Красавица и Чудовище (к части 51)

Вопль разорвал утреннюю тишину, как выстрел. Я был на ногах раньше, чем успел до конца осознать, что происходит. Мышечная память – годы тренировок, боевых дежурств, мгновенных подъемов по тревоге. Пусть и очень давно. Тело среагировало быстрее сознания. Рядом дернулась Лера – я почувствовал это всем телом, каждой клеткой, настолько мы с ней переплелись за ночь. Она вскинулась на кровати, запуталась в простыне, глаза широко распахнуты, в них – испуг и непонимание. Я схватил брюки, натянул на ходу. В голове уже работал боевой режим: оценка ситуации, варианты угроз, план действий. Кто орал и по какому поводу? Голос был похож на Петрищева, но он известный истерик, так что может все еще не так уж и хреново. Направился к двери, услышал за спиной, как Лера спустила ноги на пол. Оглянулся – она сидела на краю кровати, без одежды - моя рубашка валялась комком на полу, растрепанная. Волосы рассыпались по обнаженным плечам. На шее – мои следы, темные отметины от вчерашних поцелуев. Что-то внутри сжалось – желание остаться, прижать ее к себе, защитить от всего. Но снаружи ждала проблема, которую надо было решать. – Оставайся здесь, – бросил я коротко и вышел. Внизу был хаос. Петрищев трясся, как осиновый лист, Горелов пытался его успокоить, Пашка и Никита о чем-то спорили. И все, твою мать, говорили одновременно. Голова пошла кругом. Понять что-то из этого всего было невозможно. – Тихо, – сказал я негромко, но все мгновенно замолчали. – Гоша, рассказывай. Он сглотнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе: – Там... там труп. Доктор. Около могил. Он... он застрелился. Информация улеглась в голове быстро, четко. Самоубийство. Не нападение, не угроза. Значит, можно выдохнуть. Немного. – Где пистолет? – Рядом с ним. Просто лежит. Я кивнул. Начал распределять задачи – кто проверит периметр, кто пойдет со мной осмотреть место. Пашка с Никитой снова заспорили о чем-то – я уже открыл рот, чтобы одернуть их, когда они заткнулись сами и дружно уставились на что-то позади меня. Обернулся. И увидел Леру. В моей рубашке. Только, блядь, в ней. Белая ткань, распахнутая на ее загорелой коже. Длинные ноги – босые, голые до самого верха бедер. Волосы растрепаны, губы припухшие от ночных поцелуев. Охренительное зрелище! Весь мой боевой настрой испарился за секунду. Вместо него внутри вспыхнуло что-то горячее, первобытное, животное. Она моя. Моя. И никто, кроме меня, не должен ее так видеть. У Петрищева отвисла челюсть – он пялился на нее, как баран на новые ворота. Очевидно напрочь забыв про свои утренние проблемы. Горелов, тот вообще замер с идиотским выражением лица. Даже Пашка, ее родной брат, охренел от увиденного. Но хуже всего был Никита. Он смотрел на нее так, будто увидел святое откровение. Долго. Слишком долго. В его взгляде читалось всё: восхищение, удивление и какая-то тоска. Ярость взорвалась внутри, заливая кровь кислотой. Я развернулся на каблуках и пошел к Лерке – быстро, жестко. Каждый шаг отдавался гулким ударом по земле. Схватил за локоть – крепко, без вариантов – и втолкнул обратно в дом. Не церемонясь, не объясняя. Зашел следом, захлопнул дверь. Она смотрела на меня снизу вверх – удивленно, но не испуганно. В ее глазах плескалось непонимание. – Лер, иди поищи в доме что-нибудь, оденься нормально, – я смотрел ей прямо в глаза, стараясь держать голос ровным. Внутри все еще кипело. – И не устраивай больше таких представлений. Она прикусила губу – этот ее жест, который сводил меня с ума. Хотел притянуть ее к себе, поцеловать, вернуться наверх и никуда не выпускать. Но не мог. Не сейчас. – А