С этой секунды, Лера, мы в розыске, мы вне закона (к части 104)

Трап самолета уходил под ноги — металлический, холодный, вибрирующий от ветра. Я спускался, держа Леру за локоть — крепко, направляя, не давая споткнуться. Чувствовал тепло ее руки сквозь тонкую ткань платья, напряжение в мышцах. Воздух Шереметьево ударил в лицо — резкий, пахнущий озоном и бетоном, с примесью авиационного керосина. Холодный. Московский. Чужой. У трапа было людно. Слишком людно для обычной встречи. Я окинул взглядом толпу, автоматически классифицируя: представители власти в штатском — двое, по бокам, руки в карманах, взгляды цепкие. Военные — четверо. И Гошин отец лично — монументальный мужчина в тяжелом пальто, с лицом, не выражающим ничего, кроме стальной решимости. Слишком много народу. Слишком официально. Это была не встреча — это был захват. Вежливый, но неумолимый. Я почувствовал, как напряглись мышцы на плечах, как сжались кулаки. Инстинкт кричал: опасность. Ловушка. Выхода нет. Разделение произошло мгновенно и по-военному четко. Петрищев-старший коротким кивком забрал сына, рыжую и Горелова — жест властный, не терпящий возражений. Черная блестящая «Чайка» ждала у трапа, дверь уже открыта. Они ввалились внутрь, дверь захлопнулась — металлический лязг, финальный — и машина сорвалась с места. А нас — меня, Леру, Пашку и Аню — вежливо, но непреклонно направили к другому автомобилю. За руки не хватали, не толкали, но твердая стена из тел в штатском не оставляла выбора направления. Прибор, запакованный в серый брезент, офицер взял из рук Гоши и бросил в багажник нашей машины — небрежно, как какую-то улику. Я видел, как Пашка дернулся, хотел возразить, но сдержался. Умный парень. Понял, что спорить бесполезно. Это могло значить только одно: нас везли не домой. Не в гостиницу. Не «на разбор полетов» в кабинет чиновника с чаем и печеньем. Нас везли на Лубянку. И я, как никто другой, знал, что это означало. Внутри похолодело — неприятно, знакомо. Я узнавал это чувство. Оно приходило, когда ты переходил черту. Когда из следователя превращался в подозреваемого. Когда оказывался по ту сторону стола. Я уже проходил это тогда, в 86-м. Я сел в машину, помог Лере устроиться рядом. Пашка с Аней разместились напротив. Двери захлопнулись — тяжело, герметично, отсекая внешний мир. Салон сразу наполнился тишиной — напряженной, давящей на барабанные перепонки. Полковник, который сопровождал нас из Штатов и всю дорогу не спускал с нас глаз, сел за руль. Не обернулся. Даже не взглянул в зеркало. Это был плохой знак. Очень плохой. Когда тебя игнорируют — значит, ты уже не человек. Ты — дело. Папка. Протокол. Машина тронулась. Плавно, без рывков. Москва за окном пролетала серой полосой. Я смотрел на город, который когда-то знал наизусть, но сейчас он казался чужим. Здания не те, вывески другие, даже люди на улицах одеты иначе — ярче, разнообразнее, чем в нашем 2013-м. Но суть была та же. Система. Машина. Безжалостная, эффективная, перемалывающая людей в статистику. Пашка какое-то время молча смотрел на город, то и дело бросая тревожные взгляды в зеркало заднего вида. Его взгляд постоянно возвращался к Ане — я видел это периферийным зрением. Он проверял, не исчезла ли она. Боялся потерять. Понимал. Иногда он поглядывал и на меня. Хотел услышать, что все будет хорошо. Но я не мог ему этого сказать. Потому что все было хреново. Очень хреново. — Куда нас везут? — наконец спросил Пашка. Голос прозвучал хрипло — от напряжения, от страха, который он пытался скрыть и не очень успешно. Отличный вопрос. Я бы сам хотел услышать ответ, хотя уже знал его. В салоне воцарилась тяжелая тишина. Полковник даже не повернул головы. Пауза затянулась — намеренно, я узнавал этот прием. Дать повисеть вопросу в воздухе, позволить тревоге вырасти, созреть. — У нас есть к вам вопросы, — коротко отрезал он наконец. Я почувствовал дежавю — острое, болезненное. Все было пугающе похоже. Только теперь за рулем был незнакомый офицер, а я