В чужую Москву (к главе 103)

Через два дня мы летели дипломатическим бортом в Москву. Нас сопровождал сотрудник МИДа — молодой, подтянутый парень с непроницаемым лицом и внимательным взглядом. Он сидел в передней части салона, листал какие-то документы и периодически поглядывал в нашу сторону. Не охрана — наблюдатель. Фиксировал, запоминал, анализировал. Знакомая манера. Я сам так работал раньше. Я сидел в кресле у иллюминатора, наблюдая, как внизу расстилается бесконечный океан облаков — белый, пушистый, обманчиво мирный. Самолет шел ровно, двигатели работали с монотонным гулом, который обычно действовал на меня усыпляюще. Но сейчас я не мог расслабиться. Думал о Лере. Три дня на базе она держалась молодцом. Спокойная, собранная, даже язвительная — как всегда. Отбивалась от вопросов американцев и наших с той же легкой насмешливостью, которую я так хорошо знал. Поддерживала Петрищева, когда тот начинал психовать. Но я видел. Видел, как она хмурится, когда думает, что никто не смотрит. Как сжимаются кулаки, когда что-то вспоминает. Как ищет меня глазами — постоянно, навязчиво, будто проверяя, что я все еще здесь. И прикосновения. Господи, эти прикосновения. Она не могла не касаться меня. Рука на моей руке. Голова на плече. Пальцы, переплетенные с моими. Ночью, когда мы лежали в отдельной комнате,  она приходила ко мне на узкую казарменную койку, прижималась всем телом, обнимала так крепко, будто боялась, что я исчезну. Я не возражал. Наоборот — мне это нравилось. Эта новая нежность, эта отчаянная потребность быть рядом. Но она была... не совсем нормальной. Слишком интенсивной. Слишком выстраданной. Что-то было не так. Что-то серьезно не так. И это необходимо было прояснить. — Лер, ты странная какая-то, — сказал я, мягко разворачивая ее к себе лицом.— Ничего не хочешь мне сказать? Она молчала. Смотрела на меня долго, изучающе. Я видел борьбу на ее лице — хочет рассказать, но боится. Или не знает, с чего начать. Или боится моей реакции. — Наверное, хочу, Сереж, — выдохнула наконец. — Но не знаю, с чего начать. Я сначала вздохнул с облегчением. Но потом, по разговору, понял – нет, не то. Она увела разговор в сторону. Говорила о Припяти, о том, как нам все исправить, как вернуться обратно. Но все равно молчала о главном. Я задумался ненадолго над ее словами. Ее план... Идея была... безумной. Но в то же время — логичной. Пройти обратный путь. Откатить все изменения. Вернуться к исходной точке. Теория временных парадоксов говорила, что это может сработать. Может. В этой реальности мы с ней были никто. Я погиб 27 лет назад, Лера вообще никогда не рождалась даже. Нас не существовало. Наших документов, наших квартир, наших работ, наших жизней. Мы были призраками из другого мира. И это было хреново. Но разговор не закончился. Это я чувствовал. Она рассказала мне свой план — но не то, что действительно ее мучило. Не то, из-за чего она не спала ночами. Не то, из-за чего смотрела на меня с такой болью в глазах. Но когда я напомнил ей, она замерла. Я видел, как расширились ее зрачки. Как побледнело лицо. Как дрогнули губы, будто она хотела что-то сказать, но не могла. Я смотрел на нее, на ее реакцию. И тут внезапно до меня дошло. Паззл сложился. Все вдруг встало на свои места — ее поведение, ее нежность, ее страх потерять меня. Эта выстраданная любовь в каждом прикосновении. Слезы, которые она не могла сдержать. Всё это уже было. Тогда. Когда меня убили в одной из реальностей. Она воспользовалась машиной для перемещения разума. И что получается? Она перемещалась? Снова? И что-то там произошло. Что-то такое, что изменило ее до неузнаваемости. — Лер, скажи честно, — медленно спросил я. — Ты снова перемещалась? Как тогда? И вернулась обратно? Ее реакция подтвердила все мои подозрения. Глаза расширились — огромные, испуганные. Лицо побледнело так, что я увидел мелкие веснушки на переносице, которые обычно терялись на фоне ее загара. Дыхание сбилось — я видел, как часто поднималась и опадала ее грудь. Она вытаращила на меня глаза и инстинктивно прижала руку к груди. Я спокойно смотрел на нее, читая каждую эмоцию на ее лице. Видел признание в ее