Глава 8. Воспоминание

04:12 Сакура не смыкала глаз. Лежала обнажённая под шелестящей простынёй, и даже она казалась излишней. Тело трепетало, словно пойманная птица, но не от холода. Нет, то была дрожь, рождённая им, тем, что он оставил внутри: не только семя жизни, но и осязаемое ощущение — её наконец-то увидели. До самой глубины. На шее — пылающий след его зубов. На груди — тяжесть его ладоней, словно вылепивших её заново. На внутренней стороне бёдер — память о его пальцах, дразнящая и неумолимая. Между ног — тягучая, сладостная истома, переходящая в невыносимую боль, пульсирующую напоминанием: он был здесь, он был настоящим, он принадлежал ей. Она провела ладонью по животу, медленно, осторожно, словно вырисовывая его пальцы на своей коже. Грудь горела от воспоминания о его поцелуях. Соски налились, затвердели вновь, словно от прикосновения, от одного только образа. Она закрыла глаза… И провалилась в бездну.

***

Дождь обрушивался на лицо, как град плетей. Лес Смерти стонал, разверзнув свою утробу. Кровь Саске струилась по её рукам, горячая, вязкая, пугающе обильная. Слишком много крови. Он рухнул на колени, прямо в липкую грязь. Глаза — чёрные омуты, в которых уже сквозил лёд смерти. — Саске! Она бросилась к нему. Подхватила его, приняла на себя этот мёртвый груз, который не имела права выпустить из рук. — Не смей! Не смей умирать! Не смей оставлять меня одну в этом проклятом мире! Она тащила его сквозь чащу, цепляясь за жизнь, волоча израненное тело метр за метром. Ноги вязли в грязи, дождь застилал глаза, превращая мир в размытое месиво. Каждый шаг — безмолвный крик, вопль отчаяния, застывший в горле: Не сейчас. Только не он. Не сейчас, не его время! Обнаружила пещеру, словно подарок судьбы. Втащила его внутрь, как драгоценную ношу. Дрожащими руками развела костёр, добывая искры жизни из хмурого небытия. Пальцы не слушались, залепленные его кровью. Разорвала на себе куртку, не чувствуя холода. Располосовала его рубашку, обнажая зияющую рану. Рана была чудовищной: кунай вошёл под ребро, фонтан крови грозил поглотить их обоих. Она прижала ладони к ране, вливая в неё зелёное сияние чакры, всю свою энергию, всю себя без остатка. Слёзы неудержимо текли по щекам, смывая его кровь, смешиваясь с дождём. — Живи… Пожалуйста… Я ещё не сказала тебе… Я ещё не успела… Кровотечение замедлилось, словно послушавшись мольбы. Остановилось. Он вдохнул — резко, хрипло, как тонущий хватается за воздух. Глаза распахнулись. И посмотрели на неё. Не холодно. Не с ненавистью. Не с той отчуждённой пустотой, к которой она привыкла. Он смотрел так, словно впервые в жизни увидел настоящий свет. Глаза — живые. Тёплые. Преисполненные боли, благодарности и чего-то ещё, такого всеобъемлющего и сокровенного, что у неё перехватило дыхание. — Ты… всегда спасаешь меня, Сакура, — прошептал он одними губами, обескровленными, но улыбка — настоящая, пробивающаяся сквозь пелену боли. Она истерически рассмеялась сквозь слёзы, которые больше не пыталась сдерживать. — Заткнись и живи, идиот. Он слабо улыбнулся в ответ. Потом взял её руку — ту, что была измазана его кровью — и прижал к своей щеке. Тёплой. Живой. Дрожащей. — Спасибо… что не оставила, — выдохнул он, и в этом голосе — вся палитра чувств: первобытный страх, робкая любовь, хрупкая надежда, чувства, которые он впоследствии запрёт под тысячей замков, замурует в сердце. Она прижалась лбом к его лбу. Дождь неистовствовал снаружи. Тепло разливалось внутри. Раскат грома оглушил пещеру. Но внутри — застывшая тишина. И его дыхание на её губах.