сидел на заднем сиденье, сам угодив в жернова машины, которой когда-то служил. Ирония судьбы. Капитан КГБ образца 1986 года превратился в подозреваемого образца 2013-го. В той же системе. В тех же стенах, возможно. Я украдкой взглянул на Леру. Она смотрела в окно, но я видел ее отражение в стекле — бледное лицо, сжатые губы, напряженные скулы. Она боялась. Пыталась не показывать, но я чувствовал. Моя рука нашла ее ладонь — автоматически, инстинктивно. Сжала — крепко, успокаивающе. Пальцы переплелись с ее пальцами. Я чувствовал, как дрожат ее руки — мелко, почти незаметно. Адреналин. Страх. Я погладил большим пальцем ее кожу — медленно, круговыми движениями. Давая понять: я здесь, я с тобой, все будет... нет, не будет хорошо. Но я не дам тебя в обиду. Хотя чего я мог обещать? Мы оба были в одной лодке. И эта лодка стремительно шла ко дну. Я просчитывал варианты. И не находил ничего. Ни одного хорошего варианта. Только плохие и очень плохие. Аня просто смотрела в окно. Она была удивительно спокойна — слишком спокойна для ситуации. Но я понимал почему. Это был ее мир, ее привычная советская реальность, где люди в форме — это порядок и защита. Она доверяла системе. Не знала, как эта система умеет ломать людей. А я знал. Но почему ее посадили к нам? Почему не отпустили с Гошей? Вот это в логику не укладывалось. — Что еще за вопросы? — не унимался Пашка, подавшись чуть вперед. — Мы вам всё рассказали. Отпускайте нас. Наивный. Трогательно наивный. Как будто «отпускайте» работало в этой системе. — Например, вопрос о том, кто вы такие, — полковник проигнорировал просьбу, плавно перестраиваясь в левый ряд. Голос ровный, профессиональный. Я узнавал этот тон. Так говорят, когда ответ уже известен, но хотят услышать, как ты будешь врать. — В смысле? — Пашка кивнул на черную кожаную папку, лежащую между передними сиденьями. — Наши паспорта у вас. Полковник наконец бросил на нас взгляд через зеркало заднего вида. Холодный, как лезвие бритвы. Профессиональный. Оценивающий. Я встретил этот взгляд — спокойно, не отводя глаз. Держал контакт. Не показывал слабости. Коллега против коллеги. Бывший против действующего. — Людей с вашими паспортными данными в Советском Союзе не существует, — произнес он ровно, возвращая взгляд на дорогу. — Ваши документы — качественная, дорогая фальшивка. Кроме Анны Антоновой и Павла Вершинина, разумеется. Но и тут есть нюанс. Сердце ухнуло вниз — резко, болезненно. Я почувствовал, как похолодела кожа, как выступил пот на спине. Фальшивка. Конечно, фальшивка. В этой реальности нас не существовало. Как я мог не подумать об этом раньше? Я напрягся — все тело превратилось в один сплошной комок напряжения. Мышцы свело, дыхание перехватило. Я чувствовал, как забилось сердце — быстро, сбивчиво. — Тело Павла Вершинина несколько дней назад выловили из Москвы-реки, — голос полковника разрезал тишину — холодно, буднично, как сводка новостей. — Огнестрельное ранение в грудь. Я вздрогнул — непроизвольно, от удара информации. Почувствовал, как Лера рядом со мной замерла, перестала дышать. Павел Вершинин мертв. Его тело в реке. А живой Пашка сидит в машине с его паспортом. Воскресший мертвец. Самое худшее, что может быть в глазах системы. Потому что это означает либо подмену, либо шпионаж, либо что-то еще более страшное. Я знал, что с этим делают. Я сам был частью этой машины. Я знал протоколы. Процедуры. Методы. Изолятор. Допросы. Психологическое давление. Физическое, если не сработает психологическое. Признание. Приговор. Расстрел. Четкая, отлаженная цепочка. Без сбоев. Без ошибок. Я украдкой взглянул на Леру. Ее лицо было бледным. Глаза огромные, испуганные. Она понимала. Конечно, понимала. Она юрист. Она знала законы, статьи, последствия. Ее серо-зеленые глаза в полумраке салона казались почти черными — совсем как мои тогда, когда я в ярости швырял ее паспорт РФ на стол. Круг замкнулся. Мы снова здесь. Только роли поменялись. Я наклонился к ней — ближе, так что мои губы