Посланец ада на старом ранчо (к части 50)

Я ушел... Не мог простить себя за это. Пригибаясь за машиной, шел обратно. Я оставил ее там. Твою ж мать... Надо было схватить ее в охапку и тащить ее оттуда, пока была возможность. Но я знал - она бы не сделала этого. Она не стала бы убегать, рискуя жизнью девчонок. Иначе бы она не была той Лерой, которую я любил. До безумия. И прямо сейчас мог потерять. Я вернулся к остальным. Был в ярости. Всё шло не так. Внутри кипело — злость, страх, бессилие. Лера там. С этими отморозками. Каждая секунда — пытка. — Ну, что там? — спросил Пашка. — Ничего хорошего, — буркнул я, лихорадочно обдумывая ситуацию. План. Мне нужен был чёткий план. Но его не было. — Тут, короче, из этого лысого главаря другой мужик вытащил пулю, — сказал Пашка. — Я видел. Они о чём-то говорили, но я не понял нихрена. Но они явно ругались. А потом этот доктор мне помог — не выдал бандитам, хотя мог. Мне кажется, он неплохой мужик. Да твою ж мать! Ни на секунду нельзя оставить без присмотра. Я разозлился. Ярость искала выход — хотелось на ком-то сорваться, выплеснуть. — А зачем ты вообще туда полез? — рявкнул я приглушённо. — Твоя сестра оторвёт мне башку, если с тобой что-то случится. Я же сказал ждать здесь. — Сергей, нам надо пробраться туда. Я видел, там на столе остался пистолет, — Пашка пропустил мои слова мимо ушей. Я хотел ещё добавить кое-что, но тут в доме началось какое-то движение. Осторожно выглянул из-за угла. Дверь дома распахнулась, и оттуда вышли двое — лысый главарь, весь в крови, и поддерживающий его второй отморозок. Они сели в чёрный пикап. Раненый главарь тяжело опустился на пассажирское сиденье. Третий отморозок уселся за руль седана, где сидели девочки. Обе машины сорвались с места, поднимая клубы пыли, и выехали с ранчо. Леру снова увозили от меня. Я скрипнул зубами. Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль. Физическая боль — единственное, что отвлекало от внутренней. — Похоже, в доме, кроме доктора, никого нет, — сказал Никита. — Тогда пойдём, поговорим с ним, — ответил я. — Попросим помочь… или заставим. Я был настроен решительно. Вышел из-за угла и направился к двери. Решительно дёрнул створку на себя и вошёл. Мужик вышел из комнаты и удивлённо и настороженно посмотрел на меня. Потом переместил взгляд и увидел Пашку, который догнал меня и теперь стоял у меня за плечом. Доктор что-то сказал по-английски. Мы с Пашкой переглянулись, но нихрена не поняли. В дом зашёл Никита. — Он думает, что мы с русской военной базы, — перевёл он нам слова доктора. И начал что-то быстро говорить. На английском. Я ничего не понимал, но сейчас у меня не оставалось выбора, кроме как положиться на этого странного товарища в маске с отвратительным механическим голосом, к которому я никак не мог привыкнуть до сих пор. — Он говорит, что не знал про девушек, — снова перевёл Никита. — Говорит, если бы знал — помог бы. Я скривился. Интересно, чем? Пока он помог только бандиту — вытащил из него пулю. Никита снова что-то спросил у него. Повернулся ко мне. — Я спросил про оружие, он говорит, у него есть охотничье ружьё. — Спроси у него, — влез Пашка, он был очень напряжён, — Он знает, где девчонки? Никита снова заговорил с доктором. Потом повернулся к нам и перевёл. — В пяти милях отсюда, за аэропортом дальше по шоссе, на старом ранчо. Так, ну уже что-то. Ружьё и местоположение — это была уже половина плана. Никита повернулся к доктору. Заговорил снова, явно что-то просил. Доктор не соглашался, я понял это по его интонации. Никита снова что-то сказал. Из всей его фразы я уловил только слово «Help». Значит, просил помочь. Я