Советская реальность (к части 43,44)

Я отлично ориентировался даже в изменившейся Припяти — город был знаком мне до каждого поворота. Каждая улица, каждый дом — всё отпечаталось в памяти тридцать лет назад и никуда не делось. Даже сейчас, когда всё вокруг изменилось до неузнаваемости, внутренний компас не подводил. Минут через пять быстрой ходьбы мы вышли к знакомому зданию. Я остановился, глядя на него. Сердце сжалось от узнавания. Оно совсем не изменилось с 1986 года и очень выделялось среди современных зданий вокруг — старое, серое, приземистое. Этакий отголосок прошлого на фоне современной жизни, памятник ушедшей эпохе. Моей эпохе. Той жизни, которой больше нет. Воспоминания нахлынули волной. Коридор. Кабинет. Допрос. Лера на столе, стоны, её тело под моим. Всё началось здесь. И закончилось тоже здесь. Я сглотнул, отгоняя образы. Сосредоточился на настоящем. Подойдя поближе, я увидел новую деталь. Всё то же серое крыльцо, те же окна с решётками. Только вот над входом теперь красовалась новая вывеска в красной раме: «Музей КГБ». Музей. Значит, КГБ здесь больше нет как действующая организация. Внутри что-то дёрнулось. Странное чувство — видеть место, где служил, превращённым в музейный экспонат. Как будто часть тебя самого выставили под стекло с табличкой «История». Мы поднялись по ступенькам к массивным дверям. Я помнил эти ступеньки — поднимался по ним сотни раз. В форме, с документами, с целью. А сейчас — человек из другой реальности. Абсурдно, но факт. Пашка подёргал за ручку — не открывалось. Заперто. — Эй, вы что тут делаете? — раздалось вдруг сбоку резко, с подозрением. — Я сейчас милицию вызову! Я обернулся. К нам спешил мужчина, лет шестидесяти пяти, в коричневом пиджаке и чёрной фуражке без опознавательных знаков. Типичный охранник советской закалки. Узнавал этот типаж за километр. Он с подозрением уставился на нас, оглядывая с ног до головы. Оценивающий взгляд. Ищет признаки угрозы, нарушения порядка. — А где все эти… кгбэшники? — неуверенно спросил Пашка, нервно оглядываясь вокруг. — Кто эти? — опешил мужик и махнул рукой на табличку за стеклом. — Музей сегодня не работает — воскресенье. — Музей… — как эхо, растерянно повторил Пашка. — А давно он тут? — спросил я, напрягаясь. Нужна была информация. Факты. Хронология событий. Что случилось после того, как молодой я уехал на станцию с Антоновым? — 27 лет, — ответил мужик, спускаясь вниз по ступенькам, цокая каблуками. — С 86-го года, когда станцию спасли. Здание с того года так и сохранили, как памятник. Станцию спасли. Значит, план сработал. Аварии не было. Мы изменили историю. Тысячи людей не погибли, город не умер. Но что-то было не так. Слишком много изменилось. Слишком радикально. Я обнял Леру за талию инстинктивно, притягивая ближе. Чувствовал её напряжение — тело жёсткое, мышцы сведены. Она тоже чувствовала — что-то идёт не так. — А кто они? — спросил Пашка, шагая рядом с мужиком, который уже собирался уходить. — Кто спас станцию? Тот остановился и в искреннем недоумении посмотрел на брата Леры. — Офицер КГБ и инженер с четвёртого блока, — начал он, как заученное раньше. — На станции были неполадки, и могла случиться страшная катастрофа. Но обошлось всего лишь пожаром. Офицер КГБ спас инженера. И станцию. Погибший герой… Капитан Костенко... Меня словно ударили в солнечное сплетение. Время остановилось. Слова повисли в воздухе, медленно доходя до сознания. Погибший. Капитан Костенко. Я. Молодой я. Тот, кого я видел час назад. Живого. Целого. У которого впереди было будущее. Погиб. Охренеть. Холод разлился по венам. Ледяной, парализующий. Внутри всё сжалось в тугой узел — желудок, лёгкие, сердце. Дыхание перехватило. Как погиб? Когда? Как это возможно? — Ну ты что, не знаешь? — продолжал мужик укоризненно Пашке. — Вот чему вас в школе учат? Я не слышал его слов. В голове гудело, мысли разлетались, не складывались в цепочку. Погибший герой. Капитан Костенко. Я убил себя. Изменив историю, я убил того