почти касались ее уха. Прошептал, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Нас везут в изолятор. В ИВС. Очень плохо, Лера. Оттуда нам не выйти. Она повернула голову — резко, так что наши лица оказались в опасной близости. Я видел каждую ресничку, каждую золотистую искорку в ее глазах. Чувствовал ее дыхание на своих губах — частое, горячее. Впереди, за лобовым стеклом, уже вырастала громада Лубянки — серая, массивная, безжалостная. И я понимал: на этот раз «расстреляй» может оказаться не просто красивой фразой. Я смотрел на это здание, и внутри все сжималось. Я знал что происходит за этими стенами. В коридорах, кабинетах, камерах. Я работал в таких же. Допрашивал. Ломал. Добивался признаний. А теперь меня самого поведут по тем коридорам. Посадят на тот стул. Зададут те вопросы. Справедливость? Может быть. Карма. Расплата за все, что я сделал. Но Лера... Лера не заслуживала этого. Она не была частью этой машины. Она была жертвой обстоятельств, втянутой в этот ад моими руками, моими решениями. Я сжал ее руку еще сильнее. Почувствовал, как она ответила — крепко, отчаянно. Не отпускала. Пашка поймал взгляд Леры в зеркале. Я видел это — быстрый обмен взглядами, едва заметный кивок. Они что-то знали. Что-то планировали. О чем я не в курсе. Это меня насторожило. Но спросить не мог — полковник слушал каждое слово. Я видел, как Пашка медленно закрыл глаза и коротко, почти незаметно кивнул. Сцепил руки в замок на коленях, замирая. Весь его вид выражал предельную концентрацию. Он смотрел в одну точку на приборной панели, не мигая, не шевелясь. Что он делал? Молился? Медитировал? Лера судорожно выдохнула рядом со мной. Я почувствовал это — услышал тихий, дрожащий выдох. Повернулся к ней. Ее лицо было напряженным, губы сжаты в тонкую линию. Она смотрела на Пашку — пристально, не отрываясь. На лице читалась... боль? Вина? Что происходило? И тут до меня дошло - Пашка активировал Зону в себе. Твою ж мать... Этого то нам сейчас и не хватало. И тут внедорожник словно сорвался с цепи. Двигатель взревел — громко, неестественно. Обороты взлетели до красной зоны. Машина рванула вперед с такой силой, что меня вжало в спинку сиденья. Полковник вытаращился на спидометр. Я видел его лицо в зеркале — шок, непонимание, страх. Он отчаянно бил по педали тормоза — снова и снова, всем весом, всей силой. Не работало. Обеими руками вцепился в руль. Пытался контролировать. Руль вырывался, жил своей жизнью, выкручивался в руках. Приборы сходили с ума. Стрелки прыгали, лампочки мигали. Спидометр показывал цифры, которые не должны были быть возможны в городском потоке. Он больше не управлял этой машиной. Кто тогда? Я посмотрел на Пашку. Он сидел неподвижно, глаза закрыты, руки сцеплены на коленях. Весь напряженный, как струна. Лицо бледное, покрытое испариной. Он. Он делал это. Я видел, я чувствовал. Зона. Его связь с Зоной. Его способность. О которой Лера не рассказала мне до конца. Внедорожник резко вильнул влево — так резко, что меня бросило на Леру. Я почувствовал ее тело под своим — мягкое, теплое, дрожащее. Обнял инстинктивно, прикрыл собой. Машина пересекла две полосы — под визг тормозов, под гудки, под крики. Я видел лица водителей в окнах — испуганные, злые, шокированные. Мы нырнули в ближайший переулок, исчезая из поля зрения сопровождения. Кортеж остался позади — я видел в заднем стекле, как черные машины тормозят, разворачиваются, пытаются догнать. Но мы уже были далеко. И двигались быстрее, чем они могли. — Паш, только не как в прошлый раз! — крикнула Лера, вцепившись в мою руку. «Как в прошлый раз»? Когда? Где? О чем она говорила? Вопросы роились в голове, но времени на них не было. Бетонные стены домов проносились в опасной близости — я видел каждый кирпич, каждую трещину. Слышал, как воет двигатель, как визжат шины. Полковник, наконец осознав, что происходит нечто запредельное, потянулся к кобуре. Рука скользнула под пиджак, нащупала рукоять пистолета. Да ну, нафиг... Я был