Сено и апельсины (к части 55)

Вспышка. Хлопок. Мир исчез, и я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Падение — короткое, резкое, как прыжок в пустоту. Удар. Боль в плече вспыхнула огнём — та самая рана от пули Клэр, которую я считал ерундой, напомнила о себе со всей силой. Я выдохнул сквозь зубы, попытался сориентироваться, но глаза ещё не видели ничего, кроме белых пятен, а в ушах стоял звон. Зрение возвращалось медленно, болезненно. Я моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Стройка какая-то. Доски, груды камней, инструменты, валяющиеся где попало. Запах сырой земли и извести бил в нос. Я поднялся на ноги, пошатнулся — голова кружилась, как после контузии. Рука инстинктивно потянулась к плечу. Кровь просочилась сквозь куртку, мокрое пятно расползалось по ткани. Неважно. Бывало и хуже. Огляделся, пытаясь понять, куда нас выкинуло на этот раз и где Лерка. Она лежала на земле неподалёку, рядом с ней Аня. Пашка чуть поодаль. Остальные вокруг, все в разных позах — кто сидел, кто пытался подняться. Живы. Все живы. Это было главное. Я сделал быстрый подсчёт — все на месте. Никого не потеряли. Слава богу. Подошёл к Лере. Она посмотрела на меня — глаза испуганные, растерянные, в них читался вопрос, на который я не мог ответить, потому что сам не знал, где мы и что теперь будет. Я подхватил её, поставил на ноги. Она сразу прижалась ко мне, инстинктивно, всем телом, как будто только моё присутствие могло убедить её, что всё реально, что мы не мертвы, что это не какой-то посмертный бред. Я обнял её крепко, почувствовал, как бешено колотится её сердце — в унисон моему. Мы живы. Не в бетоне монумента. Не размазаны по молекулам в пространстве. Живы. Здесь. Вместе. Я позволил себе выдохнуть, на секунду просто постоять, прижимая её к себе, чувствуя её тепло, её дыхание. Это было единственное, что имело смысл в этом хаосе — она была жива и рядом со мной. Два мужика, походу, рабочих стояли неподалёку, застыв, как статуи, и смотрели на нас с таким выражением лиц, будто мы материализовались из воздуха. Что, в общем-то, было правдой. Понятно. Мы свалились им на головы из ниоткуда, всей толпой, переломав при этом что-то из их конструкций. Надо было как-то объясниться, но что, чёрт возьми, можно было сказать? Аня заговорила с ними по-английски, спрашивала, что происходит, что они делают. Я слушал не понимая половину, Лерку не отпускал. Просто держал её, прижимал к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается её дыхание. Моя девочка. Она держалась из последних сил, я видел это. Слишком много всего произошло за последние часы — Клэр, погоня, участок, монумент, чуть не погибли. А теперь вот это — непонятно куда выкинуло. И тут она что-то спросила по-английски. Год. Да, хороший вопрос. Критически важный вопрос. — This morning it was 1956… Я напрягся. 1956-й. Мать твою. Тридцать лет назад. Мы в пятьдесят шестом году. Я ещё не родился. Ничего из того, что я знаю, ещё не существует. Мысль была странной, почти нереальной, как будто кто-то рассказывал мне сюжет фантастического фильма, а не реальность, в которой мы оказались. Посмотрел на Леру. Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то же самое — шок, непонимание, страх. Мы оба понимали, что это означает. Мы зашли слишком далеко. Слишком глубоко в прошлое. — Что? — выдохнул Пашка, совсем рядом, и я услышал в его голосе ту же панику. — 56-й? Какого…? И потом грохот. Обернулся резко. Пашка споткнулся о доски, валявшиеся на земле. Рухнул спиной с размаху, голова ударилась о какой-то кусок деревянной конструкции с глухим стуком. И он замер. Просто лежал с закрытыми глазами, не двигаясь. Да блядь! Только этого не хватало. Лера вырвалась из моих рук и бросилась к нему. — Пашка! — в её голосе была такая паника, что у меня внутри всё сжалось. Я подошёл следом, присел на корточки рядом с ним. Проверил пульс на шее — ровный, сильный. Осмотрел голову — ссадина на затылке, кровь, но не смертельно. Просто ударился, потерял сознание. Ничего серьёзного, бывало