глазах — она не успела спрятать его, не успела натянуть маску. Кивнул, утверждаясь в своей правоте. — Почему это случилось? — продолжил я допрос. Она молчала. Просто смотрела на меня — испуганно, виновато даже. Но ответа не давала. — Откуда ты знаешь? — наконец выдавила она. Я почти усмехнулся. Почти. Но сдержался. В голове все сошлось ювелирно. Её поведение, ее отчаяные манипуляции, фразы, которыми она перебрасывалась с братом. Всё. — Ты изменилась буквально за несколько секунд. Там, в машине, — пояснил я, серьезно глядя на нее. — И потом, все твои жесты, все твои действия просто кричат о том, что ты вернулась ко мне после расставания. Совсем как тогда. И твои слова, сказанные Пашке на его реплику «Он убьет ее». Я видел, как она напряглась еще больше. Как сглотнула — конвульсивно, тяжело. — Ты сказала «или его», — напряженно продолжал я, чувствуя, становится не по себе. - Кого «его», Лера? Кого ты имела в виду? Я сделал паузу. Боялся услышать ответ. — Меня? — все же спросил я, хотя уже знал. Смотрел на нее, читая всё в ее глазах еще до того, как она произнесла вслух. Видел боль там, страх, отчаяние. И понимание. Я почувствовал, как перехватило дыхание — болезненно, остро, будто кто-то сжал легкие в кулак. — Меня где-то снова убили? Но она не ответила. Не нужно было. Я видел ответ в ее глазах — огромных, полных боли. Меня убили. Снова. В той реальности, куда она переместилась. Блядь... Что-то внутри меня дрогнуло. Холод разлился по груди — ледяной, вымораживающий внутренности. Я провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть эту информацию, вернуться к моменту до того, как узнал. Я пытался взять себя в руки, загнать эмоции обратно. Но они рвались наружу — страх, злость, беспомощность.Я прикладывал усилие, чтобы сдерживаться. Чтобы не сорваться. Не закричать. Не разбить что-нибудь к чертовой матери. Я рывком прижал ее к себе. С силой. Отчаянно. Так, что услышал, как она ахнула от неожиданности и силы объятия. Руки обхватили ее — одна вокруг талии, сжимая так, что чувствовал каждый изгиб ее тела. Вторая на затылке, пальцы зарылись в волосы — мягкие, теплые. Я уткнулся лицом в изгиб ее шеи, вдохнул ее запах — жадно, глубоко. Дыхание мое горячее на ее коже. Я чувствовал пульс под губами — быстрый, трепещущий. Живой. Она жива. Я жив. Сейчас. Здесь. В этой реальности. Молчал. Перемалывал информацию. Пытался совладать с эмоциями, которые рвались наружу. Сердце билось быстро, нервно — я чувствовал его удары прямо в горле. Дыхание сбилось — тяжелое, неровное. Лера тоже молчала. Обняла меня в ответ — крепко, отчаянно. Руки скользнули под куртку, нашли мою спину сквозь рубашку. Я чувствовал тепло ее ладоней, давление пальцев на кожу. Она прижалась ко мне сильнее. Я чувствовал ее дыхание на своей шее — частое, горячее. Ее тело, прижатое к моему — мягкое, теплое, живое. Уткнулась носом мне в грудь. Я чувствовал, как дрожит ее тело — мелко, почти незаметно. Время потеряло смысл. Может, прошла минута, может — десять. Я не знал. Не важно было. Где-то впереди разговаривали Пашка с Аней — тихо, приглушенно. Слова не различались — просто фон. Гудели двигатели самолета — монотонно, убаюкивающе. За окном проплывали облака — белые, бесконечные. Но для нас существовали только мы двое. Она в моих руках. Я в ее. Живые. Вместе. Моя ладонь гладила ее по спине — медленно, методично, вверх-вниз. Пальцы скользили по позвоночнику, останавливались на каждом позвонке, продолжали путь. Рисовали круги на лопатках, спускались к пояснице, поднимались обратно. Я чувствовал каждую выемку под пальцами, тепло кожи сквозь ткань. Успокаивающе. Или я успокаивал себя? Не знал. Вторая рука держала ее затылок. Пальцы перебирали пряди волос — мягкие, шелковистые. Я чувствовал каждое прикосновение — как волосы скользят между пальцами, как пружинят, когда я сжимаю их сильнее. Внутри затопило от нежности- она была такая маленькая, такая хрупкая в моих руках. И она спасла меня. Она переместилась обратно. И сделала всё, чтобы я выжил в этот раз. Просто взяла за руку и увела от смерти. И теперь мы здесь. Вместе. Ценой чужой жизни. Она сделала это ради меня. Пожертвовала