Крушение самолета (к главе 48,49)

Я сидел рядом с Лерой и наблюдал, как она наблюдает за этим Никитой. Снова. Уже который раз за последние три дня. Не то чтобы меня это бесило — нет, я давно научился держать свои эмоции под контролем. Но раздражало. Сильно. Потому что я не понимал, что она в нем видит. Что так притягивает её взгляд к этому замаскированному типу с манерами секретного агента и слишком гладкими ответами на любые вопросы. Никита — загадка. Слишком много знает, слишком мало говорит. Я не верил ему ни на секунду. Первый класс на рейсе Москва - Нью-Йорк — это было неожиданно. Широкие кресла, кожа, пространство. Он явно хотел произвести впечатление, купить наше доверие. Или просто показать, что у него есть ресурсы. Много ресурсов. Что тоже настораживало. Я устроился в кресле, натянул ремень безопасности и почувствовал, как Лера села рядом. Её запах успокаивал нервы. Я повернул голову, посмотрел на неё. Она была напряжена — плечи жёсткие, челюсть сжата, взгляд цепкий. Сканировала салон, людей, ситуацию. Моя девочка любимая. — Извините, вы не могли бы пристегнуть ремни безопасности? Голос бортпроводницы был знакомым. Я обернулся — скорее по привычке проверить, кто говорит, — и замер. Аня Антонова. Живая. Реальная. В форме стюардессы, с идеальной прической и безупречным макияжем. Охренеть. Она здесь. Существует в этой реальности. Работает. Улыбается. Я почувствовал, как рука Леры вдруг сжала мою — сильно, почти до боли. Её пальцы впились в мою ладонь, и я сразу понял — она тоже её узнала. Я сжал её руку в ответ, давая понять: я здесь, я с тобой, всё под контролем. Хотя под контролем не было ничего. Пашка вообще побледнел, будто увидел призрак. Его лицо вытянулось, глаза расширились. — Аня? — выдохнул он, и в его голосе была такая боль, такая надежда, что даже мне стало не по себе. — Паша? — удивилась она, останавливаясь рядом с ним. Она явно знала того Павла, которого убили в квартире родителей. Я отвел взгляд, не желая видеть эту сцену. Не моё дело. Но рука Леры всё ещё сжимала мою, и по тому, как часто она дышала — неровно, прерывисто, — я понял, что она взволнована. Сильно. Я наклонился к ней, прижался губами к виску — легко, успокаивающе. Она кивнула, но не расслабилась. Её тело оставалось напряжённым, как натянутая струна. После взлета, когда нам разрешили отстегнуть ремни, я откинулся на спинку кресла и выдохнул. Облегченно. Взлет — всегда самая опасная часть полета. Статистика. Я не боялся летать, но факты есть факты. Лера потянулась рядом — изящно, по-кошачьи, — и я невольно проследил взглядом за изгибом её шеи, линией плеч. Красивая. Моя. И тут же поймал себя на мысли, что пялюсь на неё, как идиот. Но разве можно не пялиться? Она затмевала всё вокруг — яркая, живая, непредсказуемая. Я заметил, как она снова повернула голову — резко, настороженно — и посмотрела в сторону Никиты. Опять. И что-то внутри меня щелкнуло. Не злость. Хуже. Ревность. Тупая, примитивная, которая разъедала изнутри, как кислота. Потому что я не понимал. Я не мог понять, что она в нём ищет. Что так притягивает её взгляд снова и снова. Она смотрела на него не так, как смотрят на мужчину, который нравится. Нет. Она смотрела на него так, будто пыталась решить головоломку. Как будто искала ответ на вопрос, который даже не могла сформулировать. Я видел, как Антонова появилась в салоне. Пашка вскочил и направился к ней. А Лера не отрывала взгляда от Никиты. Я проследил за её взглядом — нехотя, против воли, — и увидел, как тот повернулся, посмотрел на Аню. И замер. Даже через маску, даже на расстоянии я увидел — его тело напряглось. Весь корпус подался вперед, потом резко застыл. Он смотрел на Антонову так, будто увидел что-то невозможное. Что-то болезненное. А потом резко отвернулся к окну, сжав руки в кулаки. Интересно. Я снова посмотрел на Леру. Она наблюдала за Никитой не мигая — впилась взглядом, как хищник, выслеживающий добычу. Её глаза горели — азартом, любопытством, этой её чёртовой тягой ко всему непонятному и опасному. И что-то внутри меня оборвалось. Хватит. — Лер, — сказал я глухо, но с нажимом. Она дёрнулась — резко, будто я разбудил её, — и повернулась ко мне. — Что? Её глаза были широко распахнуты, зрачки расширены. Она была вся во власти своих мыслей, своих догадок. — Всё хорошо? — спросил я, прищурившись. Она кивнула — быстро, слишком быстро. Неубедительно. — Ты глаз не сводила с этого Никиты, — ровно сказал я. Я не хотел устраивать сцену. Не хотел звучать как ревнивый идиот. Но мне нужно было понять. Нужно было знать, что происходит у неё в голове. Потому что когда Лера молчит и что-то обдумывает — это опаснее любой бомбы. — Да, — просто ответила она, и я даже удивился её честности. — И знаешь, что я заметила? Я молчал, ждал продолжения. Включил свой внутренний детектор лжи — привычка, от которой не избавиться. — Никита знает Аню Антонову, — сказала она