и хуже. Но Лера уже была на грани. Я видел по её лицу — она не могла больше. Слишком много стресса, слишком много страха. — Да твою ж мать! — ее голос сорвался на крик. — Да как так-то! Я поднял её за локоть, осторожно, но настойчиво. Сейчас не время было. Взвалил Пашку на плечо — вес ощутимый - все таки здоровый восемнадцатилетний парень - плечо заныло от боли, но я не обращал внимания. Терпимо. Надо было уходить отсюда, пока рабочие не пришли в себя и не начали задавать вопросы или, что ещё хуже, звать кого-то. Полицию, например. — Идём, — сказал я коротко, глядя на Леру. — Надо найти помещение, где его можно будет положить ровно. Если останемся здесь — будут проблемы. На нас и так уже косо смотрят. Она кивнула, не споря. Я пошёл вперёд, прочь от стройки, к окраине города. Всю эту толпу надо было увести отсюда, пока нас не заметили, пока не начали задавать вопросы, на которые у нас не было ответов. Пашка весил прилично, плечо пульсировало болью в такт шагам, рана разошлась, я чувствовал, как кровь течёт по руке. Но это было неважно. Бывало и хуже. Гораздо хуже. Мы шли по городу, который только отстраивался. Новые здания, свежий асфальт, всё чистое, аккуратное. 1956-й год. Я шёл по миру, в котором меня не должно было быть. По миру, который я мог изменить одним неверным движением. И это пугало больше, чем я хотел признать. Лера молча шагала рядом, изредка бросая взгляды на брата, болтающегося у меня за спиной и на остальных. Переживала за Пашку. Увидел заброшенный дом — стоял отдельно, разбитые окна, покосившиеся стены, лужайка заросшая. Никто не живёт. Идеально. Направился туда, не оглядываясь, зная, что остальные последуют. Зашёл внутрь — мусор, остатки мебели, запах плесени. Осторожно уложил Пашку на пол в одной из комнат, где было почище, подложил под голову свою куртку. Он дышал ровно, спокойно. Просто без сознания. Очухается. Вышли с Лерой к остальным. Они стояли снаружи, смотрели на нас с немым вопросом, ждали указаний. Лера выпрямилась, собралась, и я увидел, как она переключается в командный режим. Моя девочка. Даже на пределе сил она умела взять себя в руки. — Так, — отчеканила она, голос жёсткий, не терпящий возражений. — Не разбредаться, никуда не уходить, ничего не трогать, ничего не менять. Вам ясно? Сидите тут, следите за Пашкой. Командно, четко. Но она держалась из последних сил, я видел это.На лице ссадина, колени разбиты. Видел, как напряжены её плечи, как сжаты кулаки. Она была на грани срыва, но всё ещё держалась. Отмахнулась от Горелова и потянула меня за руку. Видел, как остальные проводили нас изумленными глазами, но было все равно, я просто пошёл следом. - Лер? – все таки не удержался, спросил. - Сереж, пойдем, - она сильнее дернула мою руку,  - ты мне нужен… Внутри все вспыхнуло разом и разлетелось по венам огнем. Я услышал ее. Мою женщину. Знал, что ей нужно. Понимал без слов. Мы шли по дороге обратно к городу, она держала меня за руку крепко, время от времени сжимая сильнее. Молчала. Я тоже молчал. Просто шёл рядом, чувствуя, как она дрожит — от адреналина, от страха, от всего, что произошло. Увидел сарай, набитый сеном. Усмехнулся про себя и даже не удивился, когда она потянула меня туда. Лера открыла дверь, шагнула внутрь, притянула меня к себе. Обвила руками за шею, уткнулась лицом в грудь. Я обнял её, прижал крепко, чувствуя, как бешено колотится её сердце. Мы чуть не погибли. Буквально на волоске были от смерти — ещё пара секунд, и нас бы выкинуло в бетонный монумент. Мгновенная смерть. Все. Разом. Вот зачем она меня сюда привела. Ей нужно было убедиться. Что мы живы. Что это не сон. Что есть тело, дыхание, кожа, запах. И мне нужно было то же самое. Я понял это без слов, потому что чувствовал то же самое — эту отчаянную необходимость прикоснуться, убедиться, что она реальна, что я не потерял её. Наклонился, поцеловал. Жадно, требовательно, как будто её губы были источником жизни, последним доказательством того, что мы существуем. Она ответила так же страстно, без слов, просто