Советская военная база на американской территории (к части 102)

Зрение вернулось через боль — сначала белая вспышка разорвала глаза изнутри, потом мир задрожал, расползаясь в марево. Я инстинктивно сжал пальцы на Леркиной ладони, проверяя, что она рядом. Потом протестировал себя на ощущениях: земля под ногами, жар солнца на коже, сухой воздух в легких. Ласби. После аварии. Когда резкость вернулась окончательно, я увидел мертвый город. Рыжая, спекшаяся земля, мертвая трава торчала жесткими стеблями из трещин. Солнце било в глаза нещадно, заставляя щуриться. Воздух — сухой, перегретый, пахнущий раскаленным асфальтом и старой пылью. Ветер швырял в лицо горячие порывы, высушивая влагу на коже. Я огляделся, автоматически оценивая ситуацию: ребята все здесь, никто не ранен, никого не потеряли. — Мы не предотвратили аварию, — услышал я позади расстроенный голос Петрищева, — У нас ничего не получилось. Я хотел было что-то ответить, но тут почувствовал — Лера. Она стояла рядом, держала мою руку, и что-то было не так. Не то чтобы плохо не так. Просто... по-другому. Пальцы ее сжали мою ладонь — сильно, отчаянно. Я повернулся к ней, и то, что я увидел в ее глазах, заставило все мысли на секунду затихнуть. Она смотрела на меня и я видел в ее глазах что-то – радость? Торжество? А еще боль и такая выстраданная нежность, что у меня что-то сжалось в груди. Три часа назад она была расслабленной, спокойной, насколько это было возможно в нашей ситуации. А сейчас... Сейчас она смотрела на меня, как на чудо. Что-то произошло. Что-то, о чем я не знал. И судя по тому, как дрожали ее пальцы в моих, — это было что-то серьезное. И мне надо было это понять. — Лер, — начал я, но она только покачала головой и прижалась ко мне. Я обнял ее за плечи, притянул к себе. Она прижалась всем телом, уткнулась лицом мне в шею. Я почувствовал, как она глубоко вдыхает — жадно, будто запоминает мой запах. Потом выдохнула — долго, судорожно. Этот выдох сорвался в беззвучный полувсхлип. Я нахмурился. Что, черт возьми, с ней происходит? Поглаживал ее по спине — медленно, размеренно, успокаивая. Привычный жест, который я делал сотни раз, но сейчас она реагировала на него так, будто это было что-то новое. Что-то бесконечно важное. — Лер, все хорошо? — спросил я, пытаясь понять. — Да, — ответила она, не разжимая рук. — Все прекрасно. Голос дрожал. Руки тряслись. Тело напряжено, как струна. И при этом она говорит, что все прекрасно? Ложь. Очевидная, читаемая, но... странная. Потому что одновременно это была и правда. Она действительно чувствовала себя хорошо. Счастливой даже. Я видел это по тому, как расслабились ее плечи в моих руках, как выровнялось дыхание. Я смотрел на нее сверху вниз, пытаясь сложить пазл. Детали не сходились. Три часа назад она была совсем другая. А сейчас она прижималась ко мне с такой нежностью, будто мы не виделись месяцами. Люди так не меняются за несколько часов. Не меняются без причины. Значит, причина была. И я ее просто не знал. Мне необходимо было разобраться, выяснить, понять. — Я думаю, нам предстоит долгий разговор, — сказал я ей в волосы, чувствуя, как ее макушка щекочет мне подбородок. Она вздрогнула. Едва заметно, но я почувствовал. Знала, что я спрошу. Готовилась к этому. Но боялась. Интересно, чего? Мне все это нравилось все меньше и меньше. Я не стал давить. Не сейчас. Сейчас у нас были дела поважнее — вроде того, как выбраться из радиоактивной пустыни в чужой стране, в неизвестной реальности, без связи и транспорта. Но я запомнил. Позже мы поговорим. И она мне все расскажет. Наверное. Вопросов у меня  к ней было очень много, и они множились. Мы стояли, обнявшись, посреди радиоактивной