кем-то — может, многими — чтобы я жил. Изменила ход событий, разрушила чью-то жизнь, чью-то судьбу. Ради меня. Я не мог осуждать ее. Потому что я сделал бы то же самое. Без колебаний. Без сомнений. Весь мир к чертям — лишь бы она была жива. Потому что это была правда. Абсолютная. Безоговорочная. Я поцеловал ее. Медленно. Глубоко. Нежно. Поймал ее руку, поцеловал ладонь. Губы задержались на коже — я чувствовал ее пульс под губами, теплый, быстрый. Вдохнул запах — что-то неуловимо ее, родное. Она устроилась у меня на груди, голова на плече, рука на моем сердце. Я чувствовал давление ее ладони — легкое, теплое. Моя рука обнимала ее за талию, держала крепко, не отпуская. Вторая гладила ее руку — медленно, рассеянно. Пальцы переплетались с ее пальцами, сжимали, отпускали, снова сжимали. Играли с ее пальцами — тонкими, изящными. Мы летели в Москву. В чужую реальность. Неизвестность ждала нас там. Но сейчас это не имело значения. Важно было только это — ее тепло, ее близость, ее дыхание на моей шее. Будущее было туманным, неопределенным. Мы не знали, в какую Москву прилетим. Что нас там ждет. Сможем ли мы вернуться в свою реальность. Выживем ли вообще. Но было одно, в чем я был уверен абсолютно. Мы поженимся. Это не было импульсом. Я обдумывал это давно. С того самого момента, как понял, что не могу без нее. Что она — мой человек. На всю оставшуюся жизнь. Да, я женюсь на ней. Официально. Чтобы все знали, что она моя. Чтобы это было на бумаге. Чтобы ни у кого не было сомнений. И чтобы она не могла сбежать. Мы летели в неизвестность. В чужую реальность. Навстречу новым опасностям и испытаниям. Минуты текли. Самолет летел. Облака проплывали за окном. Но что-то не давало мне покоя. Вопросы. Всегда вопросы. Что-то еще всплыло в моей голове. Логическая цепочка, которую я не мог игнорировать, даже в таком состоянии. Если она изменила прошлое, чтобы спасти меня... Если я умер в одной реальности и выжил в другой... Значит, что-то произошло по-другому. Событие изменилось. Но любое изменение имеет последствия. Она рассказала мне о моей смерти. О том, как спасла меня. Но не рассказала главного — как она жила. Что делала. С кем была. И почему она так нервничает, когда я задаю вопросы? Я почувствовал, как напряжение вернулось. Логика начала вы страивать цепочки, искать несостыковки. Я не мог оставить это так. Должен был знать. — Сколько времени ты жила там... в той реальности после моей смерти? — спросил я, нарушая тишину. Она напряглась — инстинктивно, мгновенно. Мышцы свело под моей рукой — я почувствовал это четко. Реакция слишком сильная для простого вопроса. Что-то было. Что-то, что она не хотела рассказывать. — Три недели, — тихо ответила она, не поднимая головы с моего плеча. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Без меня. Одна. Или не одна? От это мысли стало не по себе. — Расскажешь? — спросил я, сам не понимая, зачем мне это знать. Она молчала, нервничала, не хотела говорить. И это только усиливало мои подозрения. Ей было, что скрывать. Или кого… Я чувствовал, как внутри поднимается зверь – ревность. Следователь во мне проснулся, включился автоматически. Начал анализировать, препарировать каждое слово, каждый жест. Она выкрутилась привычной манипуляцией – ей больно вспоминать. Возможно. Вероятно даже. Но не только это. Я чувствовал — там было что-то еще. Я выдохнул, пытаясь успокоиться, загнать подозрения. Прижал ее к себе сильнее. Но вопрос не снялся. Он повис в воздухе, тяжелый, настойчивый. Я чувствовал напряжение в своем теле. Оно передавалось ей — через прикосновения, через дыхание. Она это чувствовала, я знал. Потом она все же заговорила. — В общем, нас выбросило в 2013 год. В реальность, где авария произошла в Чернобыле. Кстати, мы встретили Клэр Мэттисон... Она нам очень помогла — связаться с посольством и все такое. Потом мы улетели в Москву. Но это была не наша реальность. Меня там не было, и ребят тоже — их убили младенцами. Догадайся кто? — Зона? — предположил я, хотя уже знал ответ. — Почти, — кивнула она, и я почувствовал, как ее подбородок коснулся моей груди. — Киняев. Да, в той реальности был «Глобал