тело к телу, кожа к коже. Никакой нежности. Только необходимость. Только это отчаянное желание убедиться, что мы живы. Мои руки скользили по её спине, ниже, пальцы впивались в бёдра, чертово платье жутко мешало. Мне нужно её. Сейчас. Немедленно. Стянул с неё платье резко, почти грубо. Некогда было быть нежным. Нет времени на ритуалы, на прелюдии. Помог ей избавиться от остального, движения торопливые, честные, без прикрас. Просто желание, острое, как разрядка после грозы. Сено кололось, пахло летом и пылью, но мне было всё равно. Опустился на колени перед ней, притянул её за бёдра. Посмотрел на неё — хотел ее безумно. Она смотрела на меня, понимала, знала, что мне нужно. Кивнула. Без слов. Я притянул её ближе, ощущая ее запах губы прошлись по её теплой, бархатистой коже — по животу, по линии бёдер — и каждое прикосновение было как вспышка, выжигающая весь страх, всю панику, оставляющая только её, только это, только сейчас. Язык, губы, пальцы — всё работало в идеальном ритме. Я знал её наизусть, знал каждую реакцию, каждый вздох. Знал, как доставить ей удовольствие, как довести до предела. Она вцепилась в мои плечи, сжала крепче, и я чувствовал, как внутри неё всё напрягается, как она близка сорваться. — Серёж… — выдохнула она. Сейчас она полностью была здесь и сейчас. Со мной. Я поднялся, поцеловал её, чувствуя её вкус на губах. Прижал её к стене, приподнял под бедра. Она обвила меня ногами, прижалась всем телом. Вошёл в неё одним движением — резко, глубоко, и она вскрикнула. Я замер на секунду, прислонился лбом к ее лбу, давая ей привыкнуть. Наше дыхание смешалось. Блядь. Я в ней. Вот оно. Она. Моё всё. — Лера, девочка моя… — прошептал я хрипло, не в силах сдержаться, начал двигаться. Быстро, жёстко, без паузы. Вбивал её в стену, сарай ходил ходуном. Сверху что-то осыпалось, но мне было похрен. Была только она. Её тело, ее волосы, ее запах. Ее руки, сжимающие мои плечи, ее ноги, обвившиеся вокруг меня. Её горячее прерывистое дыхание. Она выгибалась, вцепляясь в мою спину ногтями. Это была жизнь. Вот это — жизнь после смерти. Когда ты выжил вопреки всему и просто дышишь рядом с тем, кого не смог потерять. Она вцепилась в меня ногтями сильнее, и я чувствовал боль — острую, приятную, настоящую. Доказательство того, что это реально. — Не останавливайся, — прошептала она, и я ускорился. Жёстче, глубже. Ощущая ее до самого конца. Пальцы впились в её бёдра, так, что наверное, добавятся еще синяки. Но не мог остановиться. Не хотел. Она закричала, и я почувствовал, как она содрогнулась, как всё внутри сжалось вокруг меня. Последовал за ней через секунду с глухим стоном, зарылся лицом в её шею. Господи. Моё тело содрогнулось, я сжал ее ещё крепче, и она обняла меня сильнее. Мы стояли так — прижатые друг к другу, опираясь на стену, тяжело дыша. Я чувствовал биение ее сердца. Медленно опустил её на землю, но из не выпустил. Не мог отпустить. Не сейчас. Потом мы лежали в сене, я дышал, уткнувшись лицом ей в плечо. Дышал ею. Не мог оторваться. Провёл пальцами по её щеке - теплая кожа, бархатная наощуп. — Серёж, мы живы? — вдруг спросила она, повернувшись ко мне. Я почувствовал ее руку на груди, но не открыл глаз, просто хмыкнул: — Я — теперь определённо нет. Зато умер красиво. — Да ну тебя, — она прижалась ко мне. Я тихо рассмеялся, притянул её ближе. Моя девочка. Только моя. Снаружи была какая-то очередная незнакомая реальность — пятьдесят шестой год, твою мать, пятьдесят шестой, — а мы просто лежали. И Лера была рядом. И это всё, что имело значение. Она поднялась, натянула платье на плечи. — Ну вот, — сказала она. — Мы не только выжили, но и на сеновале попробовали. Я тихо рассмеялся. С чувством юмора у нее всегда было хорошо. Пока ещё лежал, не открывая глаз, но ответил: — Ты потрясающе романтична, знаешь? — Зато со мной не скучно, — ответила она и поцеловала меня. Я обхватил её руками, повалил обратно на себя. Не хотел отпускать. Не сейчас. Хотел ещё немного побыть здесь, в этом сарае, где ничего не имело значения, кроме