***

Сакура открыла глаза. Слёзы текли по вискам, впитываясь в податливую подушку — горячие, обжигающе живые. Те же глаза. Я видела их вчера. Когда он входил в меня, словно в святилище, шептал моё имя, как молитву. Когда он достиг предела и смотрел так, будто я — единственная нить, удерживающая его в этом забвенном мире. Она села. Скупой луч рассвета пробивался сквозь решётку, бледный, но многообещающе тёплый. Тело отзывалось истомой, слиянием сладости и мучительной боли. Запах Саске всё ещё витал в воздухе, пропитывая простыню, въедаясь в её кожу, пульсируя внутри. Она встала. Подошла к зеркалу, словно на суд. Посмотрела на своё отражение: багровые отметины на шее — печать его зубов, его губ. На груди — невидимые отпечатки его пальцев. На запястьях — память о его стальной хватке. Она улыбнулась сквозь пелену слёз. Тот мальчик не умер. Он просто уснул. И я его разбужу. Даже если придётся разрушить до основания всё, что нас окружает, до основания. Даже если придётся разбиться самой на осколки. Она вышла из комнаты, словно луч света — решительная, собранная, глаза горели решимостью. Намеревалась идти к его двери. Он возник навстречу, словно из ниоткуда — в чёрной, облегающей рубашке, волосы ещё влажные после душа, выдавали его недавнее пробуждение. Холодный. Отстранённый. Казалось, неприступный как скала. Но она заметила едва уловимую трещину: в глубине его глаз плескался страх. Первобытный страх потерять её. Она подошла вплотную, нарушая зыбкое равновесие. Положила ладонь ему на щёку, словно повторяя тот самый жест из далёкой пещеры. Тёплую. Живую. — Я видела тебя, — прошептала она одними губами. — Тогда. Живого. Его голос дрогнул, едва заметно: — Тот мальчик мёртв. Похоронен. Она провела большим пальцем по его скуле, там, где когда-то была грязь и запекшаяся кровь, а теперь только гладкая кожа, которую она знает наизусть, каждый изгиб. — Нет. Он просто спит. И я его разбужу. Он на мгновение прикрыл глаза. Прижался щекой к её ладони, словно ища спасения в этом мимолётном прикосновении. Глубоко вдохнул её запах, наполняясь им до головокружения. Потом отстранился, медленно, мучительно, будто отрывая от себя часть души. — Не надо. Не стоит. Он посмотрел на неё, будто запоминая каждую черту лица, ловя ускользающие мгновения. И ушёл. Но она заметила: шаг его предательски замедлился. Как будто он уже не хочет убежать.

***

Заброшенная тренировочная площадка. Та самая, где они оттачивали мастерство ещё детьми, полные надежд и юношеского энтузиазма. Клёны стояли голые, словно застывшие в преддверии зимы, ветви тянулись к небу, моля о пощаде. Трава выгорела под безжалостным солнцем, потеряв свою сочную зелень. Она ждала. Сидела на обветшалом пне, в руках — старая, пожелтевшая фотография, где силуэт Итачи был небрежно вырезан, оставив лишь рваный контур. Остались только они — двенадцатилетние сорванцы, измазанные грязью, но искренне улыбающиеся. Он явился безмолвно, словно призрак из прошлого. Остановился в трёх шагах, словно очертив невидимую границу. — Уходи из квартала. Сегодня же, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, но в глубине его глаз бушевала настоящая буря отчаяния. — Только с тобой. Вместе. Он сделал шаг ближе, сокращая мучительное расстояние. Ещё один. — Ты не понимаешь. Если ты останешься — ты погибнешь. — Тогда я умру. Но я не уйду. Без тебя. Он пристально смотрел на неё, будто пытаясь запечатлеть каждую деталь её лица, каждую эмоцию. В его глазах вспыхнул тот самый свет — живой, тёплый, до боли настоящий. Лишь на одно мгновение. Казалось, он готов улыбнуться. — Ты всегда была невыносимо упрямой. — А ты всегда был неисправимым идиотом. Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними — только трепетное дыхание. — Я уже не тот, кем был. — Я знаю, кем ты можешь стать. Он медленно поднял руку, словно боясь, что она растает от его прикосновения. Прикоснулся к её щеке кончиками пальцев, едва ощутимо. — Я не заслуживаю тебя. — Заслуживаешь. Просто ты ещё не понял этого. Не хочешь верить. Он медленно закрыл глаза. Прижался лбом к её лбу, ища утешения. — Я боюсь, — прошептал он одними губами. — Боюсь, что если я позволю себе почувствовать хоть что-то, я сломаюсь. Окончательно. — Тогда сломайся. Я соберу тебя по кусочкам. Он почти был готов согласиться. На мгновение в его глазах мелькнул образ того юного мальчишки из далёкой пещеры. Но он отвернулся, словно от призрака. — Слишком поздно. И ушёл. Но она видела: он уходил медленнее, чем когда-либо прежде.

***

Вечер. Её комната. Она собирала вещи, медленно, словно прощаясь с каждым воспоминанием, с каждой минутой. Куртка, пропитанная запахом костра и дождя. Верный кунай, закалённый в боях. Надёжные бинты, проверенные временем. Медицинская сумка осталась нетронутой на столе, грустным напоминанием о долге. Она не уйдёт как медик, спасающая жизни. Она останется как женщина, любящая до безумия. На столе лежала старая фотография. Она старательно вырезала Итачи острыми ножницами, избавляясь от прошлого. Остались только они — рука об руку, улыбающиеся, грязные, но невероятно живые. Она взяла флакон с тем самым «противоядием», таящим в себе надежду. Спрятала его поглубже в карман. Я разбужу тебя, Саске. Даже если для этого придётся сжечь дотла этот проклятый квартал, испепелить его. Даже если пепел обожжёт нас обоих, оставив лишь горечь и страдания. Даже если от нас останется лишь горстка пепла. Я найду тебя. Всегда. И на этот раз… …я не отпущу. Никогда. Она вышла из комнаты, оставив позади груз сомнений. Дверь закрылась за ней, тихо, но навсегда. В коридоре царила звенящая тишина, предвещающая бурю. Но где-то вдали послышались уверенные шаги. Её шаги. Навстречу ему. Навсегда.