что хозяин скажет, когда приедет? – спросила она с сомнением. – Ничего, – коротко ответил я. – Он мертв. И тут же пожалел о сказанном. Она вдруг осела в кресло, словно ноги подкосились. Лицо побледнело. Пальцы вцепились в подлокотники. – Как мертв? – беззвучно спросила она одними губами. Надо было срочно ее успокоить. Я присел на корточки перед ней, положил ладонь ей на колено – теплое, мягкое под моими пальцами. Кожа все еще хранила тепло нашей постели. – Гоша нашел его сегодня утром около могил жены и дочери. Он застрелился. Пистолет рядом. – Охренеть... – протянула она хрипло. Да не то слово! Я видел, как она переваривает информацию. Видел шок в глазах, попытку осмыслить. Хотелось обнять ее, прижать к себе, но нельзя было сейчас расслабляться. – Надо его похоронить, – сказала она тихо. – Да, этим и займемся, – я сжал ее колено коротким успокаивающим жестот. – А ты оденься. Хорошо? Она молча кивнула. Я поднялся, провел ладонью по ее растрепанным волосам – шелковистым, пахнущим чем-то привычным. Хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Вышел обратно во двор. Солнце уже припекало, воздух был раскаленным. Я вернулся к ребятам, начал организовывать – надо было проверить труп, решить, где копать могилу, найти инструменты. Работа помогала не думать. О том, как Никита смотрел на Леру. О том, что я чувствовал в тот момент. Ревность – это не то слово. Это было глубже, темнее. Животный инстинкт: защищать свое. Она моя. Только моя. И если кто-то посмеет... Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Не сейчас. Сосредоточься. Подошли Аня с рыжей. Настей. Оглядел их критически. И если Настя выглядела еще более ли менее, то красный анин костюма стюардессы выглядел совсем плачевно. Отправил барышень к Лерке. Пусть девчонки проведут время приятно и с пользой. Они все равно тут только болтались бы под ногами и мешали. Я стоял в тени старых построек, обсуждая с Пашкой и Никитой план действий. Насколько это можно было назвать обсуждением - неприязнь ко мне товарища в маске просто зашкаливала. Гоша сидел неподалеку и чистил винтовку. Я поглядывал на него время от времени - умело работает. Неожиданно... И занятие явно его успокаивало. Горелова не было видно – он ушел копать. Никита снова начал свою песню о том, что надо попасть на станцию. Вот далась она ему. Радиации ему мало что-ли? Я слушал вполуха, отвечал автоматически. В голове крутились совсем другие мысли. Лера. Как она сейчас? Что чувствует? Может, надо было остаться с ней, не оставлять одну? Ведь видел же ее реакцию - она буквально свалилась в кресло. Дверь дома тихо скрипнула. Я обернулся на звук – и замер. Лера спускалась с крыльца. В платье. Старомодном, бледно-сиреневом, с цветочками. Приталенное, с расклешенной юбкой, которая колыхалась при каждом шаге. На ногах кроссовки. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Она выглядела... не знаю, как описать. Нежной? Женственной? Совсем не похожей на ту дерзкую, острую на язык девчонку, которая постоянно со мной спорит, врет, доказывает свою независимость. Но при этом – абсолютно узнаваемой. Та же осанка, та же уверенность в движениях. Тот же вызов во взгляде. Сердце пропустило удар. – Лерка! – восхищенно протянул Пашка. – Отпад! Офигенно выглядишь! Как героиня из диснеевской сказки! Я обернулся на его голос вместе с Никитой. Мы оба замерли. Внутри что-то сжалось – теплое, острое чувство. Гордость. Обладание. Желание. Моя. Эта невероятная женщина – моя. Но тут я заметил Никиту. Он смотрел на нее так, будто увидел явление ангела. Долго. Пронзительно. В его взгляде было столько всего – восхищение, тоска, что-то похожее на обожание. Да не охренел ли он? И снова эта ярость. Горячая, слепая, первобытная. Челюсть сжалась сама собой. Мышцы напряглись, готовые к броску. Я уже делал шаг в его сторону, когда Лера подошла ко мне, смешно путаясь в подоле. Улыбнулась – просто, легко, как будто ничего не произошло – и обняла меня за шею. Прижалась боком, и я почувствовал тепло ее тела через тонкую ткань платья. Моя рука автоматически легла ей на талию – узкую, изящную, которая так идеально помещалась в моей ладони. Притянул ее к себе крепко, собственнически. Пусть видят. Пусть все видят, что она со мной. Никита продолжал смотреть – на нее, на меня, снова на нее. В его глазах мелькнуло что-то острое. Боль. Злость. Разочарование. А потом он тихо, но отчетливо процедил сквозь стиснутые зубы: – Красавица и чудовище. Все мое тело мгновенно окаменело. Каждая мышца налилась сталью. Кровь застучала в висках. Рука на талии Леры сжалась сильнее – я чувствовал, как она вздрогнула от внезапного давления. Чудовище. Он назвал меня чудовищем. При ней. При Лере. Внутри взорвалось что-то темное, ледяное, убийственное. Я хотел шагнуть к нему, схватить за горло, прижать к стене и... Но Лера почувствовала мое напряжение. Она развернулась к Никите и сказала – спокойно, с улыбкой: – И у них там, в сказке, все было замечательно. И похрен на всех остальных. А потом она развернулась и поцеловала меня. Все мысли вылетели из головы. Существовали только ее губы на моих, ее язык, скользящий в мой рот, ее тело, прижатое к моему. Я ответил – жарко, жадно, не сдерживаясь. Обхватил ее за талию обеими руками и поднял вверх, оторвав от земли. Она ойкнула, рассмеялась – этот звук, который я готов был слушать бесконечно – и обняла меня за шею. Прижалась всем телом, и я чувствовал каждую линию, каждый изгиб через тонкую ткань. Ярость отступила. Растаяла под ее прикосновением, под ее поцелуем. Осталось только это – она в моих руках, ее запах, ее тепло, ее смех. – Как тебе мой новый стиль? – спросила она, когда я опустил ее обратно, но не отпустил. Смотрела снизу вверх, улыбаясь той улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. – Лучше, чем моя рубашка, – ответил я коротко. – Хотя та тоже была неплоха. При определенных обстоятельствах. Я снова обнял ее одной рукой, прижал к себе, положил подбородок ей на макушку. Вдохнул запах ее волос – смесь лаванды от чужого мыла и чего-то своего, неуловимого, что сводило меня с ума. На Никиту я даже не смотрел. Демонстративно. Будто его вообще не существовало. Пусть стоит, смотрит и понимает: она со мной. Выбрала меня. И никакие его слова этого не изменят. Но он, конечно, не мог заткнуться. И упрямо лез на рожон. – Лера, ты даже не представляешь, какое он на самом деле чудовище, – сказал он медленно, четко. В словах звучала горечь. Мои плечи снова напряглись под ладонью Леры. Каждая мышца готова была взорваться. Кровь застучала в ушах. Я был на грани – еще одно слово, еще один взгляд в ее сторону, и я не отвечаю за последствия. Потому что он достал меня своими взглядами. Но Лера положила ладонь мне на грудь – легко, успокаивающе. Я почувствовал тепло ее прикосновения даже через ткань рубашки. Она медленно повернулась к Никите, и в ее движениях была та самая уверенность, которая всегда сводила меня с ума. – Я это представляю гораздо лучше, чем ты думаешь, – сказала она, улыбаясь и прищурившись. Я знал этот ее прищур - она оценивала, куда можно ударить побольнее. Я смотрел на нее в профиль – на эту невероятную женщину, которая защищала меня, хотя я должен был защищать ее. Которая выбрала меня, зная всё. Что-то внутри