тихо, наклонившись ко мне ближе. — И не просто знает, а… чувствует к ней что-то. Ты бы видел его взгляд, когда он её увидел. Боль. Настоящая. Я выдохнул. Не от облегчения — от понимания. Она снова копает. Снова ищет связи, закономерности, ответы. Моя Лера не может просто сидеть и ждать. Она всегда действует. — Я не видел, — сухо ответил я, глядя прямо перед собой. — Потому что я на него не смотрел. Я смотрел на тебя. — А я смотрела, — спокойно согласилась она, кладя ладонь мне на руку. — Но изначально не на него, а на Пашку. На него случайно вышло. Её прикосновение было тёплым, успокаивающим. Я накрыл её ладонь своей — крепко, уверенно. — Не нравится мне этот Никита, — признался я мрачно. Потому что это была правда. Он вызывал у меня инстинктивное недоверие. Не потому что он был опасен — я встречал опасных людей. А потому что он был непрозрачен. Я не мог его прочитать. Не мог предсказать. А значит — не мог контролировать ситуацию. — Серёж, тебе ни один мужчина в радиусе сотни километров от меня не нравится. Ну, может, кроме Пашки, — улыбнулась она. И я почувствовал, как напряжение чуть спало. Её улыбка всегда действовала на меня так — разоружала, успокаивала, возвращала в реальность. — Он так смотрит на тебя. Пристально. Почти постоянно, — всё же добавил я, нахмурившись. Потому что это тоже была правда. Никита смотрел на Леру слишком часто, слишком внимательно. И мне это не нравилось. Категорически. — Он и на тебя постоянно смотрит, но я же не ревную! — рассмеялась она. Тихо, искренне. И этот смех снова всё расставил по местам. Я усмехнулся, но внутри легче не стало. Лера привалилась к моему плечу, и я обнял её — крепко, уверенно. Почувствовал, как её тело расслабилось, как дыхание стало ровнее. Её волосы пахли чем-то цветочным, и я уткнулся носом в макушку — тихо, незаметно, просто наслаждаясь моментом. Это было правильно. Так, как должно быть. Она рядом. Я рядом. Всё остальное — вторично. — Серёж, — протянула она через некоторое время, — скажи, тебе не кажется бредом то, что сейчас с нами происходит? Самолёт, Америка, Советский Союз… А неделю назад мы ели фисташковое мороженое на кухне. И всё было более чем предсказуемо. Я усмехнулся — тихо, горько. Конечно, это был бред. Полный, абсолютный. Но мы уже давно перешагнули черту нормальности. С того самого момента, как первый раз переместились в 1986-й. С того момента, как я решил, что пойду за ней куда угодно. Даже в такую реальность, которая не должна была существовать. Я не ответил словами — просто прижал её к себе сильнее. Потому что слова здесь были лишними. Но мир не дал нам даже минуты покоя. Голос Пашки — громкий, взволнованный — прорезал тишину салона. Я открыл глаза и посмотрел в его сторону. Он разговаривал с Аней — стоя в проходе, жестикулируя, явно пытаясь что-то объяснить. Она улыбалась — вежливо, отстранённо. Профессионально. Но была явно раздражена. А потом я увидел, как Никита резко поднялся и направился к ним. Его движения были быстрыми, решительными. Он подошел к Пашке и тяжело положил руку на плечо брата — останавливающе, властно. Что-то сказал — коротко, тихо. Пашка растерялся, прошёл на своё место и сел рядом с Никитой. Они начали о чём-то тихо переговариваться. Что это было? Я нахмурился, наблюдая. Никита явно знал больше, чем говорил. И его реакция на Антонову, и сейчас это вмешательство — всё говорило о том, что между ними есть какая-то связь. Какая-то история. Через несколько секунд в динамиках зазвучал голос Ани — ровный, уверенный, на английском. Она инструктировала пассажиров о правилах безопасности. Профессионально, чётко. Я взглянул на Пашку — и что-то дрогнуло внутри. Он смотрел на неё так, будто она была всем его миром. Глаза распахнуты, губы дрожат. Боль и обожание одновременно. Чёрт. Я отвёл взгляд. Не моё дело. Но внутри что-то неприятно сжалось. Потому что я понимал его. Слишком хорошо понимал. Потому что я сам смотрел на его сестру точно так же. Каждый раз. Каждую секунду. — Серёжа, — вдруг повернулась ко мне Лера, глядя в глаза. — Скажи, я эгоистка, да? Я вскинул на неё взгляд — удивлённый. Не ожидал такого вопроса. Откуда это? — Нет, — сказал я после короткой паузы, обдумывая ответ. — Манипуляторша, провокаторша — да. Но эгоистка — нет. Потому что это была правда. Лера могла быть жёсткой, колючей, могла манипулировать людьми и ситуациями. Но она всегда делала это ради тех, кого любила. Ради Пашки. Ради меня. Ради всех нас. Она хмыкнула, качнула головой — и потянулась ко мне, поцеловала. Её губы были мягкими, тёплыми, и я ответил — инстинктивно, жадно, позволяя себе на секунду забыть обо всём. Моя рука скользнула по её спине — привычно, уверенно, чувствуя каждый изгиб, каждую линию её тела. Но она вывернулась из моих объятий, разорвала поцелуй. — Пойду поговорю с Пашкой. Я кивнул. Неохотно. Потому что хотел, чтобы она осталась рядом. Хотел, чтобы мы просто сидели вот так — вместе, в