быстрее. Инстинкт. Тренировка. Выбросил руку вперед — привычным движением. Обхватил офицера сзади за шею, пальцы нашли нужные точки — автоматически, мышечная память. Надавил. Сильно. Точно. Перекрыл кровоток к мозгу. Полковник резко обмяк под моими руками. Голова безжизненно упала на грудь, тело обвисло. Без сознания. Я держал его еще секунду — проверял. Дышит. Пульс есть. Живой. Просто вырубленный. Отпустил. Офицер съехал на сиденье, голова уперлась в окно. КГБ образца 1986 года против современного коллеги. Я усмехнулся. Машина, взвизгнув шинами, замерла в тупике между обшарпанными стенами. Двигатель заглох — резко, как обрубили. Тишина. Оглушительная после грохота погони. Пашка открыл глаза, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опадала — часто, судорожно, словно после долгого бега. Лицо мокрое от пота. Руки дрожали. Тряхнул головой, приходя в себя. Я смотрел на него, пытаясь осмыслить. Что я только что видел? Как он это сделал? Управлял машиной силой мысли? Это невозможно. Это против всех законов физики. Но я видел. Своими глазами. Не галлюцинация. Не сон. Реальность. Чертова, безумная реальность, в которой мы застряли. — Выходим! — скомандовал я, хватая Леру за руку. Буквально вытащил ее из салона. Дернул дверь, вывел наружу, поставил на ноги. Проверил — стоит ровно, не падает. Аня выскочила с другой стороны — бледная, но собранная. Молодец. Держалась. Я рванул водительскую дверь. Полковник лежал без сознания, голова запрокинута. Я быстро обыскал его — профессионально, методично. Забрал папку с нашими липовыми паспортами из бардачка. Ключи из замка зажигания. Мобильный из внутреннего кармана пиджака. Все, что могло помочь им нас найти. — Прибор в багажнике! — отрывисто бросил я через плечо. Пашка уже был там. Я слышал, как лязгнул замок, как распахнулась крышка. Тяжелая сумка с установкой в его руках. — Идем! — скомандовал я, захлопывая дверь. Мы быстрым шагом, почти бегом, двинулись в сторону видневшейся вдали станции метро. Я шел впереди, Лера рядом, Пашка с Аней позади. Оглядывался постоянно — влево, вправо, назад. Проверял, нет ли хвоста. Прислушивался — нет ли сирен. Адреналин бурлил в крови. Сердце колотилось — быстро, сильно. Дыхание сбивалось от быстрой ходьбы и напряжения. Мы в бегах. Официально. Мы только что вырубили офицера КГБ и угнали служебную машину. Пути назад нет. Совсем. — И куда мы? — спросила Лера на ходу, оглядываясь. Не успел ответить. — Ко мне домой, — неожиданно уверенно сказала Аня. — Нам нужны деньги, одежда и место, чтобы пересидеть хотя бы пару часов. Я мрачно покачал головой, продолжая сканировать улицу взглядом. Каждая машина — потенциальная угроза. Каждый прохожий — возможный стукач. — Плохая идея, — отозвался я, не снижая темпа. — Туда они придут в первую очередь. Я остановился, развернулся к ним. Посмотрел на Леру — прямо, серьезно. Она должна была понять. Понять всю тяжесть ситуации. — С этой секунды, Лера, мы в розыске. Мы вне закона. Слова прозвучали жестко. Финально. Как приговор. — Зашибись, — простонала она. Голос сорвался. Я услышал в нем отчаяние, и злость на судьбу. Я понимал ее. Юрист. Человек закона. Который всю жизнь работал в рамках системы. А теперь оказался по ту сторону. Какая ирония. Я, бывший капитан КГБ, волею судеб оказался вне закона. А теперь она - юрист. В этой реальности мы оба вне закона. Оба в бегах. Теперь обратного пути не было точно. Мы не могли оставаться здесь. Без вариантов. Пути назад не было — эта Москва стала для нас капканом. Стальным, безжалостным, смертельным. В голове пульсировала только одна мысль: как добраться до Припяти? У нас не было машины. На наши документы через десять минут будет разослана ориентировка по всем вокзалам и постам. Мы были в бегах в огромном мегаполисе, где камеры на каждом шагу. И в руках у Пашки прибор, за который КГБ перевернет всю страну. Мы почти бежали в сторону метро. Каждый стук моих ботинок по асфальту отдавался в голове ударом судейского молотка. — Сереж, ты