сжалось – так сильно, что стало больно дышать. Она не просто стояла рядом. Она была на моей стороне. Против всех. Против Никиты, который пытался разрушить то, что между нами. – Ты ничего о нем не знаешь, – глухо сказал Никита. – Совсем ничего. – О нем я знаю всё! – отрезала Лера. Ее голос стал жестче, острее. – И не могу сказать этого про тебя. Что мы знаем о тебе, Никита? Ты кто? Откуда? Неужели ты думаешь, что я поверю в твои сказки про иммиграцию в Америку и работу на АЭС? В твоей легенде столько несостыковок, что она разваливается на глазах. И это я еще не копнула глубже, заметь. Так, навскидку... Так что не тебе уличать кого-то здесь в чем-то. Я слушал ее – острую, безжалостную, невероятно умную – и понимал: она разносит его в щепки. Холодно, профессионально, без эмоций. Как в суде. И чувствовал дикую гордость. Моя женщина. Моя. – Лера, ты просто не понимаешь... – в голосе Никиты не было агрессии. Только усталость. Безнадежность. – Ну, куда уж мне! – фыркнула она. Она уже знала, что снова выиграла. Не сомневалась ни секунды. Спор внезапно прервал голос Горелова: – Готово! Он возвращался с лопатой. Могила была готова. Мы хоронили доктора в полдень, когда солнце стояло в зените, заливая всё вокруг безжалостным белым светом. Земля была сухой, каменистой. Лопата звякала о камни с глухим звуком, который отдавался в костях. Я копал вместе с ребятами, чувствуя, как пот стекает по спине, как ноют мышцы. Физическая работа помогала не думать. О Никите. О его словах. О том, как он смотрел на Леру. Мы положили тело в могилу – аккуратно, с уважением. Он прожил здесь один, храня память о семье почти тридцать лет. Он заслужил покой. Аня нарвала каких-то колючих цветов, положила на свежий холмик. Руки у нее дрожали. Лера стояла рядом со мной. Я чувствовал, как ее плечо касается моего – легко, едва ощутимо, но этого хватало. Она была рядом. Это было всё, что имело значение. Я коснулся ее локтя – совсем чуть-чуть, просто чтобы она знала: я здесь. Она чуть повернула голову, и наши взгляды встретились. В ее глазах было столько всего – усталость, грусть, но и что-то другое. Что-то теплое, предназначенное только мне. Я заметил краем глаза, как Никита смотрит на Аню. Неподвижно, пронзительно, будто пытается запечатлеть каждую секунду. Аня почувствовала его взгляд, повернулась – их глаза встретились на мгновение. Никита резко отвел взгляд, развернулся боком. Я всмотрелся в него внимательнее. Он стоял неподвижно, смотрел куда-то мимо, в никуда. Пустой. Выжженный изнутри. И вдруг я понял. Он смотрел на Аню так же, как я смотрю на Леру. С той же тоской, с тем же желанием, с той же болью. Тогда что с Лерой? А на Леру он смотрел по другому... Что-то внутри меня дрогнуло. Не жалость – нет. Скорее понимание. Он видел меня с Лерой и понимал, что у него никогда не будет того, что есть у меня. Красавица и чудовище. Может, он был прав. Я и правда чудовище. Но Лера выбрала меня. Несмотря ни на что. И это единственное, что имело значение. Мы постояли еще немного в тяжелом молчании. Потом все начали медленно расходиться. Я задержался на секунду дольше остальных, бросил долгий взгляд на грубо сколоченный деревянный крест. Подумал о старике, который тридцать лет жил с памятью о мертвых. О том, что любовь может быть сильнее смерти. Повернулся к Лере – коротко, без слов, одним движением подбородка. Пора идти. Она кивнула и пошла рядом со мной. Наши пальцы переплелись – естественно, как будто так и должно было быть. И в этот момент я понял: что бы ни случилось дальше, куда бы нас ни забросила эта проклятая жизнь – я не отпущу ее. Никогда. Она моя. И точка.