Планы и ревность (к части 47)

Мы бросили машину Антонова в том тупике и пересели в пикап Никиты – так представился этот странный тип в маске. Я внимательно наблюдал за ним, но похоже, тот был настроен вполне доброжелательно. Единственное, что я не мог понять и определить – это те взгляды, которые он бросал на нас с Лерой. Этого я не понимал от слова совсем. Леру он явно видел впервые, но само ее присутствие его очень удивило, а уж когда я обозначил наши с ней отношения – это вообще выбило его из колеи. Мы приехали в гостиницу и теперь сидели в номере Никиты. Он уселся на кровать, я занял большое кресло, посадив Леру на колени. Пашка пристроился на единственном стуле. Она устроилась удобно, прижалась к моей груди. Я обнимал её за талию, чувствовал её тепло, её вес на ногах. Единственная реальность в этом безумном мире. Как и обещал, тип в маске рассказывал свою «долгую» историю. Родители иммигрировали в Америку, учился, работал на АЭС Калверт-Клифс. А потом она взорвалась. Вместо чернобыльской – это то, что мы изменили в прошлом. Рассказал про знакомство с Антоновым, когда тот приехал в США помогать устранять последствия аварии. И привёз с собой прибор. Тот самый, что сейчас лежал в багажнике машины Никиты. Я слушал, анализировал, искал несоответствия. История звучала складно. Слишком складно. Красиво, но с дырами. Я прикинул по его рассказу, получалось Никита примерно моего возраста. Плюс-минус пара лет. Откуда он мог меня знать? В этой реальности я был мёртв с 1986-го. Он сказал, что уехал в Америку ребенком. Но снова не складывалось. Не билось никак. Если мы были знакомы детьми, тогда не мог он узнать меня во взрослом виде. Он врал. Или недоговаривал. И это настораживало. И ещё — он слишком часто смотрел на Леру. Буквально каждую минуту взгляд возвращался к ней. И каждый раз взгляд становился задумчивым и странным — изучающим, почти нежным. Я видел это. Внутри закипала ревность. Острая, жгучая. Я сжимал Леру крепче, прижимал к себе. Чего ему было от нее надо? Запал на нее? Я прислушался к разговору. — Но прибор не работает, — сказал Пашка. — Работает, — ответил Никита, качнув головой. — Просто ему нужен коридор и сила Зоны для зарядки батарей. — Что ещё за коридор? — спросил Пашка, нахмурившись. — Коридор в прошлое, — пояснил Никита, сцепив руки на коленях. И снова посмотрел на Леру — долго, пристально, будто пытался что-то понять. Я почувствовал, как напрягаюсь. Рука сжалась на её талии — сильнее. Мне было не до коридоров. Но понять, что происходит было необходимо. Я усилием воли прислушался к разговору снова, пытаясь вникнуть. — Этот коридор отсутствовал с 1986 года. Но пару месяцев назад появился, - сказал Никита. — И насколько этот прибор перемещает? — спросила Лера. Я понял про что она. Хочет понять, из какой версии реальности 1986 года этот прибор. Это тот, который оставил в ее машине ученый, или тот, который был у Киняева? — На четыре часа, плюс-минус час, — Никита, казалось бы, удивился её вопросу. Склонил голову набок, снова всматриваясь в ее лицо. Четыре часа. Значит, это прибор, который искал я, который был у Николая. Тот, что мы утопили в бассейне при первом перемещении. Когда оказались в прошлом с Лерой вдвоем. В тот самый раз, который изменил все. Когда она выбрала меня. Но как этот прибор оказался здесь? В этой реальности? Петля. Замкнутый круг. Парадокс. Не понятно вообще ничего. — За вами охотится один очень влиятельный человек. Он хочет убить вас всех. Никита сказал это спокойно — буднично, как сообщал прогноз погоды. Ну охренеть! Я напрягся мгновенно. О