в курсе, на что мы сейчас подписались? — спросила Лера, стараясь дышать ровнее. Голос напряженный, но контролируемый. Она пыталась взять себя в руки. Включала профессионализм. Адреналин начал спадать, и я видел, что на его место приходил холодный расчет. Я обернулся на ходу, взглянул на нее. Лицо сосредоточенное, брови нахмурены. Она прокручивала варианты. — Ты о чем, Лер? — Просто вспомнила свой юридический опыт, — горько усмехнулась она, перепрыгивая через лужу. Я видел эту усмешку — кривую, без веселья. Защитный механизм. Сарказм, когда страшно. — Как профессионал, я тебе сейчас расскажу наши охрененные перспективы, — продолжила она, и в голосе прозвучала злая ирония. — Подделка документов гособразца, угон спецтранспорта, нападение на офицера госбезопасности при исполнении и групповой побег из-под конвоя. И это если нам не пришьют «Шпионаж» и «Измену Родине» за ту хрень, что Пашка тащит в сумке. Я молчал. Все, что она сказала, я и так знал прекрасно. Продолжал идти. Челюсть напряглась еще сильнее — я чувствовал, как скрипнули зубы. Она была права. Абсолютно права. Я знал эти статьи. Сам применял их. Сам выбивал признания по ним. — По совокупности, — продолжала Лера с ядовитым сарказмом, — в этой прекрасной советской реальности нам светит от пятнадцати до двадцати пяти. А если прокурор будет в плохом настроении — высшая мера наказания. Через расстрел. Пауза. Я слышал ее дыхание — сбивчивое, частое. — Помнишь, ты обещал на мне жениться? Так вот, боюсь, свадьба пройдет в СИЗО, и вместо белого платья на мне будет казенная роба. И мужем и женой мы будем очень недолго. Но умрем, возможно, в один день. Вот такая романтика. Я резко остановился. Развернулся, схватил ее за локоть. Крепко, почти больно. Увлек в тень подземного перехода — подальше от людских глаз, от камер. — Лер, прекрати, — отрезал я. Голос жесткий, командный. Я видел, как она вздрогнула от тона. Но мне было не до мягкости. Истерика сейчас была роскошью, которую мы не могли себе позволить. — А я не могу прекратить! — она резко остановилась, дернулась, вырываясь из моей хватки. Глаза горели — от страха, от злости, от отчаяния. Она смотрела мне прямо в глаза — вызывающе, почти агрессивно. — Мой диплом сейчас орет мне в уши, что мы — смертники. В этой реальности нам не просто «не рады», нас здесь сотрут в порошок. У нас нет времени на «пересидеть». Каждая минута в Москве — это еще один шаг к стенке. Она дышала тяжело, грудь вздымалась. Руки дрожали. Я видел, как блестят глаза — не паника, а холодный, рациональный расчет. Когда понимаешь всю безысходность ситуации. Я сократил расстояние между нами — шаг, еще один. Взял ее лицо в ладони — крепко, властно. Заставил смотреть на меня. — Лер, у тебя очень хороший, рабочий план, — сказал я тихо, но веско. Смотрел ей в глаза — прямо, не отводя взгляда. Вкладывал в слова всю уверенность, которую мог. — Мы обнулим эту реальность раньше, чем они успеют выписать ордер. Я видел, как она смотрит на меня. Ищет в моих глазах уверенность, опору. Хочет поверить. В моих глазах не было страха перед законом. Там была только решимость человека, который сам когда-то был этим законом. Который знал, как работает система. И знал, как ее обойти. — Сереж, — выдохнула она, и голос дрогнул. — Но если нас поймают, нам конец. — Знаю, — я коротко кивнул и отпустил ее лицо. Руки скользнули вниз, обхватили ее плечи. Сжали — крепко, успокаивающе. — Поэтому нас не поймают. Утверждение. Не обсуждение. Факт. Она смотрела на меня долго — изучающе. Потом медленно кивнула. Поверила. Или заставила себя поверить. Теперь встал вопрос — как нам попасть в Припять? У меня лично идей не было. Мы были в бегах, с липовыми документами. Без денег. Хотя Аня, возможно, могла помочь. Но едва мы успели слиться с толпой на проспекте, как рядом, обдав нас запахом паленой резины, визгнули тормоза. Сердце провалилось вниз — резко, болезненно. Адреналин хлынул в кровь — мгновенно, оглушительно. Я инстинктивно дернулся, толкнул