себя. Молодого. У которого была вся жизнь впереди. Который должен был найти Леру, быть с ней, прожить другую жизнь — без тюрьмы, без криминала, без боли. Лера. Господи, Лера! Я резко повернулся к ней. Увидел, как она бледнеет — кровь отливает от лица мгновенно, губы становятся белыми. Глаза расширились, в них ужас, непонимание. Она качнулась, ноги подкосились. Я подхватил её мгновенно — крепко, не давая упасть. Прижал к себе, одной рукой обхватывая за талию, другой поддерживая под лопатки. — Как погибший? — одними губами прошептала она беззвучно. И обмякла в моих руках. Потеряла сознание. — Лера! — вырвалось у меня. — Лера! Сердце колотилось бешено, готово было выпрыгнуть из груди. Я подхватил ее на руки и понес к скамейке. Пашка метнулся за нами. - Садись, - приказал я, - Голову подержишь. Пашка рухнул на скамейку. Я осторожно опустил Леру на сидение и устроил ее голову у брата на коленях. Глаза у нее были закрыты, волосы растрепались и свесились вниз. Я поправил пряди и присел рядом на корточки. Народ сбежался — любопытные прохожие, охранник. Гул голосов, вопросы. Я не слышал ничего. Видел только её — бледную, безжизненную. — Лера, открой глаза, — говорил я, поглаживая по щеке. — Давай, родная, очнись. Пальцы дрожали. Внутри холод сменился жаром — паника поднималась волной, захлёстывала с головой. Кто-то принёс воды. Я смочил её лицо, виски. Ждал. Секунды тянулись вечностью. Наконец её ресницы дрогнули. Она сделала вдох — глубокий, шумный. Открыла глаза. — Лера! Очнулась! – с явным облегчением в голосе сказал я и выдохнул. Помог ей сесть на скамейку. Меня самого слегка качнуло -адреналин отпускал, оставляя слабость в коленях. Я опустился рядом и обнял её. Прижал к себе крепко, чувствуя каждый изгиб её тела. Она живая. Здесь. Со мной. Прижался щекой к её волосам, вдохнул запах. Ещё раз выдохнул, сбрасывая последние остатки тревоги. Сердце колотилось бешено — быстро, сбивчиво, громко стучало в ушах. — Блин, Лерка, напугала, — голос Пашки рядом слегка дрожал. Он присел на корточки перед сестрой, положил ладонь ей на колено. – Ты как? — Хорошо, — неуверенно ответила она, поворачиваясь к нему . Голос слабый, дрожащий. Я видел, как она пытается сфокусироваться, собраться. — А что произошло? – спросила она. — Ты в обморок грохнулась, — пояснил Пашка и посмотрел на меня — быстрый, тревожный взгляд. Я видел, как до неё доходит. Воспоминания возвращаются — по лицу читалось, как волна за волной. Руки Леры затряслись — мелкая, неконтролируемая дрожь. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я прижал её к себе плотнее, начал поглаживать по плечу — медленными, успокаивающими движениями. Чувствовал под ладонью напряжённые мышцы. Гладил методично, пытаясь успокоить. И её, и себя. Толпа постепенно расходилась — представление окончено. Люди уходили, бросая через плечо последние взгляды, переговариваясь приглушёнными голосами. — Сереж, как это? Он погиб? – дрожащими губами спросила она, поднимая на меня глаза. — Но как это возможно? Если ты со мной… В её глазах читался ужас. Вина. Непонимание. — Лер, я не знаю… — голос вышел глухим, угрюмым. Я пытался собрать мысли в кучу, выстроить логическую цепочку. Что пошло не так? Где я ошибся? — Видимо, когда я пришел в Управление КГБ за Антоновым, все поменялось. Для того меня в том числе. И его реальность стала такой. А моя тогда осталась прежней – суд и тюрьма. У него не было шрама на лице, я с ним не дрался тогда в квартире. А у меня шрам остался, значит, это была какая-то другая реальность. Я машинально провел пальцами по шраму — ощутил знакомую неровность кожи, след той драки. У него этого шрама не было. Потому что в его реальности той драки не случилось. Я изменил его жизнь — и убил его. — Получается, — Лера посмотрела на меня, в глазах боль и вина, — Мы виноваты в его смерти? — Нет, — резко ответил я, сжимая её плечо крепче. — Ты точно нет. Я – возможно. Я убил себя. Молодого, с будущим впереди. Того, кто должен был найти