ком он говорит? О Киняеве? — Что за человек? — спросил я резко, подавшись вперёд. Лера вздрогнула на моих коленях от моего движения. — Я сам до конца не разобрался. Но именно он убил сегодня твоего двойника в этой реальности, Паша, – ответил Никита. — Откуда ты всё это знаешь? — хриплым голосом спросил бледный Пашка. — Антонов собрал всевозможные материалы — документы, записи, исследования, — я их изучал, – быстро ответил человек в маске. Слишком гладко. Слишком просто. Не верю. Мутный он какой –то. И явно имеет свой интерес. — И от нас-то ты что хочешь? — подал я голос, откидываясь на спинку кресла. Никита повернулся к нам — резко, всем корпусом. Снова его странный взгляд — горящий, почти лихорадочный. Смотрел на Леру. Опять. Как будто видел что-то невозможное. Да твою ж мать! Задолбал уже так смотреть! Мне не нравилось такое внимание Никиты. Совсем не нравилось. — Вы должны полететь со мной в Штаты. Надо всё исправить, – выдал этот мутень. Что исправить? Мы тут уже наисправляли так, что сидим, охреневаем и не знаем, как разгрести теперь то, что натворили. — Каким образом? Если прибор не работает, — хотелось послушать его версии. — Я же сказал — пару месяцев назад коридор в прошлое появился. Но он появился там — в Мэриленде, в Зоне отчуждения АЭС Калверт-Клифс, – пояснил Никита. — Допустим. И как мы туда попадём? – я наклонил голову, смотря на него. Говорил он складно и логично, но неувязок была тьма тьмущая. — За пару дней я сделаю вам документы, это вообще не проблема. Но есть нюанс… Конечно. Кто бы сомневался! Всегда есть нюанс. Который портит все…Или делает невозможным. — Полететь туда вы должны все вместе, — продолжил Никита, глядя на каждого по очереди. И что в этом такого? Если будут документы? Конечно все. Лерку я одну не пущу, и здесь не оставлю. Она же не оставит Пашку и не пустит его лететь хрен знает куда с этим непонятным типом. — И в чём проблема? — Пашка озвучил мои мысли. — Горелов, Мадышева и Петрищев должны быть с вами, — пояснил Никита, перечисляя по пальцам. Я нахмурился. Нахрена? Почему мы должны лететь всей этой толпой? Я еще помнил их первую поездку в Припять. Как Лера не сошла с ума с этим детсадом, я не понимал до сих пор. И вот теперь он говорит, что надо снова собирать всю эту безумную компанию. Но тут меня стукнула мысль – а ведь я, тогда, когда разрабатывал свой план, делал точно также! Собирал их вместе, Антонову заманил к подкастеру этому…как его? Матвееву… Получается, Никита и правда хочет что-то поменять, и у него есть план, очень похожий на мой. Не он ли грохнул Антонова, чтобы забрать у того прибор? И потом Пашкиного двойника, чтобы тот не помешал брату Леры лететь в Америку? Пока складывалось. Но были непонятны его собственные мотивы? Его то какой в этом интерес? И кто он, черт подери такой? Недоговаривает. Скрывает что-то. Много что… — А когда мы попадём в Америку, — вдруг тихо сказал Пашка, — Мы попробуем всё изменить? Интересно, чем он слушал? Изменить что-то  - была основная цель этого товарища в маске. И он тут же подтвердил эту мою мысль: — Да уж, не сомневайся. Но что-то в его голосе мне не понравилось. Как то сказал он это… с подтекстом… А потом мы разошлись по номерам. Пашка – страдать по Антоновой, мы с Лерой  - к себе. Когда мы наконец остались одни в номере, я выдохнул. Она была нужна мне как воздух. Сейчас. Немедленно. Прикоснуться, почувствовать ее под собой, своей. Дверь едва успела закрыться — замок щёлкнул, — как я уже оказался рядом с ней. Не сказал ни слова. Просто подхватил её на руки одним движением, прижал к себе