тишине, не думая ни о чём. Но это была не Лера. Она никогда не могла просто сидеть. Она всегда действовала. Я проводил её взглядом, наблюдая, как она идёт по проходу — легко, уверенно, с гордо поднятой головой. Моя. Всегда моя. Сидел в кресле и наблюдал, как Лера разговаривает с Пашкой. Они сидели рядом, негромко переговаривались — брат с сестрой, близкие люди. Ничего такого. Но мне всё равно не нравилось, что она не рядом со мной. Глупо, я знал. Но ничего не мог поделать. А потом я увидел, как к ним подошёл Никита. Что-то сказал Лере. Я напрягся инстинктивно. Лера подняла голову, встала — быстро, почти подскочив. Она собралась уходить. Я видел это по её движениям — по тому, как она развернулась, готовая шагнуть прочь. И я уже начал расслабляться. Сейчас вернётся. Сядет рядом. Всё будет нормально. Но Никита остановил её. Снова что-то говорил. Лера обернулась ко мне — встретилась со мной взглядом. И я увидел в её глазах вопрос. Колебание. Она ждала моей реакции. Я поднялся — медленно, не спеша, давая себе секунду, чтобы взять эмоции под контроль. Внутри меня всё кипело. Этот Никита с первого дня смотрел на Леру слишком часто. Слишком внимательно. И каждый раз, когда его взгляд задерживался на ней, я чувствовал, как что-то внутри сжимается. Ревность. Потому что Лера была моей. Единственной. И мысль о том, что кто-то другой может смотреть на неё так же, как я, вызывала во мне желание сломать этому кто-то челюсть. Я держал лицо спокойным — нейтральным, непроницаемым. Руки свободно висели вдоль тела. Дыхание ровное. Но внутри всё было на пределе — как пружина, сжатая до отказа. Лера снова посмотрела на Никиту. Снова что-то проговорила. Пашка кивнул, встал и пошёл по проходу. А Лера повернулась ко мне. И уже шагнула в мою сторону, когда Никита коснулся её локтя. Легко. Но настойчиво. Всё внутри меня взорвалось. Не снаружи — там я оставался спокойным. Но внутри — лавина. Ярость, ревность, инстинкт, требующий оторвать его руку от неё. Немедленно. Лера дёрнула рукой — резко, почти грубо, — высвободилась. Её взгляд метнулся ко мне. Я видел в её глазах беспокойство. Предупреждение. Она знала, что сейчас я на грани. Моя челюсть сжалась. Руки сами собой стиснули спинку кресла передо мной — крепко, до боли в костяшках. Я не двигался. Просто смотрел. Не отрываясь. Каждый мускул напряжён, готов к действию. Потому что если он ещё раз коснётся её — я не сдержусь. Он что-то спросил у Леры и она напряглась. Не ожидала этого вопроса. Она растерялась. Я замер — на секунду, не больше. Ярость вспыхнула снова — жарче, сильнее. Я шагнул вперёд — бесшумно, но быстро. Раздражение требовало действий. Подойти. Встать рядом. Показать, что Лера — моя территория. И что у него нет на неё никаких прав. Лера среагировала мгновенно — встала между нами, спиной к нему, лицом ко мне. Она и так то мелкая, невысокая, а в узком проходе между креслами её фигура казалась совсем маленькой. Но я знал, что она прочнее стали. И сейчас она пыталась меня остановить. Успокоить. — Никита хочет показать нам какие-то видео, — быстро пояснила она, не сводя с меня взгляда. — Пашка сейчас приведёт остальных. Её голос был ровным, но я слышал в нём лёгкую дрожь. Она волновалась. Боялась, что я сорвусь. Я молчал. Просто стоял рядом, глядя поверх её головы на Никиту. Наши взгляды встретились — его холодный, непроницаемый, и мой, полный предупреждения. Я не сказал ни слова. Но он понял. Я видел это по тому, как он чуть отступил назад. Подошли остальные. Мы с Лерой встали чуть в стороне. Я обнял её сзади — крепко, собственнически, ладонью замкнув на талии. Мне нужно было её чувствовать. Знать, что она здесь, рядом, со мной. Её тело прижалось ко мне — тёплое, мягкое, родное. Я вдохнул запах её волос что-то ее, неуловимое. Моё. Только моё. Но я чувствовал напряжение. В её плечах, в дыхании. Она тоже была настороже. Ждала подвоха. Я поймал взгляд Никиты — быстрый, резкий. Он смотрел на наши переплетённые руки, на мои пальцы на её талии. Задержал взгляд там — на секунду дольше, чем нужно. И что-то в его глазах меня задело. Не злость. Не зависть. Боль. Какая-то чужая, непонятная боль. Но мне было плевать на его боль. Мне было важно только одно — чтобы он держался от Леры подальше. Леша включил видео на планшете. Изображение ожило — АЭС, прибор, Антонов в белом костюме. Говорил в камеру — о перемещениях, об экспериментах. Я смотрел, но мысли были не о видео. Всё это я уже знал. Посматривал на остальных. Гоша хмыкнул — демонстративно, с показной скукой. Не удивительно. Я бы тоже не поверил, если бы не видел всё своими глазами. Леша выглядел растерянным — хмурился, качал головой. Никита стоял, глядя на всех с разочарованием. Ждал реакции. Но никто не вскрикнул, не упал в обморок. Провал. — Пойдём? — тихо сказал я Лере, наклонившись к её уху. Мягко потянул её к нашим местам, рукой на талии направляя. Хватит. Нам здесь делать