её, прожить другую жизнь. Но если бы я не пришёл тогда в Управление, аварии бы не избежать. Тысячи погибших. Мёртвый город. Зона. Выбора не было. Но это не делало легче. — Но как такое может быть? – воскликнула Лера. — Я не знаю. Но сейчас нам надо сосредоточиться на другом – что в принципе сейчас делать? Прагматизм. Холодный расчёт. Включал рабочий режим — эмоции в сторону, работает только логика. Нужен план. Цель. Действия. Реальность чужая. Документов нет. Денег нет. Связей нет. Прибор утоплен в прошлом. Как вернуться? Можно ли вообще вернуться? Народ разошёлся, охранник тоже свалил куда-то. Я огляделся, оценивая ситуацию. Солнце било в глаза — яркое, тёплое, совершенно не подходящее к моему состоянию. — Охренеть, — вдруг протянул Пашка, вставая со скамейки. — Смотрите. Я проследил за его взглядом. Большой сити-постер – «Гостья из будущего – 3. Возвращение». В кинотеатрах с 25 октября. Рядом стояла группа школьников — лет десяти-двенадцати. Синяя форма — брюки и пиджаки, белые рубашки, — красные галстуки, аккуратно повязанные под воротничками. Школьные ранцы стояли у их ног. Пионеры. В 2013-м году. Если это вообще 2013-й. — Охренеть, — эхом вырвалось у Леры. Да. Охренеть. Мы не просто изменили историю Припяти. Мы изменили историю всей страны. Может, всего мира. Пашке не сиделось на месте, он пошел к мальчишкам, заговорил с ними. Я видел, как они переглянулись между собой, хмыкнули, дружно рассмеялись — звонко, задорно. Подобрали ранцы и пошли по своим делам, толкая друг друга в плечи. Пашка не успокоился. Я напрягся, как бы он не наделал нам проблем, помимо тех, в которых мы сейчас были по уши. Пашка оглянулся по сторонам, потом пошёл к милицейской машине. Я проследил за ним взглядом, готовый вмешаться, если что. Он о чём-то спросил милиционера, тот указал рукой куда-то. Потом Пашка нагнулся к машине и что-то сказал. Лицо милиционера мгновенно стало суровым — брови нахмурились, рот сжался в тонкую линию. Он перестал жевать бутерброд. Напрягся, выпрямился. Чёрт. Что этот идиот брякнул? Пашка неуверенно выпрямился, сделал шаг назад, поднял руки примирительным жестом. Милиционер смотрел на него ещё несколько секунд — оценивающе, настороженно. Потом сел в машину. Я выдохнул. Обошлось. Пашка вернулся к нам. — Короче, — сказал он, подойдя к скамейке, — вон там бесплатный общественный интернет-терминал. Вернее, прикиньте, рунет! Он хмыкнул и продолжил: — И герб у него на машине, как в Советском Союзе был. Я спросил, что за хрень нарисована, а он мне чуть пятнадцать суток не впаял. Я закрыл глаза на секунду. Идиот. Повезло, что милиционер попался добрый. Или не добрый — просто не захотел связываться. Мы в СССР. В современном, технологичном, но всё ещё Советском Союзе. Где государственная символика — святое. Где за неуважение можно легко схлопотать. Лера встала со скамейки. Я поднялся следом, инстинктивно поддерживая её под локоть, готовый подхватить, если закружится голова. Она была ещё слабая, бледная. — Ну пойдём, посмотрим, что за рунет такой, — сказала она. Я кивнул. Надо было искать информацию. Понять, в какой реальности мы оказались. Что случилось за эти годы. Как здесь всё устроено. И главное — как, чёрт возьми, вернуться домой. Мы двинулись к терминалу. Я держал Леру за руку крепко, не отпуская. Чувствовал, как она дрожит — мелко, почти незаметно. В голове крутилась одна мысль. Погибший герой. Капитан Костенко. Я убил себя. Чтобы спасти тысячи. Но это не делало легче. Совсем не делало. Мы втроём подошли к небольшой будке с интерактивным экраном — металлической, современной, с сенсорной панелью. Я осмотрел её — качественная техника, явно не кустарного производства. Государственный терминал. Бесплатный доступ к информации. У меня засаднило в затылке — предчувствие. Оперативная интуиция, которая не подводила за все годы работы. Сейчас мы узнаем что-то важное. Что-то, что перевернёт всё с ног на голову ещё сильнее. Пашка набрал в поисковике «СССР». Монотонный голос — механический, бесстрастный — начал выдавать информацию. Я слушал, напрягая слух, ловя каждое слово. СССР не распался в 1991 году. Генеральным секретарём ЦК КПСС был действующий президент. Я усмехнулся — коротко, без радости. — Ну, хоть что-то постоянное в этом мире есть, — сказал я. Обнял Леру за талию сзади, сцепив руки на её животе. Прижал к себе — чувствовал её тепло через тонкую ткань одежды, учащённое дыхание, напряжение мышц. Она дрожала — мелко, почти незаметно. — Забей в поисковик 1986 год, ядерная катастрофа, — подсказала Лера. Губы у нее пересохли — она облизнула их, пытаясь увлажнить. — Тогда, может поймём, что и как. Пашка послушно набрал текст запроса. Я молчал, слушая тихий стук его пальцев по экрану. Мышцы напряглись, готовясь к удару. Я знал — сейчас будет что-то серьёзное. Монотонный голос начал говорить. «7 августа 1986 года произошло разрушение второго энергоблока атомной электростанции Калверт Клифс в штате Мэриленд...» Этого я точно не ожидал. Внутри всё оборвалось. Похолодело мгновенно — ледяная волна прокатилась от затылка вниз по позвоночнику. «...Разрушение носило взрывной характер, реактор был полностью разрушен, и в окружающую среду было выброшено большое количество радиоактивных веществ. Авария расценивается как крупнейшая в своём роде за всю историю ядерной энергетики...» Руки на животе Леры напряглись сами собой — мышцы стали твёрдыми, как камень. Я сжал её крепче, почти болезненно. Дыхание перехватило. США. Авария случилась в США. В Мэриленде. 7 августа 1986 года. Через несколько месяцев после того, как мы предотвратили катастрофу здесь. Мы не предотвратили аварию. Мы просто переместили её. В другую страну. На другой континент. Осознание било по голове кувалдой. Тысячи погибших. Сотни тысяч пострадавших. Зона. Эвакуация. Но не здесь. Там. — Твою мать… — тихо выдохнул я. Голос вышел чужим — растерянным, ошарашенным. Я не узнал собственный голос. Внутри был вакуум — пустота, шок, невозможность осознать масштаб. — Это произошло в США? — Пашка растерянно обернулся к нам. — Теперь Зона там? Но если всё изменилось… Он не договорил и быстро набрал в поисковике «Горелов Алексей». Я смотрел на экран, не моргая. Мозг работал на автопилоте, пытаясь сложить пазл. Мы изменили историю. Полностью. Тотально. Не просто предотвратили аварию — мы изменили ход событий всей цивилизации. — Фух…есть, — с облегчением произнёс Пашка, увидев знакомое лицо среди других однофамильцев. Ткнул пальцем в фотографию. — Чего? — он нахмурился. — Открыть профиль на «фотоальбом»? — Ну, открой, — напряжённо сказала Лера, осторожно выкручиваясь из моих рук и подходя к брату ближе. — Он сейчас онлайн. Я отпустил её неохотно. Чувствовал себя голым без её тепла рядом. Сделал шаг ближе к экрану, встал за их спинами. Смотрел, анализировал, запоминал. Пашка ткнул в экран. — Мать моя! — Лера обалдела. — Фейсбук! Социальная сеть. Видеозвонок. Технологии на уровне нашего времени, может, даже выше. Значит, СССР не отстал в развитии. Наоборот. Пашка нажал на кнопку видеозвонка. Длинный гудок. Ещё один. Мы застыли перед экраном, не дыша. Я замер, напрягая все органы чувств. Наблюдал. Фиксировал детали. На экране появился парень - Горелов. Явно куда-то собирался. — Леха! – с облегчением выдохнул Пашка. Тот мельком взглянул на экран: — Привет, Пашка, — сказал он, снова отвернувшись, собирая какие-то папки со стола — быстрыми, резкими движениями. — Слушай, извини, я тут в запаре, опаздываю, проспал… Пашку он узнал. Мгновенно, без вопросов. Значит, в этой реальности они знакомы. Друзья. Но Леру он полностью проигнорировал. Даже не поздоровался. Я нахмурился, напрягся ещё сильнее. — Я еле живой, — продолжил Горелов, снова мельком взглянув на экран, скользнул взглядом по Лере, но не отреагировал. — Слушай, давай, как вчера, больше пиво с вином не мешать, а то у меня реально башка раскалывается… — Пиво с вином? — переспросила Лера. — То есть, он вчера бухал с тобой где-то? Да как так-то? Горелов