крепко, до боли, и понёс к кровати. Весь день я смотрел, как Никита пожирает её глазами. Изучает. Запоминает. Это выводило из себя. Внутри бушевало. Ревность, злость, страх. Я боялся. Дико боялся потерять её. Здесь, в этой чужой реальности, где её не существует. Положил её на кровать, оперся ладонями по обе стороны, склонился ближе. Губы нашли её — нетерпеливо, жадно, отчаянно. Доказывал себе — она здесь, живая, настоящая. Моя. Она отвечала так же — впивалась в мой рот, ловила дыхание, дрожала под моими руками. Жар поднялся мгновенно, обжигающей волной. Всё тело загорелось. Мои руки скользили по ней — знакомо, уверенно, вспоминая каждый изгиб. Она обвила руками мою шею и притянула ближе, плотнее. Я оторвался от её губ — на секунду, жадно глотнув воздуха, — быстрым движением стянул с неё свитер через голову. Ткань зацепилась, я дёрнул сильнее. Снова впился в неё поцелуем — голодным, отчаянным, — постепенно опускаясь ниже, на шею, ключицы, грудь. Она потянулась ко мне, расстегнула пуговицы. Я чувствовал, как дрожат ее пальцы. Стянула с меня рубашку, швырнула на пол. Её ладони на моей коже — горячие, требовательные сводили с ума. Чувствовал каждое прикосновение, как удар током. Я отстранился, чтобы раздеть ее до конца, из горла вырвалось низкое хриплое рычание. Стянул с неё джинсы — резко, торопливо, не в силах терпеть. Теперь она лежала передо мной обнаженная, красивая до невозможности. Быстро разделся сам, торопливо отшвыривая одежду по сторонам. Навалился на неё всей своей тяжестью — возбуждённый до боли. Целовал её шею, плечи, ключицы — жадно, нетерпеливо, но сдерживая себя — страстно и нежно одновременно. Мир сузился до её дыхания, до ритма наших сердец, до тепла её тела. Вошёл резко, без вступлений — одним толчком, до конца, почувствовав ее всю. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь. Я впился в её губы, глуша крик — язык проник в рот, требовательно, жадно. Мы слились — как будто пытались стереть все страхи, всю тревогу. Она обвила ногами моё тело, выгибалась дугой, прижимаясь ко мне сильнее, впуская глубже. В каждом движении было подтверждение — она моя, я её, мы живы, мы вместе. Всё закружилось — жар, пульс в висках, её тело, откликающееся на каждый толчок. Я шептал что-то ей в волосы — горячим дыханием, — не различая собственных слов. Только голос, низкий, хриплый, сорванный. Нас накрыло одновременно — как волна, как удар молнии. Она выгнулась, закричала — не сдерживаясь. Я замер с глухим стоном, уткнулся лицом ей в шею, дыша ею. Мы стали одним целым — один крик, одно дыхание, один огонь на двоих. Когда всё кончилось, я остался внутри, тяжело дыша, прижимая её к себе всем весом. Не хотел выходить. Не хотел отпускать. Хотел остаться так навсегда. Она провела пальцами по моей спине. Я чувствовал, как её сердце билось в унисон с моим — бешено, сбивчиво, постепенно успокаиваясь. Поднял голову, поцеловал её в висок — нежно, долго. — Всё хорошо, — тихо сказал, голос хриплый, севший. — Слышишь? Всё. Она кивнула, не открывая глаз. Я медленно вышел из неё, перекатился на бок, укрыл нас одеялом, притянул ближе к себе. Она уткнулась лицом в мою грудь. Я чувствовал ее дыхание на коже. Мы долго молчали. Только мои пальцы машинально чертили узоры у неё на спине. Успокаивал. Её. Себя. Думал о том, как я чуть ее не потерял. Тогда, в Припяти. Когда она уехала, оставив меня посреди дороги. Воспоминания нахлынули, внутри все сжалось. Но она лежала рядом, не отпуская — голова на моей груди, рука на животе, нога переплетена с моей. Я выдохнул. Все хорошо. Она здесь, со