нечего. Я почувствовал, как Никита напрягся — это буквально повисло в воздухе. Он смотрел нам вслед, и даже не оборачиваясь, я чувствовал этот взгляд — тяжёлый, пронзающий. Моя ладонь на талии Леры чуть сильнее сжалась — защитно, предупреждающе. Послание было ясным: она со мной. Она моя. И ты здесь лишний. Мы дошли до наших кресел. Лера обернулась — наверное, чтобы убедиться, что Никита ушёл. Я развернул её к себе — руками за плечи, притянул ближе. И поцеловал. Долго. Глубоко. Требовательно. Мне нужно было это. Нужно было почувствовать её губы на своих, её дыхание, её тепло. Нужно было напомнить — ей и себе, — что она со мной. Что между нами есть то, чего ни у кого другого нет. И что никакой Никита с его странными вопросами и болью в глазах не имеет к нам никакого отношения. Лера ответила — мягко, податливо, прижимаясь ко мне всем телом. Её руки скользнули по моей груди — осторожно, нежно. И на мгновение всё остальное перестало существовать. Только мы. Только она. Только этот момент. А потом самолёт резко тряхнуло. Сильно. Неожиданно. Лера качнулась в мои руки — ноги подкосились, тело потеряло равновесие. Я подхватил её одной рукой — инстинктивно, крепко, — прижал к себе, а другой вцепился в спинку кресла. Что за чёрт? В салоне вспыхнула красная лампа — пульсирующая, тревожная. Сработала сигнализация — громкая, пронзительная. Из динамиков посыпались сухие фразы на английском — быстрые, чёткие. Пристегнуть ремни. Не паниковать. Оставаться на местах. Турбулентность? Или что-то хуже? Я мгновенно переключился в режим действия. Эмоции — в сторону. Сейчас не время. Сейчас нужно действовать быстро и чётко. Усадил Леру — сильно, не церемонясь, одной рукой прижимая её плечо. Она попыталась вскочить, вертя головой — паника в глазах, дыхание сбивчивое. — Пашка! — её голос дрогнул. — Где Пашка? Я быстро оглядел салон. А Пашки не было видно. Чёрт. — Серёж, — голос Леры дрожал, срывался, — что происходит? — Всё хорошо, Лер, — спокойно ответил я, застёгивая на ней ремень. Быстро, руки действовали на автомате. Я не смотрел на неё — смотрел прямо перед собой, оценивая ситуацию. Насколько всё плохо. Что делать дальше. Маски выпали сверху — жёлтые, на резинках, закачались перед лицами. Я схватил одну, надел на Леру — быстро, чётко, проверяя фиксацию. Её руки тряслись — пытались помочь, но почти не слушались. Пластик прижался к её лицу, резинка легла на затылок. Она смотрела на меня, глаза широко распахнуты, зрачки расширены от страха. Краем глаза я заметил Пашку — он быстро шёл к своему креслу, почти бежал, держась за спинки. Живой. Целый. Слава богу. Лера вдохнула — глубоко, судорожно. И её взгляд вдруг поплыл — расфокусировался, потемнел. — Лер! — резко окликнул я, хватая её за руку. — Лера, слышишь меня? Она не ответила. Её веки дрожали — опускались, поднимались, снова опускались. Голова медленно склонилась набок. Нет. Нет-нет-нет. — Лера! — я встряхнул её за плечо, сжал сильнее. — Открой глаза! Смотри на меня! Но её взгляд уже угас — стал пустым, отсутствующим. Тело обмякло в кресле, голова упала на грудь. Паника — чистая, животная — рванула внутри, но я задавил её силой воли. Не сейчас. Нельзя паниковать сейчас. Проверил пульс на шее — пальцы к сонной артерии, отсчитывая удары. Слабый, но есть. Дышит. Жива. Значит, кислородное голодание. Или давление. Или шок. Я оглянулся — быстро, оценивающе. Пассажиры психовали. Где бортпроводники? И тут где-то позади мелькнул силуэт. Никита. Он обернулся на нас — на секунду, не больше, — и его взгляд встретился с моим через проход. Даже на расстоянии я видел в его глазах что-то странное. Не безразличие. Не любопытство. Что-то другое. Но мне было не до него. Единственное, что имело значение сейчас — это Лера. Её дыхание, её пульс, её жизнь. Я не отрывал взгляда от её лица. Бледного. Безжизненного. Моей Леры. Сжал её руку — крепко, до боли. Самолёт снова тряхнуло — сильнее, жёстче. Где-то вдали раздался крик — пронзительный, испуганный. Я схватил свою маску, надел — одним резким движением, не задумываясь. Холодный пластик прижался к лицу, кислород хлынул в лёгкие. Перед глазами внезапно все поплыло, расфокусировалось. Я погрузился в темноту. *** Я очнулся резко — как от удара током. Рывок всем телом, вдох — глубокий, судорожный, — горло обожгло сухостью. Первая мысль — Лера. Я дернулся в её сторону — инстинктивно, не думая, — и увидел её. Без сознания. Голова склонилась набок, тело обмякло в кресле, маска на лице. Бледная. Чёрт. Пальцы сорвали с себя маску — резко, грубо, — бросил её, не глядя. Рука легла на её шею — к сонной артерии, отсчитывая удары. Пульс есть. Дышит. Грудь поднимается — медленно, неглубоко, но движется. Выдохнул. Облегченно. Спазм в груди отпустил — чуть, но отпустил. — Лер, — позвал тихо, убирая маску с её лица. — Лера, слышишь меня? Никакой реакции. Веки не дрогнули. Дыхание ровное, но отсутствующее — как будто её здесь