нас двоих. — Люблю тебя, — выдохнула она. — Но нам пора, увы. Надо проверить, как там Пашка. И банду эту оставлять без присмотра надолго нельзя. — Ты умеешь всё испортить, — пробормотал я, поднимаясь. Но она была права. Нельзя было оставлять их одних. Натворят чего-нибудь. Обязательно натворят. Мы оделись, пошли обратно. И почти дошли до дома, когда услышали крик. Пашкин крик. Я сорвался с места первым, Лера следом за мной. Что случилось? Влетел в комнату, поймал Леру, которая зацепилась ногой за какую-то деревяшку на полу и собиралась навернуться. Схватил за локоть, удержал от падения. Пашка сидел на полу, прислонившись к стене. Бледный. Дышал тяжело, в глазах — растерянность. Но очухался и хорошо. Ничего не помнит. Конечно. Сотрясение, потеря памяти. Классика. — Под ноги надо смотреть, — буркнула Лера. Успокоилась, что все в порядке и начала воспитывать. Пашка потёр затылок, поморщился от боли. — А остальные где? — Где-то здесь, — она помогла ему подняться. — Идём. Мы вышли втроем на улицу. Навстречу быстро шли Антонова с Мадышевой. Вдвоём. Только они. Горелова и Петрищева не видно. Я напрягся сразу. Что-то не так. Где остальные? — А где Леша с Гошей? — медленно спросила Лера, прищурилась недобро. — Они в магазин пошли, — спокойно сказала Настя. — Ну, чтобы еду какую-нибудь купить. У меня внутри всё сжалось. Твою ж мать... В магазин? Серьезно? Они охренели? Идиоты... И тут Лера заорала, просто сдали нервы у моей девочки. Потому что тупые подростки вели себя как на экскурсии. Я ее понимал. Прибил бы сам. Мадышева спорила, Лерка орала. Дурдом. Но я видел — она на грани срыва. Слишком много. Всего слишком много. Обнял её за плечи, крепко, пытаясь успокоить. — Лер, спокойно, — сказал я ровно, стараясь не показывать, что сам готов этих идиотов придушить. Да не тут то было... Досталось всем, включая меня. — Спокойно? — она вырвалась из моих рук, развернулась ко мне. — А как ты себе это представляешь? Голос дрожал, срывался. Она была на пределе, и я понимал её. Боялась, что мы снова что-то изменим. Что попадём в другую реальность. Где нас не будет. Где всё пойдёт не так. — Я понимаю, — сказал я спокойно, хотя внутри кипело. — Давайте просто их найдём и вернёмся сюда. Лера развернулась и зашагала вперёд, не оглядываясь. Я пошёл следом, чувствуя, как нарастает раздражение. Надо было найти этих идиотов и быстро. Пока они не натворили чего-нибудь непоправимого. Мы шли по направлению к городу. Идиллическая картинка — поля, фермы, тишина. Но эта тишина была обманчивой. Я чувствовал это нутром — что-то должно было пойти не так. Обязательно. Не ошибся. Спустились с холма, и я увидел их. Леша с Гошей катались по пыльной дороге, избивая друг друга. Размахивали кулаками, крутились в пыли, как два взбесившихся пса. Охренеть. Просто охренеть. — Зашибись, — воскликнула Лера, остановившись. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. В её глазах — усталость. Та же самая, что и у меня. Мы оба устали от этого. От того, что приходилось постоянно за ними следить, пасти, как малолетних идиотов. И в этот момент из-за поворота выскочила машина. Визг тормозов — резкий, пронзительный, бьющий по ушам. Я замер. Лера тоже. Сейчас собьёт. Твою мать, сейчас собьёт их обоих. Но машина затормозила в последний момент, резко свернула на обочину, остановилась в полуметре от дерущихся. Повезло. Чёртовски повезло. Лера подбежала, заорала: — Да какого хрена вы творите вообще?! Она хотела ударить Горелова, но я перехватил её поперёк тела, прижал к себе. Не сейчас. Не надо. Она рвалась вперёд, дышала тяжело от ярости. Моя девочка на пределе. — Are you from Sweden? — вдруг спросил водитель. Голос знакомый. Я посмотрел на него и замер. Огден. Священник из Ласби. Только молодой еще. Мы снова его встретили. В пятьдесят шестом году. Это не может быть совпадением. Не может. — Огден? — спросила Аня. — Этого не может быть! — простонала Лера, даже перестала биться у меня в руках. Я смотрел на Огдена, пытаясь понять. Мы снова его встретили. Это означало