мной. — О чём ты думаешь? — внезапно спросила она тихо, словно что-то почувствовав. Я не хотел говорить, но вдруг вырвалось помимо воли. — Когда ты села в машину и заблокировала дверь,  я понял всё. Она резко подняла голову. Наши взгляды встретились. По ее глазам, я видел, она поняла о чем я. И продолжил, снова проживая все те эмоции, когда смотрел на свою машину, удаляющуюся от меня и чувствуя нарастающую боль в груди: — Сказать, что был в шоке — не сказать ничего. Разозлился на секунду — хотел тебя придушить, честно, — а потом меня просто скрутил страх. Что потерял тебя. Навсегда. Голос дрогнул на последнем слове. Я не смог контролировать. Страх был настоящий. Совсем, как тогда. Живой. Парализующий. Я видел её в той машине — уезжающей от меня, в опасность, одну. И не мог ничего сделать. Абсолютное бессилие. Она протянула руку, коснулась моей щеки, погладила кончиками пальцев. — Но всё же хорошо закончилось, — выдохнула она. Я усмехнулся. Аргумент у нее получился не очень. А если бы нет? Пояснил ей, глупой, что нам просто повезло: — Только потому, что Припять — деревня в полтора двора. И ещё ты по городу металась минут двадцать, это дало мне фору. Время, чтобы тебя найти. — Топографический кретинизм, — тихо пробормотала она. Который спас ее тогда. И еще одно. Признаваться не хотелось. Но, похоже, придется. — И потому, что я точно знал, где тебя искать. - выдохнул, уже представляя ее реакцию. — Откуда ты знал? — она прищурилась, приподнимаясь на локте. — Телефон, — коротко ответил я, глядя прямо в глаза. Выдал ей это ни капли не раскаиваясь, не извиняясь. Просто как факт. Да, я это сделал, живи теперь с этим. Она приподнялась выше, глядя мне в глаза — недоверчиво, с возмущением даже. — Ты так и не отключил отслеживание моего телефона? — Нет, — спокойно, невозмутимо. — И не отключу. Забудь об этом. — Серьёзно? Она явно не была в восторге от этого открытия. Ну и пусть. Все равно я не собирался делать по другому. — Иначе с ума сойду, — притянул её обратно к себе. Правда. Чистая правда. Не зная, где она, что с ней — я не мог функционировать. Не мог дышать. Не мог думать. Она хотела возмутиться, открыла рот, но замолчала. Неожиданно… С чего вдруг не стала спорить? — А потом что было? — спросила она мягче, проводя пальцами по моей груди, по шраму между рёбер. Я таял под ее пальцами. Уже рассказывал ей все, как под гипнозом. Только бы она не останавливалась. Не прерывала контакт. — Потом меня нашли люди Киняева. Или я их. Уже неважно. — Я говорил спокойно, ровно, но мышцы напряглись под её ладонью, пульс участился. Вспомнил, как наткнулся на тех двоих, в засаде. Как убил, не задумываясь, не сожалея. — У бассейна, в его машине, я нашёл прибор. Взял с собой. В бассейне — двое. Потом нашёл тебя. Ну, а остальное ты знаешь. Двое в бассейне. Отправились туда же куда и первые. Никто не мог меня остановить на пути к ней. Тем более, те жалкие дилетанты. Она прижала ладонь к моей груди сильнее. Я кивнул, обнял крепче — почти болезненно, — зарылся лицом в её волосы. Вдохнул запах. Девочка моя любимая. Несколько минут мы просто молчали. Она закрыла глаза, лежа у меня на груди. Тёплая. Живая. Настоящая. Моя. И этого было достаточно. На этот момент — достаточно. Утром мы снова собрались в номере Никиты. Лера у меня на коленях, расслабленная, спокойная — я чувствовал это в том, как она прижималась ко мне, как доверчиво опиралась на мою грудь. Моя. Только моя. После вчерашней ночи это стало ещё более очевидным. Никита всё так же странно смотрел на нас — пристально, неотрывно, как будто пытался