нет, только тело. Я сжал её руку — крепко, до боли, — пальцы переплелись с её холодными пальцами. Массировал запястье — круговыми движениями, растирая кожу, пытаясь вернуть кровоток. — Давай, — прошептал, наклонившись ближе. — Открой глаза. Ну же. Оглядел салон — быстро, оценивающе. Настя, Гоша, Леша — все без сознания, завалившись в креслах. Маски болтались на лицах. Пашка сидел рядом, только пришел в себя. Мельком взглянул на него. - Паш, ты как? - Сушняк дикий, - сглотнув сказал Пашка. Повертел головой. - А где Аня? Но сейчас я не мог думать ни об Ане, ни о Пашке. Сейчас была только Лера. Только она. - Пойду поищу, - он поднялся, слегка качаясь. Я кивнул, не глядя. Снова провел рукой по Леркиной щеке — осторожно, нежно, — чувствуя прохладу кожи под пальцами. Провел большим пальцем по скуле, по линии челюсти. — Лер, пожалуйста, — голос сорвался — едва заметно, на одном слоге. Я откашлялся, взял себя в руки. — Открывай глаза. Мне нужно знать, что ты в порядке. Пауза. Долгая. Бесконечная. А потом её веки дрогнули. Сердце екнуло — от облегчения. Она медленно открыла глаза. Взгляд мутный, расфокусированный. — Лер, — выдохнул я, и в этом слове было всё — облегчение, страх, любовь. — Ты слышишь меня? Она моргнула — медленно, неуверенно, — пытаясь сфокусироваться. Губы разжались, задвигались, пытаясь что-то сказать. — Что происходит? — хрипло, сипло. Голос почти не узнать. — Не знаю, — честно ответил я, продолжая держать её руку. — Самолёт почти пустой. Но мы всё ещё летим. Я видел, как в её глазах медленно возвращается осознанность. Она приподнялась в кресле — с трудом, цепляясь за подлокотники, — качнулась. Я подхватил её за плечо — крепко, не давая упасть. — Тихо, — сказал, придерживая. — Не торопись. Но она уже оглядывалась — быстро, панически, — щурясь от яркого света. Я видел, как её взгляд скользит по креслам, по телам без сознания, по пустому креслу Пашки. И я понял — сейчас начнётся паника. — Пашка? — её голос дрогнул, сорвался. Рука схватила мою — крепко, до боли, ногти впились в кожу. — Пашка с Аней, — быстро ответил я, наклонившись ближе, чтобы она видела мое лицо, чувствовала, что я рядом. — С ним всё хорошо. Ей нужно было успокоиться. Нужно было знать, что её брат жив. Я сжал её руку сильнее — передавая тепло, уверенность, стабильность. Даже когда сам не знаю, что происходит. Она кивнула — едва заметно, — но напряжение в плечах не спало. Она не верила мне. Не полностью. Ей нужно было увидеть своими глазами. — Хочешь пойти к нему? — тихо спросил я. Она кивнула — быстро, решительно. Я помог ей встать — поддержал под локоть, обнял за талию. Её тело прижалось ко мне — тёплое, но слабое, дрожащее. Ноги подкашивались, но она упрямо шла вперёд, держась за мою руку, как за спасательный круг. Мы прошли по проходу — медленно, шаг за шагом. Я не отпускал её ни на секунду. Чувствовал каждое её движение, каждый вдох. Салон первого класса был пуст. Совершенно пуст. Только мы, и те трое без сознания, и тишина — гнетущая, давящая, нарушаемая только монотонным гулом двигателей. Я видел, как Лера машинально считает — шёпотом, на пальцах: я, Сергей, Пашка, Аня, Настя, Гоша, Лёха. Семеро. А потом она резко обернулась — всем телом, почти дёрнулась. — Где Никита? — выдохнула она, оглядываясь. Хороший вопрос. Человека в маске нигде не было. Исчез. Подозрительно. Слишком подозрительно. Из-за шторки вышли Аня и Пашка. Аня держалась за голову обеими руками, лицо бледное, глаза мутные. Пашка выглядел растерянным — взъерошенный, напряжённый. — Что случилось? — спросила Лера, глядя на брата. — Я не знаю, но мне это нихрена не нравится, — ответил Пашка, проводя рукой по лицу. Мне тоже. Мне это тоже не нравилось. Совсем. Пока Аня пыталась привести в чувство остальных — легко хлопала Настю по щекам, методично, профессионально, — мы с Лерой прошли в другой салон. Раздвинул шторку, вошёл первым — на всякий случай если там что-то не так. Пусто. Абсолютно пусто. Ни одного человека. Ни единой души. Только ряды кресел — аккуратные, застывшие, — и маски, качающиеся от движения воздуха. Я остановился, оценивая. Считая. Сколько должно было быть пассажиров? Сто? Больше? И все исчезли. Просто исчезли. Это невозможно. Физически невозможно. Если только... Я почувствовал, как Лера вцепилась в мою руку — крепко, до боли. Её дыхание участилось. Развернул её к себе — быстро, решительно, — обнял. Крепко, почти болезненно. Одной рукой за талию, другой прижал её голову к груди. Её тело дрожало — мелко, почти незаметно, но я чувствовал каждую дрожь. — Всё хорошо, Лер, — прошептал в её волосы, чувствуя запах чего-то сладкого. Ложь. Очевидная ложь. И она знала это. И я знал. Но мне нужно было её успокоить. Не дать сорваться в панику. Её сердце билось под моей ладонью — быстро, рвано, как у пойманной птицы. К нам подошёл Пашка — быстрым шагом, громко топая, — а за ним Аня. — Что это? — ошарашенно спросила она, оглядывая пустой салон. Я не ответил. Просто продолжал держать Леру, наблюдая, как Аня методично открывает полки над креслами. Щелчки замков, хлопки крышек. Внутри вещи, сумки, куртки — всё на месте. А людей нет. Антонова была собранной — удивлённой, но адекватной. Действовала чётко, профессионально. Не паниковала. Хороший знак. — А чего мы вырубились все? — неуверенно спросил Горелов, потирая затылок. Никто не ответил. Потому что никто не знал. Я посмотрел на свои часы — быстрым взглядом на запястье. Время шло. Мы летели. Но куда? И кто пилотирует самолёт? Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Аня попыталась вызвать пилота — нажала кнопку на панели, взяла трубку. Тишина. Мёртвая тишина. Только ровный гул двигателей и мерцающий свет. — Так, — Пашка обвел всех взглядом, стараясь держаться бодро, — давайте мыслить логически — почему мы отключились так надолго? Я молчал, наблюдая. Они начали строить теории — газ в масках, усыпляющее вещество. Мадышева вспомнила детство, наркоз. Логично. Правдоподобно. — Это понятно, — нервно начал Пашка, повышая голос. — Но люди где? Куда они делись? — Кто-то вывел их из самолёта, — сказал Горелов, поправляя очки. — Значит, самолёт всё-таки садился, — тихо произнёс я, почти про себя. Просто мысли вслух. Но Лера услышала. Она стояла рядом, прижавшись ко мне. Повернула голову, посмотрела на меня — внимательно, изучающе. — Только вот вопрос — зачем? — прошептала она. Хороший вопрос. И я не знал ответа. Мы стояли немного в стороне от остальных — у окна, прислонившись к переборке. Наблюдали. Я не вмешивался в их разговоры. Просто слушал краем уха, думал о своем. Лера была рядом. А они тем временем ссорились — голоса повышались, перебивали друг друга. Петрищев громче всех кричал, размахивал руками. — А где этот твой странный друг с половиной лица, а? — возмущался он, тыча пальцем в Пашку. Я нахмурился. Никита. Где он? Почему исчез? Слишком удобно. Слишком подозрительно. — Не знаешь? А я знаю! — продолжал он, выпячивая грудь. — Вы всё это устроили, потому что мой отец — секретарь ГорКома! Паранойя. Самомнение, раздутое до абсурда. Мажор, который думает, что весь мир крутится вокруг него и его папочки. Я видел, как Лера закатила глаза — демонстративно, с раздражением. Она подумала о том же. В этом я был уверен. Она наклонилась ко мне, одними губами беззвучно спросила: — Секретарь ГорКома это что? — Это круто, — тихо ответил я, склонившись к её уху, чувствуя тепло её кожи. — Большая шишка. Этот ее невинный вопрос снова напомнил мне о том, какая между нами пропасть. В поколениях, в возрасте. Она не понимала этой терминологии, не помнила Советского союза. Была слишком молодой, чтобы помнить. А я – нет. Болезненное напоминание о том, что я гожусь ей в отцы. Тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Надо сосредоточится на деле. Отец Петрищева - высокопоставленный чиновник. Влиятельный. Но это не имело никакого отношения к происходящему. Никакого. Споры продолжались — бестолковые, громкие, бессмысленные. А я смотрел на свет. Он мерцал — то ярче, то тусклее. Неравномерно. Ритмично. Что-то в этом было очень знакомое. Подождал. Считал вспышки. Отследил паттерн. И понял. Морзянка. Конечно. — Моргание светом передаёт сигнал на морзянке: «Я в самолёте», — произнёс я ровно, спокойно, прерывая спор. Все разом обернулись на меня — резко, синхронно. Смолкли. Антонова, как будто только сейчас заметив нас, нахмурилась: — А вы кто? Справедливый вопрос. Она нас здесь не знала. Не могла знать. Ни меня, ни Леру. Я погиб здесь в 1986-м, Леры не было вообще. — Я — Лера, — сказала Лера, выпрямляясь. — Пашкина сестра. — Сергей, — спокойно представился я, кивнув. Не уточняя ничего. — Но у Паши нет сестры, — удивлённо сказала Аня. Я не стал вмешиваться. Не моё дело объяснять. Пусть разбираются сами. — Это неважно сейчас, — вмешался Пашка. — Кто в самолёте? Кто передаёт сигнал? — Полагаю, — ответил я, скрестив руки на груди, — это Никита. Единственный, кто исчез. Единственный, кого нет в салоне. — Но где он сам? — спросила Лера, оглядываясь. — Физически где? — В кабине пилота, — ответил я, чуть пожав плечами. Очевидно. Логично. Единственное место, где его могло не быть видно. Мы двинулись к кабине. Шаги гулкие, тяжёлые. Пол под ногами тихо поскрипывал. Воздух стал плотнее, тяжелее — давил на плечи, на грудь. Аня попыталась вызвать пилота по связи — снова нажала кнопку, постучала по микрофону. Тишина. И вдруг…Тихий щелчок — металлический, отчётливый в напряжённой тишине. Дверь кабины медленно разблокировалась — шипение гидравлики, мягкий звук открывающихся замков. Я шагнул первым. Рефлекс. Годы службы, тренировок, операций. Моё тело знало, что делать — встать между опасностью и теми, кого нужно защитить. Между опасностью и Лерой. Загородил собой проход — широко, непроницаемо. Оценил обстановку за доли секунды: кабина, приборная