Зоны отчуждения. В Америке. Непонятно в каком году и в какой реальности. Но это было не важно. Важно было то, что она рядом. Живая. Моя. Я закрыл глаза на секунду, позволяя себе просто почувствовать ее — теплую, дрожащую, прижавшуюся ко мне всем телом. Я слушал ее дыхание, ощущал каждый удар ее сердца, бившегося где-то под моей рукой. Внутри что-то потеплело — редкое для меня чувство абсолютного покоя. Я не часто позволял себе расслабляться, но сейчас, с ней в руках, это было легко. Но расслабление длилось недолго. Пашка первым нарушил тишину: — Лерка, нам надо искать ближайший город. Поселение. Что угодно. Лера с неохотой оторвалась от моего плеча. Я почувствовал, как она выпрямилась, но руку мою не отпустила. — Капитан Очевидность, — хмыкнула она, и в голосе проснулась привычная колючая язвительность. — Может, у тебя и навигатор в голове вшит? Есть конкретные предложения, кроме «пойти туда, не знаю куда»? Я усмехнулся. Вот она, моя Лера. Саркастичная, язвительная даже в самой безнадежной ситуации. Пашка промолчал, отведя взгляд. Конкретики не было. Но ясно было понятно, что из Зоны отчуждения надо выходить. И как можно скорее. Я посмотрел на дорогу — серая лента асфальта уходила в горизонт. Покрытие было в неплохом состоянии: трещин мало, пыль не лежала ровным слоем. Значит, по ней ездили. Регулярно. — Нам надо выходить, — сказал я, оценивая обстановку. — Самое неприятное — придется идти пешком. Но скорее всего недолго. Потому что через какое-то время нас должны были заметить патрули. Быть такого не могло, чтобы за Зоной отчуждения не приглядывали. — Обожаю пешие прогулки по радиоактивным Зонам, — пробормотала Лера. — Прямо наш привычный променад, да. Я понимал ее сарказм. В последние несколько недель мы постоянно болтались в местах, где фонило радиацией и взрывались атомные станции. — Будем держаться дороги, — объяснил я, указывая на асфальт. — Смотри: покрытие не заброшено. Трещин мало, пыль не лежит ровным слоем, значит, по ней регулярно ездят. Скорее всего — патрули. Откуда-то ведь они выезжают. Идем вдоль обочины. Либо куда-то придем, либо нас подберет контроль. Лера поежилась рядом со мной. Я почувствовал, как напряглось ее тело. — Идем, — она посмотрела на меня, ища в моих глазах уверенность. — В какую сторону? — В любую, лишь бы подальше от города, — я пожал плечами. Взял ее руку — переплел пальцы с ее. Она сжала мою ладонь в ответ. Мы двинулись вперед. Остальные потянулись следом — хмурые, притихшие. Я шел, держа Леру за руку, и думал. Анализировал. Собирал факты. Ласби мертв. Авария произошла здесь. Это логично – мы не смогли остановить Клэр. В 1956  мы тоже нихрена не изменили, разве что обеспечили преподобному травму головы. Но к станции это не имело никакого отношения. Скорее всего мы 2013 году. Нас всегда выкидывало в него. Видимо у прибора были свои какие то настройки. Но вопрос – в какой реальности? Если авария произошла здесь, а в прошлом мы нихрена не изменили – логично предположить, что выбросило нас туда же, откуда мы стартовали – то есть реальность Советского Союза. Я усмехнулся про себя. Логика логикой, но то, куда мы переместились после попытки спасти станцию в Чернобыле, мне в самых страшных снах не могло привидеться. Так что пока вопрос, что это за реальность и по каким правилам мы тут должны играть – не снялся. Но это было все ерунда в сравнение с тем, как меня беспокоила Лера. Она вела себя странно. И одновременно очень похоже… На что? Этого я пока понять не мог, но точно знал, что уже видел ее такой. Когда? С чем это было связано? Что-то мелькало в голове, но мысль упорно убегала, я не успевал схватить ее. Я посмотрел краем глаза на нее. Она шла