Леру за собой, закрывая собой. Рука потянулась к поясу — автоматически, хотя оружия там не было. Группа захвата. Спецназ. Конец. Но рядом замер знакомый черный пикап. Я замер, не веря глазам. Этот пикап - Никита? Тонированное стекло плавно опустилось, и знакомый механический голос, не терпящий возражений, скомандовал: — В машину. Живо! Никита. Облегчение и настороженность одновременно. Что он делает здесь? Как нас нашел? Можно ли ему доверять? Пашка первым пришел в себя. Рванул заднюю дверь, буквально затолкал внутрь Аню. Потом дернул Леру за руку. Я помог ей — подтолкнул, придержал за талию. Она ввалилась на сиденье, я втиснулся следом. Пашка уже запрыгивал на переднее. Пикап рванул с места — резко, мощно. Вжало в спинки кресел, я почувствовал ускорение всем телом. Дверь захлопнулась сама — от инерции. Я успел только обхватить Леру, притянуть к себе, не дать удариться. — Телефон выброси, — не оборачиваясь, резко бросил Никита. Я не стал спорить. Он прав. По мобильному полковника нам можно было вычислить за минуты. Опустил стекло и вышвырнул аппарат на дорогу. — Никита! — Пашка повернулся к водителю, глаза горели возбуждением, облегчением. — Как ты нас выцепил? Никита коротко усмехнулся — я услышал это в его механическом голосе, искаженном модулятором. Ловко лавировал в потоке машин — уверенно, профессионально. — Отследить вас было... нелегко. Но выполнимо. Но все вопросы позже, — добавил он резко, проскакивая на мигающий желтый. Я смотрел на него — изучающе, настороженно. Маска на лице. Кожаные перчатки на руках. Уверенные движения. Что ему нужно? Почему помогает? Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. — Куда мы едем? — спросил я сухо, требовательно. Голос прозвучал жестко. Не привык не знать план. Никита мельком взглянул в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились — на секунду, не больше. Его губы тронула ироничная усмешка под маской. — Костенко, как всегда, переходит сразу к делу, — произнес он с легкой насмешкой. — Стабильность — признак мастерства. Я напрягся. Почувствовал, как свело мышцы на плечах, как сжались кулаки. Я знал, что он мнея ненавидит. — А ты, как всегда, слишком много болтаешь впустую, — мрачно парировал я. Голос прозвучал холодно, с вызовом. Я смотрел на него в зеркало — не отводя взгляда, не моргая. — Как нам тебя теперь называть? Паша? Или продолжишь играть в конспирацию? Вопрос был колкий. Намеренно. Я хотел его задеть, вывести из равновесия. — Лучше оставить «Никита», — пожал плечами тот спокойно. — Я привык к этому имени. Невозмутимость. Он не поддался на провокацию. Контролирует эмоции. Это меня насторожило еще больше. — Ты не ответил на вопрос, — жестко напомнил я, не сводя с него взгляда. Давил. Требовал ответа. Не собирался отступать. — Мы едем в безопасное место, где КГБ не додумается искать даже в самом дурном сне, — ответил Никита, перестраиваясь. — Там вас не достанут. Уклончиво. Расплывчато. Не нравилось мне это. Совсем не нравилось. Но выбора не было. Мы в его машине. Без денег, без крыши, в розыске. Приходилось доверять. Или делать вид. — Как ты нас нашел? — спросила Лера, стараясь унять дрожь в руках. Моя рука обняла ее за плечи — автоматически, инстинктивно. Притянул к себе, давая тепло, опору. — Связи в МИДе, — коротко бросил Никита. — Я узнал, что группа «советских граждан» с угнанного борта возвращается в Союз. Дальше — дело техники. Я видел, как вас распределяли по машинам у трапа, и «вел» ваш внедорожник от самого аэропорта. Он замолчал, резко перестраиваясь в правый ряд. Голос стал серьезнее, жестче: — У меня встречный вопрос. Как вы вообще здесь оказались? В этой конкретной реальности? Логичный вопрос. Я бы сам его задал в первую очередь. — Мы такое пережили... — выдохнул Пашка, качая головой. — В двух словах не расскажешь. Там черт ногу сломит в этих временных петлях. Уклончиво. Не хочет рассказывать. Никита разочарованно качнул головой, глядя на дорогу. — Я так понимаю, предотвратить