не прислушивался особо к разговору — всё равно ничего не понимал. Думал о Лере, поглядывая на них время от времени. Внутри всё леденело от одной мысли, что сейчас может с ней происходить. Образы вспыхивали — каждый страшнее предыдущего. Их грязные руки на её коже. Её крики. Её боль. Ее отчаяние и ее страх... Я не мог этого допустить. Доктор выглядел растерянным. Я видел, что он пытается принять трудное для себя решение. Никита снова его убеждал. Уж не знаю, что он ему сказал, но увидел, как доктор дёрнул головой. Я с удовлетворением понял, что он поможет. Он дал нам свою машину — старый американский седан восьмидесятых годов. Но это было лучше, чем ничего. И винтовку «Ремингтон» с оптическим прицелом. Вообще отлично. Пожелал нам удачи. Мы сели в машину и рванули к шоссе. Никита молча вёл машину. Я осматривал оружие. Проверил магазин, прицел, затвор. Всё в порядке. Хорошее оружие. Надёжное. Все молчали и были максимально сосредоточены. Даже Петрищев перестал блажить. Мы ехали мимо аэропорта. Десятки брошенных полуразвалившихся самолётов, брошенная техника. Наверное, очень впечатляющее зрелище, но сейчас мне было совсем не до него. В голове билась одна мысль — только бы успеть. Я не могу потерять её. Просто не могу. И я убью каждого из тех, кто встанет у меня на пути. И кто посмел причинить ей зло. Каждого. Без колебаний. Без сожалений. Наконец мы подъехали достаточно близко к ранчо, чтобы нас не могли заметить. Но мы при этом видели всё. Мы расположились на отдалении, скрываясь среди камней. Я приложил винтовку к плечу и вгляделся в оптический прицел, водя стволом в разные стороны — оценивал обстановку. Старое ранчо — обветшалый дом, кучи мусора и обломков вокруг. Обе машины стояли во дворе. Из дома вышел толстый отморозок — тот, который был за рулём седана, вёз девочек и Леру. Он открыл багажник чёрного внедорожника и забрал оттуда канистру с бензином. И снова ушёл в дом. — Они внутри, — сказал Пашка, внимательно разглядывая ранчо. — А ещё есть кто-то? — спросил Горелов. — Или все, как сказал тот доктор? — Нет, только они, — медленно сказал я, всматриваясь в оптику винтовки. — Зачем ему нас обманывать? — спросил Пашка. Я оторвался от прицела. Посмотрел на остальных. Нужен был кто-то, кто будет прикрывать. Никита сразу отпадал — с его глазом только и стрелять из винтовки. — Умеешь стрелять? — спросил я Горелова, но тот покачал головой и показал свои разбитые очки. Да что ж такое? — Я умею, — вдруг подал голос Петрищев. Я посмотрел на него с удивлением. Неожиданно, конечно. — Это… Это — «Ремингтон», — быстро, волнуясь, заговорил Гоша, указывая на винтовку у меня в руке. — У отца два таких и ещё всякие ружья… Они с парткомовскими постоянно в охотохозяйства ездят. — А из такого стрелял? — спросил Пашка с надеждой. Гоша утвердительно потряс головой. Он сильно нервничал. — А попадал? — съязвил Горелов. — Кабана убил, — снова кивнул Петрищев. Неплохо. Я протянул ему винтовку. Но он вдруг испугался и пошёл в отказ. — Нет… — он выставил вперёд руку, отказываясь брать оружие, и быстро, заикаясь, заговорил. — Нет… Вы чего, ребята… Я стрелять в человека не буду…Да за это… За это в тюрьму посадят… У меня отец.. Я не… — Гош, ты что, ещё не понял, — резко сказал Пашка, — Это всё не имеет смысла сейчас. Мы в другой жизни теперь. — Это да, — я кивнул. — Либо они нас, либо мы их… — Не, ребята… Я стрелять не буду… — Петрищев запаниковал. — Я не буду стрелять! Как убедить этого идиота? Твою ж мать! Мы теряли время… Гошина помощь была необходима, как воздух. Но он… — Гоша, — вдруг наклонился к нему Никита, пристально глядя на него. — Твой отец не хотел бы, чтобы