рядом, держась за мою руку, и смотрела куда-то вперед. Лицо напряженное, но в глазах — облегчение. Странное, необъяснимое облегчение. Что произошло? Вопрос сверлил мозг, требовал ответа. Но я знал — сейчас не время. Сейчас нужно было думать о том, как нам выбраться из всей этой ситуации и как вернуться домой. Домой. В нашу реальность. Лера вдруг резко остановилась. Я, не ожидая рывка, налетел на нее. Подхватил, удерживая от падения. Чувствовал, как ее тело напряглось под моими пальцами. — Лер, ты чего? — спросил я, чувствуя ее горячее дыхание у себя на шее. — Гоша, — она повернулась к Петрищеву, не выпуская моей руки. — Что с прибором? Черт, прибор. Я совсем про него забыл. Прибор был на месте, к Петрищева в сумке за плечом. Лера достала прибор, проверила заряд батареи задумалась. Я видел, что ее ум лихорадочно работает — быстро, собирая какой-то план. Она повернулась ко мне и медленно сказала, глядя прямо мне в глаза: — Сережа, кажется, я знаю, как вернуться домой. В нашу реальность, в нашу жизнь. Туда, где по утрам не нужно проверять, под каким флагом мы сегодня проснулись и в каком году. Я замер. Внимательно посмотрел на нее — изучающе, пытаясь понять, о чем она думает. Звучало охренительно, но пока я ничего не понимал. — Подробности будут? – спросил я. — Нам надо снова попасть в Припять, — выдохнула она. Охренеть. Я едва сдержал усмешку. Припять. Конечно. Потому что просто так вернуться домой — это слишком скучно. Горелов что-то съязвил в свойственной ему нагловатой манере. Прибил бы, придурка. Ну нахрена он ее Лерку драконит-то? Влезла Антонова и началась нервная перепалка. Я почувствовал, как воздух накалился. Скандал назревал — изматывающий, бессмысленный. У любого бы поехала крыша от такой дозировки перемещений. Пашка резко шагнул вперед, вставая рядом с Аней. — Леха, извинись. — А то что? Я видел искры в их глазах. Сейчас они начнут драться. И это последнее, что нам нужно. Я, в общем, уже приготовился их разнимать, но тут Лерка примирительно сказала: — Давайте все успокоимся. Рыжая оттащила своего скандалиста. Паша обнял Аню. Хорошо. Кризис миновал. Но я знал — это временно. Нужно переключить их внимание. Дать им задачу. Что-то, над чем они будут думать, а не драться. Тем более, что проблема была. Когда нас в очередной раз заметут в полицию, нам просто необходимо было придерживаться одной версии. Я служил в КГБ и прекрасно знал, как это работает. Сам задавал неудобные вопросы и точно не верил в случайные совпадения. — Нам нужно понять, что мы будем говорить в полиции, чтобы нас не закрыли как шпионов, — сказал я. Эффект был мгновенным. Даже Горелов перестал сопеть. — И что нам говорить? — спросила Лера, поворачиваясь ко мне. — С учетом того, что из всех присутствующих английский знаем только мы с Аней? Остальные на вопрос «Who are you?» ответят в лучшем случае «London is the capital of Great Britain». Я усмехнулся. Английский действительно знали только они двое, но проблемой это не было. — Это не проблема, в нормальном ведомстве найдут переводчика, — ответил я. — Главное — синхронность. Мы должны выдавать одну и ту же легенду, максимально складную и труднопроверяемую на первый взгляд. — Что ты предлагаешь? — спросил Пашка. Леха тоже подтянулся, понимая, что сейчас решается наше ближайшее будущее. Я уже обдумал план. Разложил карты в голове, просчитал ходы. Врать надо было по минимуму. Иначе кто-нибудь, да проколется. — Предлагаю версию с заложниками в самолете, — сказал я. — Это объясняет всё: и наше появление здесь, и наш вид, и даже отсутствие билетов. — Это как? — Лера посмотрела на меня. Видел – не догоняла. Я объяснил: — Если мы в реальности, откуда переместились, то по