Кинтек». А потом он снова захватил ребят. И мы снова поехали в эту кошмарную Припять. Логично. Последовательно. Правдоподобно. Пока… Но дальше она остановилась. Замолчала. Я чувствовал, как ее сердце забилось быстрее — я чувствовал это через ее спину, прижатую к моей груди. Она боялась продолжать. Боялась того, что скажет дальше. Логическая цепочка в моей голове выстраивалась быстро и привычно. Если их никого не было в той реальности. Если это была не их реальность... Как она поехала в Припять? С кем? Где жила все это время? Документы? Деньги? Жилье? Сплошные несостыковки. Она не думала, что я буду задавать эти вопросы. Или надеялась, что не задам. Но я бывший следователь. Это у меня в голове, как прошивка. Я не могу не видеть нестыковок. Я почувствовал, как она тонет. Как ищет слова, путается, пытается выкрутиться. Как невнятно говорит что-то про какого-то чиновника. С какого хрена какому то чиновнику помогать им? Помогать ей? — Помог спасти ребят от Киняева? — я не смог сдержать недоверия в голосе. — Чиновник? Это как? Голос стал жестче. Я насторожился. Полностью. Потому что я видел, на что способен Киняев. Я знал, какие у него ресурсы, какие способности и какие возможнсти. Никакой чиновник не может просто так помочь спасти кого-то от него. Если только...Если только это не очень влиятельный чиновник. С доступом. С ресурсами. С властью. Или если только это не чиновник вообще. Она погладила меня по руке — медленно, успокаивающе. Пальцы скользили по коже. Манипуляция. Я узнавал эти жесты. Отвлечь. Успокоить. Сбить с толку. Это был ее классический прием. Наконец она призналась. — Ну, в общем, не совсем чиновник, он военный... ФСБэшник... Я отстранился — резко. Охренеть… То есть променяла бывшего КГБшника на ФСБшника… И что это значит? Почему он помогал ей? По доброте душевной? Да чушь… Не поверю ни за что… Я знаю людей такого склада, сам был таким… Что-то ему от Лерки было нужно. Что? Взял ее за плечи, развернул к себе. Пристально посмотрел на нее. Прищурился, изучая каждую микроэмоцию на ее лице. Зверь вырвался на волю. Руки сжали ее плечи — сильнее, почти больно. Я видел, как она вздрогнула от давления. — И как вы спаслись от Киняева? — спросил я тем самым тоном, который я использовал когда-то на допросах, когда знал, что мне врут, и давал последний шанс сказать правду. — А мы и не спаслись, — коротко ответила она, встречая мой взгляд. — Просто воспользовалась машиной для разума... Я рассказывала тебе... Как тогда. И снова перенеслась сюда. Вот и всё. Вот и всё. Как будто это объясняло всё. Черта с два! Это не объясняло ничего. Она снова увиливала и выкручивалась. Это нихрена не снимало вопроса, где и как она жила все эти три недели. И с кем? Я чувствовал, как холод пополз по моему позвоночнику. Злость. Она врала. Откровенно, беззастенчиво врала мне в лицо. Она почувствовала это. Я видел, как побледнело лицо. Как расширились глаза. Как дрогнули губы. — Сереж, ну что ты меня пытаешь? — взмолилась она, вырываясь из моей хватки. — Ну что тебе рассказать? Где жили, что ели? Что за подозрения? Голос ее поднялся — громче, резче. Оборонительная реакция. Нападение как защита. Все правильно. Она чертовски хороший юрист. И манипулятор. Но никогда прежде она так со мной не разговаривала. Никогда. Только когда мы ссорились. Серьезно ссорились. Я не хотел ссорится с ней. Не мог. Выдохнул. С усилием загнал зверя в клетку. Отступил. — Просто... Лер, — начал я медленно, подбирая слова. Изучал ее реакцию на каждое слово. Видел, как она напрягается, как дергаются мышцы на лице. — Ты изменилась. Я хочу понять, что произошло. — А по-твоему, смерть любимого человека — это не достаточный повод измениться? — резко спросила она. Голос прозвучал громко. Слишком громко для салона самолета. Я видел, как Пашка с Аней обернулись, посмотрели в нашу сторону, потом отвернулись, делая вид, что не слышали. — Мне и так больно об этом вспоминать, о том времени без тебя, но нет... ты хочешь докопаться до какой-то сути, которой нет! Раздраженно. Грубо. Агрессивно. Я понял. Она защищалась. Отчаянно. Потому что я подобрался слишком близко к правде.  