его сын рос трусом… Я с удивлением посмотрел на него. — Он не для этого тебя на охоту брал… — продолжил Никита. — Если бы он узнал, что ты мог спасти человека и не спас… Петрищев мотал головой и не мог решиться. — Нет такой цены, которую нельзя заплатить, чтобы спасти хорошего человека, — вдруг медленно, глядя прямо Гоше в глаза, сказал Никита. И Петрищев вдруг уставился на него ошарашённо. — Отец… вот так говорит… прям… слово в слово, — изумлённо проговорил он, протягивая руку к Никите. — Откуда ты знаешь? — Не подведи его, — я силой сунул винтовку в руки ошарашенного парня. — Откуда ты знаешь? — повторил он снова. Но мы уже направлялись к старому ранчо, передвигаясь короткими перебежками, прячась за обломками. В доме играла какая-то испанская музыка. Мы подобрались к дому. Я заглянул в окно. И сразу увидел Леру. Сердце дёрнулось — болезненно, сильно. Жива. Она жива. Она сидела вместе с Аней и Настей, прикованная наручником к решётке камина. Рядом, в кресле, развалился один из отморозков, с банкой пива. Я вглядывался в неё — запоминал каждую черту. Бледная, напряжённая, но целая. Потом ублюдок встал и подошёл к девчонкам. Долго рассматривал их - я понял - выбирал. Начал отстёгивать рыжую, она забилась в истерике. Горелов дёрнулся вперёд, но я удержал его. Пока не время — непонятно было, где остальные. Потом я увидел, как Лера что-то крикнула и быстро заговорила. Отморозок отвлекся и переключился на нее. Что она делает? Нет. Только не это. Ублюдок приставил к её голове пистолет. Внутри всё взорвалось. Ярость поднялась мгновенно — горячая, обжигающая волна. Кровь застучала в висках. Руки сжались так сильно, что костяшки побелели. Я уже знал, что жить ему осталось пару минут. Он поднял Леру с пола, облапал её, шлепнул пониже спины. Я сжал кулаки. Дышал ровно, медленно, заставляя себя не сорваться. Сейчас не время для эмоций. Мне нужна холодная голова. И все мои навыки бывшего офицера КГБ. Отморозок толкнул её в соседнюю комнату. НЕТ! Я прикинул планировку дома. Потом вдруг услышал звук работающего генератора. — Пойдём в обход, — тихо сказал я Никите, соображая, где та комната, куда он увёл Леру. — Пашка и Леша, оставайтесь здесь. Никита, — я указал глазами на тарахтящий генератор. Он понял меня без слов. Я направился дальше в одиночку, прижимаясь к стене. Сердце колотилось — бешено, оглушительно. Внутри только холодная ярость. В доме началось движение. Я слышал возмущённые крики. Зашёл в дом через заднюю дверь и пошёл по тёмному коридору, отыскивая комнату, куда увели Леру. И вдруг услышал её голос. Где-то дальше в доме послышалась возня. Но мне было всё равно. Я пнул ногой дверь комнаты, откуда слышал Леру. Дверь распахнулась — с грохотом, дерево треснуло. И я увидел её. В одном белье. Дрожащую. Бледную. Этот ублюдок стоял рядом — с пистолетом в руке. Время замедлилось. Я видел каждую деталь — её испуганные глаза, её дрожащие руки, его мерзкую ухмылку. Внутри взорвалось. Ярость. Чистая, всепоглощающая ярость. Он начал поворачиваться ко мне — медленно, слишком медленно. Выхватывал пистолет. Я был быстрее. Короткое резкое движение — удар в горло, хруст хрящей. Он захрипел, согнулся. Я выбил пистолет из его руки — рывком, с силой. Оружие упало на пол. Он пытался встать, хватал воздух ртом. Я поднял пистолет — быстро, автоматически. Даже не задумываясь. Вытянул руку. И выстрелил. Дважды. В голову. Точно, без колебаний. Он упал. В доме ещё слышалась возня — топот, удары, — крики и выстрелы. Потом всё стихло. Тишина. Звон в ушах. Я повернулся к Лере. Она сидела на полу, обхватив себя руками, дрожа всем телом. Господи, девочка моя! Я молча