разгадать загадку. По его взгляду вообще невозможно было что-то понять — большую часть лица скрывала маска. Но равнодушия в его взгляде не было точно. Что-то там горело. И это меня бесило. Раздражало. Злило. Он вообще в принципе меня выбешивал. Своими взглядами, своими тайнами. Но за этот его интерес к Лере вообще хотелось его придушить. Я обнял Леру крепче — собственнически, демонстративно. Чтобы не забывался. — И что нам делать теперь? — спросил Пашка с холодной решимостью. Видимо за ночь пришел  в себя. — Сейчас тебе нужно убедить твоих друзей уехать, — ответил Никита. — Боюсь, это будет не так просто, — глухо сказал Пашка. — Проще, чем ты думаешь, — ответил Никита. В его голосе прозвучало что-то зловещее. Я напрягся, насторожился. Что он задумал? — Пашка сможет убедить Лёху, может Настю, но вот Гоша — это вряд ли. Это такой правильный ботан… — влезла Лера. — Лер, — медленно ответил ей брат, — Я тебя удивлю сейчас, но там всё тоже очень изменилось. Настя теперь с Гошей… Охренеть! Я вспомнил, как Петрищев тащил рыжую куда то за руку и она не сопротивлялась. Меня тогда это удивило, но нигде не ёкнуло, что  что-то не так… И что бы это значило? — Ты гонишь! — Лера не поверила. — Это сюр какой-то… Не могло всё так поменяться. Видимо могло. Мы накосячили так, что поменяли даже характеры и судьбы. Связи, отношения. Я молча гладил её по спине, думая, оценивая размеры того, что мы натворили. Водил рукой вверх-вниз по позвоночнику, ощущая под пальцами каждый позвонок через тонкую ткань. Пытался успокоить ее, но, похоже, успокаивал себя. В этой чертовой искаженной реальности всё было не так. Перевёрнуто с ног на голову. — А если они не согласятся? — спросил Пашка напряженно. — Тогда надо идти на крайние меры, — ответил Никита и достал из сумки какую-то непонятную штуку, похожую на электронный браслет. Я с любопытством рассматривал штуку в его руках. Огоньки мигают. И что это такое? Взрывное устройство? Охренеть, аргумент! — Это что за хрень? — Пашка взял прибор в руки, повертел. — Это маячок, — пояснил Никита. — Сделал для бабушки, чтобы она не потерялась, без ключа его не снять. Но ты скажешь, что это бомба. — Охренеть, мотиватор, — тихо прошептала Лера. Думали мы с ней почти об одном и том же. Я хмыкнул. Обнял Леру сильнее за талию. Этот Никита не прост, ох, не прост. Шантаж. Чистый шантаж. Эффективно. Жёстко. Но работает. Никита довез нас до дома Горелова, высадил Пашку. И теперь мы сидели вдвоем с Лерой в машине и смотрели, как тот пытается убедить Алексея поехать с нами. Никита стоял на улице, рядом со своим пикапом — прислонившись к капоту, скрестив руки. Лера, внимательно наблюдала за их разговором. А я смотрел на нее. Пашка активно жестикулировал, Горелов качал головой, отступал. — Как думаешь, убедит? — спросила она, не отрываясь от окна. Я промолчал. Не люблю строить догадки, предпочитаю факты. Просто смотрел, анализировал язык тела, читал по жестам. Все было очевидно. Горелов не соглашается. Сопротивляется. Пашка настаивает. А потом я увидел, как Пашка сделал резкое движение — быстро, ловко — и защёлкнул у Алексея на руке браслет. Ловушка захлопнулась. Горелов дёрнулся, попытался снять, не получилось. План Никиты сработал. Шантаж — грязный метод. Но иногда необходимый. И очень эффективны. — Не убедил, — я откинулся на сидение. — И что теперь? — я видел, что Лера нервничает. — Зависит от того, насколько Горелов испугается, — качнул я головой, глядя, как Лешка трясёт рукой, пытаясь сбросить браслет. — Лешка вообще-то отчаянный, — сказала Лера. — Странно, что он не согласился. Он