И эта злость, эта агрессия — они не были направлены на меня. Они были криком отчаяния. Попыткой оттолкнуть меня от того, что она скрывала. Боль прошла волной. Острая, режущая. Она врала мне. Скрывала что-то важное. И злилась на то, что я пытался докопаться до правды. Безвыходная ситуация. Я вижу ложь — злюсь — понимаю, что она что-то скрывает. Могу додумать сам — и, скорее всего, додумаю что-то худшее, чем есть на самом деле. Но если она скажет правду... что тогда? Что она скрывает, что настолько страшное, что она готова врать, злиться, отталкивать меня? — Лер, почему ты злишься? — спросил я, стараясь смягчить голос. Протянул руку, коснулся ее щеки. Нежно, бережно. Давая понять — я не враг. Я с ней. Я просто хочу понять. — Я не злюсь, — соврала она снова. Я слышал ложь. Видел ее. Чувствовал. Она накрыла мою руку своей. Пальцы сжали мою ладонь — крепко, отчаянно. — Я устала. От всего устала. Мы опять летим непонятно в какую Москву. Что там с нами будет? Как мы попадем в долбанную Припять? Столько насущных вопросов, а ты пристал с тем, как я жила эти три недели. Ну ужасно жила, Сереж! С мыслями, что тебя больше нет. Как ты сам думаешь? И зачем ты заставляешь меня все это снова проходить? Голос сорвался на последних словах. Слезы подступили к глазам — настоящие на этот раз. Я видел, как они блестят, как дрожат на ресницах. От отчаяния. От страха. От усталости. И, возможно, от правды. Частичной правды, которую она мне дала. Да, ей было ужасно. Да, она жила с мыслью о моей смерти. Да, это изменило ее. Но не только это. Было что-то еще. Что-то, о чем она не говорила. Но сейчас... сейчас я не мог продолжать. Не мог давить на нее, когда она вот-вот сломается. Я прижал ее к себе — резко, отчаянно. Руки обхватили крепко, почти до боли. Уткнулся лицом в ее волосы, вдохнул глубоко. — Лер, прости. Прости меня, — прошептал я, и голос дрогнул предательски. Вина захлестнула меня. За то, что давил. За то, что подозревал. За то, что заставлял ее снова переживать эту боль. Она выдохнула — я почувствовал это, почувствовал облегчение в ее теле. Напряжение чуть отпустило. Она обняла меня в ответ — крепко, отчаянно. Я чувствовал тепло ее ладоней на своей спине, давление пальцев. Ее дыхание на шее — частое, горячее. Ее тело, прижатое к моему — мягкое, теплое. — Я тебя люблю, — прошептала она мне в грудь. — Так сильно люблю. Ты даже не представляешь. Правда. Это была правда. Я слышал это в ее голосе — искренность, отчаяние, боль. Она любила меня. Это я знал точно. Без сомнений. — Знаю, — ответил я, целуя ее в макушку. Раз. Другой. Третий. — И я тебя. Прости, что давил. Просто... просто хочу понять. — Ты здесь. Живой. Рядом. Это все, что мне нужно, — сказала она, поднимая голову, глядя на меня. Глаза огромные, полные любви, боли, страха. Я смотрел на нее долго — изучающе, пытаясь прочитать правду. Видел любовь. Видел страх потери. Видел отчаяние. Но видел и что-то еще. Что-то спрятанное глубоко, тщательно скрываемое. Я вздохнул — тяжело, примиряясь. Наклонился, коснулся губами ее лба — нежно, бережно. — Хорошо, — прошептал я в ее кожу. — Не будем об этом. Не сейчас. Но сейчас — сейчас я дам ей время. Может, она сама расскажет. Может, найдет в себе силы довериться мне. Она снова устроилась у меня на груди, голова на плече, рука на моем сердце. Слушала, как оно бьется — ровнее теперь, спокойнее. Я закрыл глаза, чувствуя усталость — глубокую, до костей. От напряжения. От подозрений. От того, что я чувствовал ложь, но не мог ничего сделать. Я слушал гул двигателей. Биение ее сердца. Ее дыхание. Чувствовал ее тепло, ее близость. И где-то на границе между бодрствованием и дремой я думал: она солгала мне. Снова. Манипулировала мной. Снова. Неужели мы обречены ходить по этому кругу вечно? Ложь порождает подозрения. Подозрения порождают ревность. Ревность порождает конфликты. Конфликты разрушают нас. Но ее руки держали меня крепко. Ее сердце билось у меня под рукой. Ее дыхание было теплым на моей коже. Пусть. Пусть она врет. Пусть манипулирует. Но она здесь. Живая. Рядом. Я не могу потерять ее. Никогда. Ни за что. Даже если для этого придется закрывать глаза на ложь. Снова и снова.