снова посмотрел на неё — на этот раз дольше, с удивлением. Брови поползли вверх. Он задержал взгляд, нахмурился, перевёл его на Пашку. Не узнал. Он не узнал Леру. Внутри что-то сжалось. Холодный ком в груди. Я почувствовал, как напряглись плечи, челюсти стиснулись. — Ты чего? — удивлённо спросил Горелов Пашку, а потом посмотрел на часы и воскликнул: — Блин! Слушай, мой научный руководитель меня убьёт! У меня и так косяк на косяке…Ещё из комсомола выгонят. Он надел очки, слегка улыбнулся Пашке: — Ну всё, давай, Пашка, пока, — и отключился. Экран погас. Чёрное зеркало отражало наши растерянные лица. Научный руководитель. Комсомол. Горелов — студент. Не криминальный авторитет, не вор-угонщик. Студент. Мы изменили не только историю стран. Мы изменили историю конкретных людей. Их судьбы. Их жизни. — Откуда его выгонят? — Пашка, как под гипнозом, повернулся к сестре. — Из комсомола, — ответил я за Леру. Голос вышел глухим, механическим. Я чувствовал себя роботом — функционирую, говорю, двигаюсь, но внутри пустота. — Паш, — медленно спросила Лера, посмотрев на брата. — Это точно был Горелов? Комсомол? Научный руководитель? О чём он вообще? Его единственный наставник – Васька из гаража, в котором он машины вскрывать учился! — Чтоб я сдох! — протянул Пашка. — Лер, я сам ничего не понимаю. — Но, по крайней мере, Пашу он знает, — сказал я. — А вот тебя, похоже, нет. Её здесь нет. В этой реальности Леры не существует. Или она другая. Совсем другая. Не та, что стоит рядом со мной. Холод усилился. Ледяные пальцы сжали сердце. — Ну как такое может быть? — воскликнула Лера. Я отодвинул Пашку в сторону мягко, но настойчиво. Встал перед экраном. Набрал в поисковике запрос. — Должно же что-то быть, — пробормотал я. — Не может, чтоб ничего… Пальцы быстро двигались по экрану. Я щурился, вчитываясь в строки текста. Искал. Анализировал. Сопоставлял. Расстрел Белого дома. 93-й год. Должен был быть в Москве. У нас. В нашей реальности. — Вот она, родимая… — я ткнул в ссылку. Кадры видеохроники. Здание, похожее на наш Белый дом, но другое. Американские флаги. Дым. Танки. Хаос. Расстрел Белого дома произошёл в США. Всё перевернулось. Всё, что должно было случиться в СССР, случилось в США. И наоборот. Мы изменили не просто историю Припяти. Мы изменили ход истории человечества. Полностью. Тотально. Необратимо. Осознание накрыло волной — тяжёлой, давящей. — Охренеть… — Пашка без сил опустился на ступеньку около терминала. Ноги подогнулись, он рухнул вниз, привалился спиной к металлической будке. Дышал тяжело, хрипло, хватая ртом воздух. Лера прижалась ко мне, ища опоры. Я обнял её автоматически, прижал к себе. Рука дрожала — мелко, едва заметно. Я не мог контролировать. Не мог остановить. Внутри был хаос. Мысли разбегались, не складывались в цепочку. Я пытался собрать их, выстроить логику, понять масштаб. Но мозг отказывался работать. Перегрузка. Слишком много информации. Слишком невероятной. Пашка дышал, как рыба на берегу — хрипло, рвано. Лера дрожала в моих руках — мелкая дрожь, холодная, неконтролируемая. Я чувствовал, как стучат её зубы. Я внешне был спокоен — лицо каменное, губы поджаты, дыхание ровное. Но внутри бушевал ураган. Напряжение в каждой мышце, в каждом нерве. Как натянутая струна, готовая лопнуть. Мысль у нас всех была одна — что мы натворили? Да, мы предотвратили катастрофу здесь, в Чернобыле. Но она произошла в США. И все те беспорядки, которые сотрясали нашу страну в 90-е, в этой реальности тоже произошли там. Мы не спасли мир. Мы просто перекроили его. Изменили направление истории. Поменяли местами судьбы двух стран. СССР выжил. США рухнул. И мы в этом виноваты. Я виноват. Это был мой план. Я прижал Леру крепче, уткнулся лицом в её волосы. Вдохнул запах — знакомый, родной, единственное, что осталось реальным в этом безумном мире. Я закрыл глаза. Мозг отказывался анализировать. Пустота. Белый шум. Невозможность осознать масштаб произошедшего. И как теперь все вернуть?