другую сторону океана — Советский Союз. Об угоне самолета там знают. О похищении нескольких советских граждан — тоже. Скорее всего, нас ищут. Документы у нас есть. Предлагаю сильно не врать. Говорить, как было — очнулись в пустом самолете. Потом нас подбил американский перехватчик — об инциденте в воздухе не могут не знать. — А кто пилотировал самолет? — спросила Лера. В ней включился юрист – она начала искать нестыковки в версии. — Никиты же нет с нами. — И хорошо, что нет, — покачал я головой. — Никита — похоже, американский гражданин, возникло бы еще больше вопросов. Я помолчал, обдумывая детали. Прокручивал легенду в голове, ища слабые места. Сейчас было крайне важно дать информацию так, чтобы эти товарищи  все запомнили и ничего не перепутали. За Лерку я был спокоен, за остальных -  нет. Поэтому пояснил терпеливо, насколько смог: — Просто не знаем, кто вел самолет, и все. Видели перехватчик, почувствовали удар, потом самолет как-то сел в Зоне. Это легко проверить. А кто пилотировал, кто сажал самолет — не знаем. Пусть сами разбираются. Дальше — мародеры — тут вообще можно правду говорить. Все равно никто опровергнуть не сможет — там живых не осталось. Взяли их машину, но этот шедевр автопрома сдох в Ласби. Конец истории. План был прост. План был логичен. План работал. Но была проблема – прибор в руках у Петрищева. Никто не любил непонятные железки, особенно в опасной близости к охраняемым объектам. Лера пристально смотрела на меня, считывая эмоции. — Сережа, — сказала она, через паузу, — ты что-то не договариваешь. Есть какая-то проблема? — Да, — я кивнул. — Прибор. Мы можем его лишиться при первом же обыске. Американцы не любят непонятные железки в руках у «заложников». — Нет, — Лера замотала головой. — Этого точно нельзя допустить. Иначе шансов вернуться домой у нас просто нет. — Я понимаю, — я дернул бровью, обдумывая варианты. — Единственное, что мне приходит в голову — сказать, что это научная советская разработка. А единственный, у кого из нас этот прибор не смогут забрать – это сын секретаря Московского ГорКома. Слишком большой риск связываться с сынком большого столичного чиновника. Себе дороже будет. Я работал  в этой системе и знал, как все это устроено. Я повернулся к Петрищеву, ткнул в него пальцем: — Твоя, Гоша. Ты — студент-инженер, это твоя курсовая работа. Скажем... — я задумался, подбирая правдоподобное название, — это экспериментальный полевой анализатор данных. Собственность Академии Наук СССР. Единственное, что нам удалось спасти из самолета. Помните, при посадке на самолет Никита оформлял группу как научную экспедицию. Прибор отдавать нельзя. И надо требовать немедленной связи с дипломатами. Гоша, это твой звездный час — закатывай истерику и требуй папу — секретаря московского ГорКома, как ты это блестяще делал в самолете. Гоша кивнул. Вроде все понял правильно. Уже неплохо. План есть. Теперь главное — чтобы все его придерживались. Я прислушался  - мне показалось, что я услышал рокот вертолета. Задрал голову, прикрыв глаза ладонью от солнца. Так и есть. Черная точка на небе, приближающаяся. Военный вертолет. Это могло означать только одно – где-то рядом военная база. Я напряг память. Никита что-то такое говорил. Про советскую военную базу недалеко от Калверт-Клифс. Но это если мы в той реальности. — Военные, — усмехнулся я. — Теперь можете быть уверены, что скоро за нами приедут. Вопрос только кто? Лера инстинктивно придвинулась ко мне ближе. Я обнял ее за плечи, притянул к себе. Почувствовал, как она прижалась. Девочка моя. — Сережа, а если Советского Союза нет? — вдруг спросила она. — Как тогда? Хороший вопрос. Логичный. И пугающий. — Тогда будем