что-то. Должно было что-то означать. Но что? А потом Лера отказалась от его помощи. Все уставились на неё с удивлением. Я понял, почему она так отреагировала. Она боялась. Боялась, что если мы согласимся, снова что-то изменим. Снова вмешаемся и снова накосячим. — Нет, — сказала она тихо, чеканя каждое слово. — Всё, хватит. Возвращаемся обратно и сидим там тихо, как мыши. Я вас свяжу, если придётся, ясно? Никаких больше действий, ничего! Она была права. Надо было уходить. Пока ничего не изменили. Но священник не торопился уезжать. Он что-то сказал и полез в свою машину. Достал корзину с апельсинами. Я смотрел на него, и внутри росло напряжение. Что-то должно было случиться. Я чувствовал это нутром. Я нахмурился. Что-то случится.Что-то плохое. Огден закрыл дверь машины локтем, пошёл к нам с корзиной апельсинов, улыбаясь. И в этот момент сзади раздался рёв двигателя. Громкий. Приближающийся. Я обернулся и увидел пикап, несущийся на бешеной скорости. Да, блядь! Огден не успел отскочить. Ударился о машину и сползна землю. В отключке. А пикап врезался в столб. Лязг металла, звон стекла, непрерывный звук клаксона, режущий слух. Вот оно. Вот что лишит его памяти. Травма головы. Сейчас. Здесь. Из-за нас. Если бы мы не остановились, если бы эти два придурка не подрались на дороге, если бы Огден не остановился, чтобы нас подобрать — этого не случилось бы. Это мы. Наша вина. Ребята рванулись к священнику. Лера стонала рядом. Я посмотрел на неё. Она понимала. Мы снова что-то изменили. Снова вмешались в прошлое. И последствия могли быть какими угодно. — Пойдём, — потянул её за руку. — Посмотрим, что с тем, с другим. Подошли к пикапу. Непрерывный сигнал бил по ушам. Я дёрнул Леру назад, мало ли что там. — Стой тут. Подошёл к машине осторожно. Бородатый мужик сидел без сознания, голова на руле, кровь стекала вниз. Проверил пульс на шее. Живой. Просто в полной отключке. Осторожно отодвинул его с руля, поддерживая голову. Сигнал прекратился. Тишина... наконец то... Обернулся. Лера стояла рядом, смотрела внутрь машины через разбитое окно. Вот упрямая. Сказал же стоять на месте. Она побледнела, отвернулась, наклонилась, начала кашлять, задыхаясь. — Сказал же стоять на месте, — раздражённо сказал я, подойдя к ней. Но раздражение было не на неё. На ситуацию. На этот чёртов пятьдесят шестой год, где мы меняли всё, до чего дотрагивались. — Он мёртвый? — с трудом выговорила она хриплым голосом. — Живой, в отключке, — коротко ответил я. — Идём к ребятам. Огден тоже был жив. И даже в сознании. — Что мы опять натворили, Серёжа? — спросила Лера, прижимаясь ко мне, лицо уткнулось в грудь. — Чем это теперь всё закончится? Я не ответил. Не знал, что сказать. Понятия не имел, какие последствия будут у этого. Просто гладил её по спине медленно, ритмично, пытаясь успокоить. Мы изменили его жизнь. Травма головы. Потеря памяти. Это мы. Наша вина. Как бы мы ни старались ничего не менять, мы всё равно меняли. Просто своим присутствием. Своими действиями. Своим существованием в этом времени. А вдалеке раздался резкий вой полицейских сирен — далёкий, но приближающийся, звук нарастал. Отлично! Все как обычно. Уже даже привычно. Лера выдохнула, закрыла глаза. Я крепче обнял её, прижал к себе. Интересно, куда нас заберут на этот раз. Сирены становились громче, приближались. Лера стояла, прижавшись ко мне, и я держал её крепко, чувствуя, как дрожит её тело. Единственное, что имеет смысл. Единственное, что реально. Она. Всё остальное — хаос, который мы не можем контролировать. А она — моя точка опоры. Мой якорь. То, что держит меня на плаву в этом безумии. Сирены становились громче. Ещё минута, и полицейские будут здесь. Я выдохнул, обнимая Леру крепче. Смотрел на дорогу. Мы меняем прошлое. Каждый раз. С каждым нашим действием. И не можем остановиться. Потому что мы здесь. Потому что мы живём. Дышим. Действуем. И каждое наше действие — это вмешательство. Это изменение. Это последствия, которые мы не можем предсказать.Ну что ж. Посмотрим, что будет дальше.