всегда был за любой кипиш. Лешка. Она назвала его Лешка. Не Горелов. Не Алексей. Лешка. Она всегда его так называла. Ласково. Интимно даже. Я вдруг завелся. Нервы сдали, что ли? Знал, что тот Горелов неровно дышал к ней. Видел, как он несколько раз пытался ее обнять, когда следил за ними по дороге в Припять. И ведь то, что рыжая рядом, паршивца не останавливало. Но Лерка тоже хороша! Вместо того, чтобы отшить наглеца раз и навсегда, позволяла ему многое. Интересно, с каких хренов? У них что-то было? Ведь явно было, иначе с чего бы пацан вел себя так борзо? Внутри что-то дёрнулось. Ревность. Привычная, мучительная. — Ты так хорошо его знаешь? — спросил я, стараясь говорить ровным голосом. Контролировал интонацию. Спокойно. Нейтрально. Увиидел, как она напряглась. Почувствовала подтекст. Точно что-то у них было. — Конечно хорошо! — она говорила мягко улыбаясь, но ее напряжение я чувствовал. — Я его лет с четырёх знаю, всё детство в одной песочнице с Пашкой провели. Я внимательно посмотрел на неё — долго, изучающе, глаза в глаза. Искал ложь. И нашёл. Не всё правда. Что-то недоговаривает. Что она скрывает? Что между ними было? Внутри начинало гореть. Твою ж мать… Не к месту и не вовремя… Я положил ладонь на её шею. Зарылся пальцами в волосы. Притянул к себе. Чувствовал ее дыхание. Она наклонилась ближе и едва слышно сказала: — Мы не одни вообще-то. Мне было плевать. Абсолютно. Я притянул её ближе — резко, без предупреждения — и поцеловал. Требовательно, собственнически. Доказывая. Себе. Ей. Всему миру. Моя. Она ответила — не сопротивляясь, открывая рот, — слегка прикусив мою губу — чуть больнее, чем надо. Я зарычал, прижимая сильнее, впиваясь в её губы. Она вдруг прошептала сквозь поцелуй, задыхаясь: — Осторожнее, Серёжа. А то я подумаю, что ты, правда, ревнуешь к Лёшке. Твою ж мать! Я и ревную! Меня просто жгло изнутри. Что было между ними? Целовались? Или что-то больше? — Думаешь, я не ревную? Думаешь, я не представляю, что могло быть у тебя с ним? Образы вспыхивали в голове — она и Горелов, его руки на её теле, его губы на её коже. Внутри всё сжалось, закипело. Она легко улыбнулась — максимально естественно, безмятежно: — «Могло быть»… Но не было. О чём ты вообще? Он друг моего брата. И мне почти как брат. А ты любишь додумывать того, чего нет. Я смотрел на неё — изучал лицо, глаза, губы. Искал подвох, обман. Не нашёл. Или она хорошо врала. Или говорила правду. Врать она умеет виртуозно. Это я знал. Но в основном, она говорила мне правду. По крайней мере, я очень хотел в это верить. Разжал пальцы, отпуская её затылок, и просто прижал к себе — крепко, но уже без ярости. Верил. Или заставлял себя верить. Потому что альтернатива была невыносима. Одновременно открылись передние двери машины. Пашка забрался в пассажирское кресло — дышал тяжело, явно взволновал. Еще бы! Только что навесил бомбу на руку лучшего друга. — Ну что? — спросила Лера, подавшись вперёд. — Пока неясно. Но Леха, по ходу, напугался. Побледнел, когда я сказал про бомбу. Обещал поговорить с Настей и Гошей. Никита сел за руль, завёл мотор. — Пока всё по плану, — сказал он, глядя на нас в зеркало заднего вида. — Теперь едем делать вам документы. «По плану». По его плану. Которого мы не знаем. Который он нам не объяснил полностью. Я не доверял ему. Совсем. Слишком много недосказанного, слишком много странностей. Он что-то задумал. Использует нас. Но для чего? Я обнял Леру крепче, прижимая к себе. Защищая. От Никиты. От опасности. От всего этого безумного мира. Она моя. И я не позволю никому причинить ей вред.