушая, как бьется ее сердце. И думал: что бы ни случилось, я рядом. Даже если не понимаю. Даже если она молчит. Я просто буду рядом.  Потому что без нее — никак. А она... она нуждается во мне так же сильно. Может, даже сильнее, чем я думаю. Моя Лера. Моя.