аварию на Калверт-Клиффс вам не удалось. — Не совсем, — уклончиво ответил Пашка. Я видел, как Аня удивленно подняла на него глаза. Она не понимала, о чем речь. Не помнила ту реальность. Сколько же этих реальностей? Сколько версий одних и тех же событий? Голова шла кругом от этих временных петель. — А как ты здесь оказался? — спросил Пашка. — Мы ведь оставили тебя там, в Зоне, у станции. Прибор сработал, нас выкинуло, а ты? Хороший вопрос. Я тоже хотел услышать ответ. Никита снова усмехнулся, перестраиваясь в левый ряд. — А я никуда не переместился. Прибор меня не «забрал». Я остался один там. Но предвидел такую возможность и записал для вас несколько видеофайлов с объяснениями. Потом подождал немного, сел в машину доктора. Доехал до ближайшего города. Мне повезло, и патруль меня не схватил. А оттуда — первым же рейсом в Москву. Он мельком взглянул на часы на приборной панели. — С того момента, как вы исчезли у меня на глазах, прошла всего неделя. Я знал, что если вы вернетесь, КГБ вас примет прямо у трапа. Пришлось поторопиться. Логично. Последовательно. Правдоподобно. Но я не верил. Не до конца. Слишком все удобно складывалось. Слишком вовремя он появился. Я смотрел на его затылок — напряженно, изучающе. На уверенные движения рук на руле. Лера смотрела на него тоже — заворожено почти. Уставилась на его руки в кожаных перчатках. Я видел ее взгляд, чувствовал напряжение в ее теле. Что она видела? Что узнавала? То, как он перехватывал руль. Как выбивал дробь пальцами по коже, пока мы стояли на светофоре. Как наклонял голову чуть вбок. И вдруг я тоже увидел. Жесты. Манеры. Привычки. Пашкины. Те же самые движения. Та же нервная манера стучать пальцами. Тот же наклон головы. Но это был не Пашка. Это был взрослый мужчина. Старше. Опытнее. Искалеченный. — Никита... — прошептала Лера, и голос дрогнул. — Это же просто в голове не укладывается. Вы... так похожи жестами с Пашкой. Как же я раньше не замечала? — Нюансы всё же есть, Лер, — механический голос прозвучал почти мягко. — В моей реальности у меня никогда не было сестры по имени Лера. Лера замерла рядом со мной. Я почувствовал, как она перестала дышать. Как напряглось все ее тело. — Охренеть да, — выдохнул Пашка, переводя взгляд с Никиты на свои собственные руки. — То есть... ты — это я, который что-то сделал не так? Голос дрогнул. Страх. Он увидел свое возможное будущее. И оно его напугало. — Я — это ты, который остался разгребать последствия, — отрезал Никита жестко. — Пока вы прыгали по реальностям, я просто жил. День за днем. Год за годом. И поверь, это куда тяжелее, чем путешествия во времени. Особенно когда потерял всё. Горечь в голосе. Боль. Глубокая, застарелая. Пикап нырнул в узкую арку старого кирпичного дома. — Приехали, — Никита заглушил мотор. — Выгружайтесь. Аня, возьми сумку с заднего сиденья. Пашка, не забудь прибор. Я вышел первым. Огляделся — быстро, профессионально. Оценивал обстановку, искал угрозы. Внутренний двор-колодец. Старый кирпичный дом, облупившаяся штукатурка. Окна темные, занавешенные. Тихо. Безлюдно. Хорошее место, чтобы спрятаться. Или хорошее место для засады. Подал руку Лере, помог выйти. — Ты в порядке? — спросил тихо, обнимая ее. Она прижалась ко мне, вдохнула глубоко. Пыталась успокоиться, взять себя в руки. — Не знаю, — честно ответила она, и голос дрогнул. — У меня ощущение, что мир окончательно сошел с ума. У меня два младших брата, один из которых старше меня на двадцать лет, мы в розыске у КГБ и нам светит расстрельная статья. А в остальном — прекрасный осенний день, верно? Сарказм. Истерика на грани. Защитный механизм психики. Я коротко усмехнулся, хотя веселого не было ничего. Обнял ее крепче, прижал к себе. — В этой реальности, Лер, «прекрасный» — это когда нас еще не расстреляли, — сказал я тихо, с горькой усмешкой. — Остальное — бонусы. Идем. Взял ее за руку, повел за Никитой. Крепко держал, не отпускал. Чувствовал тепло ее ладони в своей, дрожь пальцев. Мы шли в неизвестность.