импровизировать, — я дернул бровью. — Но я почти уверен, что он есть. — Откуда? — Станция взорвалась здесь, — пояснил я, притягивая ее к себе крепче. — Все будет хорошо. — Ты так уверенно врешь, — протянула она, прижимаясь ко мне. Я усмехнулся. Потому что она была права. Я не знал, будет ли все хорошо. Но я делал все возможное, чтобы так и вышло. Или, чтобы она в это поверила. Вертолет сделал над нами круг, потом второй. Звук оглушительный, пыль взметнулась вокруг. — Ну всё, готовьтесь, — сказал я и указал рукой на три черные точки на дороге – патрульные машины. Сжал руку Леры. Она посмотрела на меня. Точки приближались. Черные внедорожники — сабурбаны. Я прищурился, разглядывая маркировку на машинах. Выдохнул облегченно. «US-USSR Nuclear Monitoring Group». Отлично. СССР есть. План работает. — И что это значит? — спросила Лера. — Это значит, что рядом есть советская военная база как минимум. И это здорово упрощает задачу. Сабурбаны затормозили одновременно, взметая пыль. Двери распахнулись с металлическим лязгом. Из первой машины выпрыгнул американец в камуфляже, на плече — флаг СССР рядом со звездами и полосами. Следом вышел точно наш — в «цифре», из-под которой виднелась тельняшка. — Don't move! Hands where I can see them! — рявкнул американец, вскидывая оружие. — This is a restricted area. Who the hell are you? Я  понял его через слово,  но медленно поднял руки вверх, показывая, что безоружен. Спокойно, без резких движений. Обратился к военному в советской форме: — Мы — граждане СССР. Наш самолет упал вчера в десяти милях отсюда! Сержант завис на секунду. Смотрел на меня, оценивая. Я смотрел в ответ — спокойно, уверенно. Знал, что про самолет он должен был слышать. — Сержант Самойлов, сорок вторая отдельная бригада, — наконец, представился он. — Документы. Мы достали паспорта. Я передал свой первым — спокойно, без суеты. Сержант взял их пачкой, начал изучать. Внимательно, методично. И тут выступил Гоша. — Моя фамилия — Петрищев, — слегка истеричным голосом громко сказал он. — Мой отец — секретарь Московского ГорКома. Мне надо срочно с ним связаться. Неплохо. Видел, как  сержант поднял на него глаза. Взгляд тяжелый, оценивающий. Прикидывает размер свалившегося на них бедствия. Я усмехнулся про себя. — Мы доставим вас на нашу военную базу «Патаксент» в Лексингтоне и там разберемся, — наконец произнес он. — Это что? — он кивнул на сумку в руках Гоши. Вот он, скользкий момент. И тут выступила Лера. Официальным ровным тоном, с которым она, видимо, говорила в суде, она совершенно спокойно пояснила: — Мы летели в научную экспедицию. Вы можете это проверить, это было заявлено в манифесте самолета. Это научное оборудование — собственность Академии Наук СССР. Мы несем за него ответственность. Единственное, что удалось спасти с самолета. Очень убедительно. Умница. Сержант кивнул, но документы не отдал. Забрал с собой. Ожидаемо. Пока никаких сюрпризов. Нас рассадили по машинам. Я сел рядом с Лерой на заднее сиденье. Двери захлопнулись, отсекая шум. Кондиционер, прохладный воздух, запах кожи сидений. Мягкий гул, вибрация. Машина тронулась. Я откинулся на спинку, внешне спокойный. Держал руку Леры в своей — крепко, переплетя пальцы. Вроде пока всё шло неплохо. Внедорожник мягко катился по выжженному шоссе, и я чувствовал каждый изгиб дороги через вибрацию сиденья. Кондиционер работал на полную мощность, заполняя салон стерильным холодом, но Лера все равно прижималась ко мне, словно мерзла. Или искала опору. Скорее второе. Я смотрел в окно: обгоревшие остовы закусочных, рекламные щиты, брошенные машины. Чувствовал на себе ее взгляд. Она смотрела на меня — не отрываясь, жадно, будто пыталась запомнить каждую черту. Что-то с ней происходило. Что-то серьезное. Я чувствовал это с того самого момента, как мы материализовались посреди выжженного поля. Нет — раньше, еще в машине священника, когда она резко дернулась и потом зарыдала. Странно. Слишком странно. Лера никогда не плакала просто так. Она злилась, взрывалась, язвила — но не плакала. А тут… тут рыдала, сжимая мою руку так, будто боялась, что я испарюсь. «Я люблю тебя, Сереж», — вырвалось у нее тогда. Отчаянно. Нужно. Как последние слова перед казнью. Я люблю ее тоже. Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем имею право в мои сорок девять. Она — мой воздух, мой якорь, моя единственная слабость в этом гребаном мире. И сейчас, когда она сидела рядом, прижавшись ко мне всем телом, я чувствовал себя цельным. Правильным. На своем месте. Но вопросы не отпускали. Они роились в голове, выстраиваясь в четкие цепочки логики, которые требовали ответов. Почему она вела себя так, будто три часа разлуки были для нее вечностью? Почему смотрела на меня с такой бездонной нежностью, которой раньше не было — или я просто не замечал? Что с тобой произошло, Лера? Вопрос сверлил мозг. Казалось, ответ где-то рядом, на поверхности, но я не мог его уловить. Позже, когда мы окажемся в безопасности, я посажу ее напротив себя и смогу выудить правду. Я умею это делать. Сейчас же я просто держал ее. Чувствовал, как ее грудь поднимается и опускается в такт моему дыханию. Как ее пальцы судорожно сжимают мою ладонь. Я смотрел в окно, изучая проносящийся пейзаж. Обгоревшие остовы американских закусочных. Рекламные щиты с выцветшими надписями на английском. Мертвый мир, законсервированный в своей катастрофе. Я расслабил плечи, когда мы выехали на шоссе. Первый этап пройден. Документы приняли. Легенду поверили — или сделали вид, что поверили. Прибор пока при нас. Гоша молодец — отлично выполнил задачу, очень убедительно, что даже я почти поверил. Теперь главное — не потерять контроль над ситуацией на базе. Держаться вместе. Не дать разделить нас. Не дать изъять прибор. — Если повезет, — я негромко произнес, не поворачивая головы, продолжая смотреть в окно, — скоро улетим в Москву. — А если нет? — Лера понизила голос до шепота. Я почувствовал ее дыхание у себя на шее — теплое, частое. — Тогда воспользуемся прибором, — я едва заметно усмехнулся. План Б. У меня всегда был план Б. И план В. И Г. На всякий случай. — И испортим все еще больше, — она посмотрела куда-то мимо меня, на мое отражение в стекле. — Чем больше мы хотим все исправить, тем хуже выходит. Я снова усмехнулся. Потому что она была права. Каждое наше перемещение создавало новую реальность, новый слой проблем. Мы пытались контролировать хаос, но хаос всегда был на шаг впереди. Я наконец повернулся к ней. В полумраке тонированного салона ее глаза казались огромными, темными, влажными. Я притянул ее к себе за плечо и обнял. Она сразу поддалась, прижалась ко мне боком, устроив голову у меня на плече. Ее волосы щекотали мне шею. Я вдохнул ее запах — что-то неуловимо родное, знакомое до боли. Мои губы коснулись ее макушки — легко, нежно. Я не мог удержаться. — Все будет хорошо, Лер. Мы вместе. Это главное. И это была правда. Пока мы вместе — я справлюсь с чем угодно. С любой реальностью. С любым временем. С любой катастрофой. Потому что без нее… без нее я просто не вижу смысла. Моя рука лежала на ее талии, пальцы чуть сжимали ее через тонкую ткань платья. Я чувствовал изгибы ее тела, тепло ее кожи сквозь материал. Она закрыла глаза, расслабилась в моих руках. Я слушал ее дыхание — ровное, спокойное. Внедорожник подпрыгнул на выбоине, и я открыл глаза. Впереди, над горизонтом, вырисовывались