панель, мигающие индикаторы. И Никита — за штурвалом, с пистолетом в руке. Направлен на меня. Девять миллиметров. Стандартное оружие. Время замедлилось. Я видел каждую деталь — дуло чёрное, холодное, палец на спусковом крючке. Расстояние — три метра, может, чуть больше. Выстрел с такой дистанции — смертельный. Без вариантов. Но страха не было. Страх — роскошь, которую я не мог себе позволить. Не сейчас. Не когда Лера стоит за моей спиной. — Не двигайся,  - сказал Никита своим искажённым модуляцией, механическим голосом. Я остался неподвижен. Руки свободно висели вдоль тела — расслабленно, но готовы к действию в любой момент. Оценивал. Просчитывал варианты. Траектория движения. Скорость реакции. Шансы на разоружение. Высокие. Очень высокие. — Не делай глупостей, парень, — сказал я ровно, спокойно. — Опусти пистолет. Голос без угрозы, без эмоций. Просто констатация факта. Потому что если он не опустит оружие, я сделаю это за него. За спиной я чувствовал присутствие Леры — её дыхание, её тепло. Знал, что она сейчас пытается заглянуть через моё плечо, увидеть, что происходит. И это меня беспокоило. Потому что если начнётся стрельба, если он нажмёт на курок... Я шагнул вперёд — резко, молниеносно. Рывок — профессиональный, отточенный до автоматизма. Тело действовало само, без команды мозга. Рука перехватила его запястье — крепко, выворачивая наружу, — вторая рука ударила по нерву на предплечье. Пистолет выпал — глухо стукнулся о пол. Я подхватил его на лету — одним движением, не глядя, — и выпрямился. Дышал ровно, размеренно, хотя адреналин бушевал в крови — жёсткий, горячий. Всё заняло секунды. Может, меньше. Мышечная память. Навык, который не забывается даже через годы. КГБ не прощает ошибок и учит действовать быстро, жёстко, эффективно. За спиной стояла тишина — все замерли, не успев даже вдохнуть. — Ты понял всё неверно, — спокойно отозвался Никита, даже не пытаясь вырваться. Голос без паники, без страха. Странно. Слишком странно для человека, которого только что обезоружили. — Что происходит? Рассказывай! — потребовал я, направляя на него пистолет. — Сейчас же. Нужны были ответы. Немедленно. Почему он угнал самолёт? Куда мы летим? Что он задумал? — А если откажусь? — усмехнулся он. — То что? Застрелишь? Вызов. Провокация. Я щёлкнул предохранителем — резко, громко. Звук эхом отразился в тесной кабине. Предупреждение. Я убивал и за меньшее. Так что, без сомнений нажму на курок, если потребуется. Я почувствовал, как за спиной Лера замерла — перестала дышать. Знал, что она сейчас смотрит на меня, пытаясь понять — серьёзно ли я. Буду ли стрелять. — А потом что? — неожиданно хладнокровно спросил Никита, слегка наклонив голову. — Умеешь самолётом управлять? Если да — без проблем — я готов умереть. А ты? Твою мать… Я сжал челюсть. Он прав. Я не умею управлять самолётом. Никто из нас не умеет. Если я его убью — мы все погибнем. Взвесил варианты — быстро, холодно, без эмоций. Просчитал последствия. Вероятности. Принял решение. Отступил на шаг назад. Опустил пистолет — но не убрал, держал наготове. — Куда мы летим? — спокойно спросил я. Потому что если не можешь изменить ситуацию силой, нужно получить информацию. Понять мотивы. Найти слабое место. — Куда и собирались — в Америку. Только это мне и нужно, — ответил Никита, продолжая следить за приборами. Америка. Но зачем весь этот цирк? Усыпляющий газ, пустой самолёт, угон? — Тогда я не понимаю, в чём смысл всего этого? — услышал я голос Леры. Она сделала шаг вперёд — к кабине, пытаясь увидеть больше. Куда лезет, ненормальная? Я, не поворачивая головы, просто вытянул руку и отодвинул её обратно — спокойно, но безапелляционно. Ладонь легла на её живот — тёплый, мягкий под тонкой тканью одежды. Почувствовал, как под моим прикосновением её тело вздрогнуло — едва заметно, но я заметил. Не сейчас. Сейчас она должна быть за моей спиной. В безопасности. Насколько это вообще возможно в угнанном самолёте. — Надо лететь не в Нью-Йорк, а в Мэриленд, — глухо сказал Никита, отвечая на её вопрос. Мэриленд. Значит, это было запланировано. Заранее. Всё — от начала до конца. Я внимательно наблюдал за ним — за его движениями, за тем, как он держит штурвал. Уверенно. Профессионально. Как будто делал это сотни раз. Как будто знал, что делает. Он угнал самолёт. Просто взял и угнал пассажирский лайнер. Безумие. Абсолютное, полное. — Никита! — Пашка метнулся в кабину, почти сбив Леру плечом. Я посторонился — нехотя, настороженно, — пропуская его. Убрал пистолет в карман куртки и прислонился к стенке в коридоре, скрестив руки на груди. Наблюдал. Оценивал. Готовый к действию в любой момент. Пашка рухнул на второе пилотское кресло. — Так это был ты! Ты сигнализировал с помощью «морзе»! Моргание света! — Я был уверен, что вы поймёте, — спокойно ответил Никита. Я хмыкнул. Конечно, он был уверен. Потому что знал, что я пойму. Бывший офицер КГБ. Морзянку