обнял её — крепко, почти грубо, прижал к себе. Ничего не говорил, молчал. Слов не было. Только ярость, страх, облегчение — всё вместе. Чувствовал, как у меня колотится сердце — тяжело, сбито, бешено. Она живая. Целая. Со мной. Снял с себя рубашку — через голову, одним движением, — надел на неё, прикрывая белье. Застегнул пару пуговиц, закутал. Прижал к себе на несколько секунд так крепко, как смог. Просто, чтобы убедится – я успел, все хорошо. Она доверчиво уткнулась в мою грудь. Я чувствовал её дыхание на коже, её слёзы, её дрожь. Думал, сердце разорвется от эмоций. Я чуть не потерял ее. Но всё закончилось. Она живая. Со мной. Я подхватил её на руки — под колени и спину, — и понёс из комнаты, крепко прижимая к себе. Не хотел, чтобы она оставалась здесь ещё секунду. Она обхватила меня за шею. Вцепилась, зарылась лицом в плечо. Я почувствовал, как ее затрясло – начался отходняк после пережитого. Её прорвало – она зарыдала. Я чувствовал ее горячие слезы на своей груди и жалел, что ублюдков нельзя убить несколько раз. Прижал ее к себе сильнее. Нёс её — быстро, не останавливаясь, не оглядываясь. В коридоре валялись тела. Я не смотрел на них. Просто переступил. Смотрел только вперёд — на выход, на свет. Вынес её на улицу. Яркий солнечный свет после полумрака коридора ударил по глазам. Я понес ее к машине, не зная, как отпущу из рук. Ребята уже стояли там. Зареванная рыжая около Петрищева, Пашка с Аней. Видел – ей тоже досталось – форма висит лохмотьями. Горелов и Никита стояли чуть в стороне. Увидев нас, Пашка рванул к нам. — Лерка! — Паш, всё хорошо, — ответила она, прижимаясь ко мне. Я не хотел отпускать её с рук. Не мог. Боялся, что если перестану руками чувствовать ее тело, просто впаду в панику. Нервы были на пределе. Обвел всех взглядом. Никита смотрел на нас со своим привычным странным выражением, то ли ужаса, то ли недоверия – нихрена не понятно — всё скрыто за маской. Перевел взгляд на Горелова. Твою ж мать! Он уставился на Леркины голые ноги , которые рубашка даже не прикрывала. Смотрел, не в силах оторваться, паршивец. Внутри вспыхнуло. Ревность. Злость. Так и дал бы по башке, но руки заняты. Донес ее до пикапа, поставил на землю. Резко распахнул дверцу  — рывком, с грохотом, — почти силой затолкал Леру внутрь — бережно, но настойчиво, — и захлопнул, загородив от чужих глаз. Нечего на нее глазеть. Потом обернулся к остальным — медленно обвел всех тяжелым взглядом, решая, что делать дальше. По всему выходило, что выход у нас один. — Едем на ранчо к доктору, — сказал я Никите коротко. — Там разберёмся, что к чему. Старался говорить спокойно и ровно, но держался на остатках самообладания. Ещё немного, и я просто бы сорвался. Ещё не отошёл от того, как увидел ее в руках того отморозка, в одном белье. И потом, когда она сидела на полу, тряслась и всхлипывала. Я чуть не потерял её. Это осознание выбивало из колеи. Я загнал в пикап Пашку с Аней. Остальным кивнул – они уселись в машину доктора. Мы двинулись обратно — на ранчо, медленно, объезжая ямы. Ехали молча. Я вёл машину,  смотрел вперёд, на дорогу, но внутри всё ещё бушевало. Адреналин не отпускал. Руки дрожали — мелко, почти незаметно. Но я ощущал. Сжал руль сильнее. Я бросил быстрый взгляд на Леру  - бледная, губы сжаты, дрожит. Я видел, как бьётся жилка на шее. Откинулась на сиденье и закрыла глаза. Хотел остановить машину. Притянуть её к себе. Прижать крепко. Сказать, что всё кончилось. Но не мог. Нужно было ехать. Успеть затемно, иначе в темноте мы тут нихрена не найдем. Она повернулась ко мне. Вздохнула тяжело. Девочка моя любимая. Жива. Цела. Со мной. Это всё, что имело значение.