огромные мачты радаров и серые ангары. Над главным въездом, подсвеченный прожекторами, лениво колыхался огромный красный флаг с серпом и молотом. Над американской территорией. Совместный патруль. US-USSR Nuclear Monitoring Group. Советская военная база. На американской территории. В альтернативной реальности. Холодная война здесь, похоже, перешла в стадию холодного мира. Вынужденного. Скрепленного общей бедой. Интересно. Господи, как же я устал от этого бреда. — Мы на месте, — констатировал я. — Сейчас главное — в суматохе не потерять прибор. Она подняла голову, посмотрела на меня. Наши лица оказались близко — я видел каждую золотистую искорку в ее глазах, каждую ресничку, каждую крошечную родинку на ее щеке. Чувствовал ее дыхание на своих губах. — Сережа, — прошептала она. — М? — я смотрел на нее, теряясь в этом взгляде. В этой бездонной нежности, которая читалась в каждой черточке ее лица. — Спасибо, что ты здесь. Я нахмурился, не понимая. Куда я мог деться? Я всегда здесь. Рядом с ней. Это аксиома, не требующая доказательств. — Куда я денусь? — переспросил я, искренне недоумевая. Странный вопрос. Странная благодарность. Что произошло? Но времени выяснять не было. Она наклонилась и поцеловала меня — быстро, порывисто, отчаянно. Ее губы коснулись моих — мягкие, теплые, соленые от слез. Я ответил, притянув ее ближе, углубляя поцелуй. Мир вокруг перестал существовать — остались только мы. Ее вкус. Ее тепло. Ее близость. Когда она отстранилась, я смотрел на нее, чувствуя, как внутри все переворачивается. Легкое удивление смешалось с бесконечной нежностью. Я не понимал, что происходит, но знал одно — она нужна мне. Больше воздуха. Больше жизни. — Что это было? — спросил я, изучая ее лицо. — Просто люблю тебя, — ответила она, и я увидел, как на ее глаза снова наворачиваются слезы. Она не моргала, пытаясь удержать их. Я коснулся ее щеки ладонью — бережно, нежно, стирая большим пальцем предательскую влагу. — И я тебя, — сказал я, глядя ей в глаза. — Больше жизни. Это была правда. Абсолютная, безоговорочная. Она была моей жизнью. Моим смыслом. Моим всем. Машина плавно затормозила. Двигатель заглох. Я услышал, как распахнулись двери остальных внедорожников. Голоса. Шаги по гравию. Лязг металла. Я выпрямился, мгновенно возвращаясь в рабочий режим. Расправил плечи. Разгладил лицо. Надел маску спокойствия и контроля. Но руку Леры не отпустил. Сжал крепче. Я первым вышел из машины, помог Лере. Она ступила на гравий, и я почувствовал, как она на секунду качнулась, но тут же взяла себя в руки. Выпрямилась. Подняла подбородок. Моя девочка. Моя гордая, несгибаемая Лера. Я обвел взглядом базу. Ангары. Казармы. Вышки. Прожектора. Флаги — советский и американский, развевающиеся рядом в вечернем ветре. Патрули. Техника. Все выглядело серьезно. Организованно. Это было хорошо. Значит, здесь работали профессионалы. С профессионалами можно было иметь дело. Нас окружили. Вежливо, но настойчиво. Я видел, как американский сержант что-то говорил по рации. Самойлов стоял чуть в стороне, изучая нас с плохо скрываемым любопытством. Я притянул Леру к себе, обнял за талию. Чувствовал, как она дрожит — мелко, почти незаметно. Адреналин. Страх. Усталость. Я погладил ее по боку — успокаивающе, медленно. Моя. Она моя. И я не дам ее в обиду. Петрищев нервно переминался с ноги на ногу, сжимая сумку с прибором. Пашка и Аня стояли рядом, держась за руки. Мадышева и Горелов — чуть поодаль, бледные и напряженные. Я сделал шаг вперед, увлекая ее за собой. Навстречу неизвестности. Навстречу новой реальности. Навстречу тому, что нас ждало за воротами военной базы с красным флагом над входом. Двери распахнулись. Нас ждали.