учат в первые месяцы службы. И тут за бортом мелькнула быстрая тень. Военный самолёт. F-16, судя по силуэту. Американский перехватчик. Твою ж мать… Всё очень плохо. — Что это? — услышал я голос Леры. Её рука схватила мою — крепко, до боли, пальцы впились в кожу. — Американский перехватчик, — тихо ответил я, наблюдая сквозь окна кабины. — Мы почти над материком. Атмосфера мгновенно изменилась — стала плотнее, тяжелее, наэлектризованной. Металл вибрировал под ногами — низкая частота, неприятная. Приборы поблёскивали холодным светом — зелёные, красные огоньки. Я сжал руку Леры в ответ — уверенно, успокаивающе. Хотя внутри всё похолодело. Потому что я знал, что сейчас будет. Протокол действией в таких ситуациях всегда одинаковый. — Зачем? — спросила Лера, глядя на серебристую тень за окном. — Он поведёт нас на аэродром посадки, — коротко бросил Никита. — Но я за ним не полечу. До материка 15 миль, нам надо просто выиграть время. — Ты спятил? — сказал я сквозь зубы, выпрямляясь. — Он нас собьёт! Без предупреждения! Потому что это стандартная процедура. Угнанный самолёт, не отвечающий на запросы, летящий в сторону населённых пунктов — уничтожить. Немедленно. Без разговоров. — Да, но не так быстро. Нам просто нужно потянуть время, — ответил Никита. Идиот. Абсолютный идиот. И в следующий момент перехватчик открыл огонь. Короткая очередь — трассирующие пули прочертили небо огненными линиями. Предупредительная. В воздух. Но следующая будет по нам. Так и произошло. Самолёт резко дёрнуло и затрясло — сильно, всё тело, как в лихорадке. Он начал снижаться — нос опустился, высотомер быстро отматывал цифры. Падаем. Я среагировал инстинктивно — молниеносно, не думая. Схватил Леру и прижал к себе, почти вбил в переборку — жёстко, болезненно, защищая своим телом. — Серёж, мы падаем! — прошептала она в мою грудь. Голос дрожал, срывался. Я чувствовал, как её тело дрожит — мелко, неконтролируемо. Страх. Чистый, животный страх. — И что теперь? — крикнул Пашка, вжавшись в кресло. — Теперь мы будем садиться, — спокойно, почти отрешённо ответил Никита. Как будто говорил о погоде, а не о крушении. — Куда тут можно сесть? — рявкнул я, стискивая Леру сильнее. — Здесь есть небольшая взлётно-посадочная полоса. Правда, теперь здесь кладбище самолётов. Остовы, обломки. — Почему? — выкрикнул Пашка. — Это Зона. Мы недалеко от АЭС Калверт Клиффс. Зона. Опять эта чёртова Зона. Самолёт трясло всё сильнее — вправо-влево, вверх-вниз. Металл гудел — низкий, утробный звук. Слышался треск и скрип — что-то рвалось, ломалось, крошилось. Лера дрожала в моих руках — всем телом, зубы стучали. Я чувствовал её страх — осязаемый, плотный, как туман. Я крепко обнял её, прижал к стене — всем телом, всем весом, — защищая от тряски, от мира, от неизбежного. Уткнулся в её волосы — запах  чего-то сладкого, родного — и тихо шептал прямо в ухо: — Всё хорошо, Лер, всё хорошо... Ложь. Очевидная ложь. Ничего не было хорошо. Мы падали. Но я не мог ей этого сказать. Не мог позволить ей сдаться, впасть в панику. Её дыхание было частым, сбивчивым — коротко и часто, она хватала воздух ртом. Грудь не поднималась — сжалась в тиски от страха. И тогда я сделал единственное, что пришло в голову. Накрыл её губы поцелуем. Потому что если мы умрём — то вместе. Вот так. В этом поцелуе. Я целовал её нежно, но глубоко, страстно, отчаянно — вкладывая в этот поцелуй всё, что не успел сказать, всё, что чувствовал. Любовь, страх, надежду, отчаяние. Всё. Она ответила — впилась в мои губы, вцепилась в мою куртку обеими руками, как за спасательный круг. И всё исчезло. Вой двигателей, треск, вибрация, крики — остались только мы. Её губы — мягкие, тёплые, отчаянные. Её тело — дрожащее, прижатое ко мне. Её дыхание — сбивчивое, смешивающееся с моим. Вдох-выдох. Вместе. В унисон. С ней не было страшно. Ничего не было страшно. Даже смерть. Резкий удар — самолёт встряхнуло, как игрушку. Шасси грохнулись о землю — оглушительно, металл завизжал, протестующе. Меня швырнуло вперёд — всем весом на Леру, — но я удержался, упёрся руками в стену, не давая раздавить её. Не отпускал. Не прекращал целовать. До самого конца. Секунды тянулись вечностью — каждая как минута, как час. Самолёт трясло — остаточная вибрация, — и через пару минут он остановился. Встал. Тишина. Оглушительная тишина. Только гул в ушах, писк, звон. Я медленно оторвался от её губ, уткнулся лбом в её волосы и выдохнул. Тяжело, судорожно, всей грудью. Живы. Мы живы. Она жива. Руки дрожали — едва заметно, от адреналина, от пережитого. Я прижал её к себе сильнее — крепко, до боли, убеждаясь, что она реальна, что она здесь, что она цела. — Всё, — прошептал я в её волосы. — Всё хорошо. Она выдохнула — долго, со всхлипом. Руки всё ещё дрожали, цеплялись за мою куртку. Но расслабляться было рано. Слишком рано. Потому что Никита привёл нас в Зону Отчуждения. И я понятия не имел, что нас ждёт дальше.