Глава 9. Падение

Площадь квартала встретила рассвет в багровом мареве. Небо не алело — оно кровоточило, зияло раной, источая зловещие винные оттенки на квартал. Казалось, над городом навис призрак кровавого ливня, готового разразиться в любую секунду. На площади уже клубилась разъярённая толпа — не меньше шестидесяти человек. Юные лица, самому младшему едва исполнилось шестнадцать, старшему — двадцать два. В глазах, мерцающих шаринганом, плескалась ярость, клокотала ненависть. Кулаки судорожно сжимали кунаи, а голоса срывались в неистовом, первобытном крике. — Мы не псы Конохи! — Старейшины продали нашу честь за мифический мир! — Где гордость клана Учиха?! Рюта, восемнадцатилетний юноша, высокий и жилистый, с шаринганом в три томоэ, возвышался над бушующей толпой, словно знамя бунта, символ непокорности. Его чёрные волосы, как и у всех, омрачала лишь выбеленная прядь на виске — словно печать старого ожога, клеймо прошлого. Его голос, самый громкий и яростный, подхватывала обезумевшая толпа: — Крови! — Крови! Сакура, прислонившись плечом к обжигающе холодной стене, наблюдала за разворачивающимся хаосом. Сердце бешено колотилось в горле, готовое вырваться наружу. Страх сковывал её, лишая воли. Из тени арки, словно призрак из глубин преисподней, появился Саске. Один. Без оружия. На нём лишь чёрная рубашка с небрежно закатанными рукавами, растрёпанные, словно воронье крыло, волосы и маска ледяного бесстрастия, за которой он прятал зияющую пустоту. Он поднял руку — жест, когда-то заставлявший умолкать целые отряды, усмирявший бушующие стихии. — Хватит, — прозвучал его голос, тихий, но в нём дрожала боль, которую он так тщательно прятал всю свою жизнь, словно драгоценную реликвию. Толпа взорвалась яростным негодованием, словно осиный рой, разворошённый неосторожным движением. — Кто ты такой, чтобы указывать нам, сын предателя?! Слово «предатель» вонзилось в него, словно отравленный кунай, пронзая сердце и душу. Он не дрогнул внешне, оставаясь невозмутимым, словно скала, о которую разбиваются волны отчаяния. Но Сакура заметила — на долю секунды его губы дрогнули в мучительной гримасе, глаза потемнели, и в них вспыхнул, словно искра, и тут же погас шаринган, оголяя всю глубину его страданий. Наверху, с балкона главной резиденции, словно тень, сотканная из ночи, Итачи наблюдал за разворачивающейся трагедией. Руки сложены на каменных перилах, словно он был безразличным зрителем театра абсурда. Чёрный халат безупречен, скрывая под собой бурю эмоций. Лицо — невозмутимое, словно маска, высеченная из гранита. Но в глазах плескались скука и… зловещее предвкушение, словно он наслаждался чужой болью. Сакура подняла взгляд, ища в нём хоть каплю сострадания. Встретилась с ним глазами, утонула в их бездонной тьме. Он едва заметно кивнул — вежливо, почти ласково, словно утешая обречённого. И улыбнулся — той улыбкой, от которой кровь стыла в жилах, а сердце обращалось в лед. Она вдруг всё поняла. Это не бунт, не стихийный взрыв отчаяния. Это холодная, расчётливая шахматная партия, где жизни — лишь пешки на доске. И Саске — лишь пешка, безвольная марионетка, которую Итачи только что двинул вперёд, обрекая на гибель. Утро: совет клана Зал совета был переполнен, воздух густел от напряжения. Татами источали запах старого дерева, воска и липкого страха, пропитавшего каждый уголок этого мрачного места. На возвышении восседали старейшины — их лица застыли в масках театра Но, а глаза горели, словно раскалённые угли, испепеляя всё вокруг. Внизу стояла молодёжь — кулаки сжаты до побелевших костяшек, шаринганы горели, словно предвестники неминуемой бури. Итачи восседал во главе — чёрный, неподвижный, словно статуя из обсидиана, воплощение тьмы и безмолвия. Саске стоял, прислонившись к стене, — тень среди теней, одинокий и покинутый, а плечо всё ещё кровоточило, напоминая о предательстве. Старейшина Хироши, чьё лицо было испещрено морщинами словно древняя карта, с силой обрушил кулак на стол, отчего по залу прокатился оглушительный звук. — Эти щенки жаждут нашей крови! Я предлагаю публичную казнь! Пусть их головы станут предостережением для всех! Рюта, не выдержав, выкрикнул, бросая вызов самой смерти: — Лучше умереть свободными, чем жить на цепи, как жалкие рабы! Итачи медленно поднял руку, и в зале воцарилась мёртвая тишина, словно по мановению волшебной палочки. — Друзья мои, — произнёс он мягко, словно бархатом окутывая каждое слово, но в его голосе чувствовалась стальная хватка, а каждое слово было, как капля яда, медленно разъедающего душу. — Я предлагаю компромисс. Он перевёл взгляд на Саске — медленно, словно нож входит в плоть, наслаждаясь каждой секундой мучений. — Публичные казни… тех, кто предал клан, запятнав его честь своим грязным поступком. Тех, кто спит с врагом, оскверняя кровь Учиха. Тех, кто привёл сюда шпиона, чуть не погубив всех нас. Саске сделал шаг вперёд, навстречу неминуемой гибели. — Ты обвиняешь меня? Итачи улыбнулся — медленно, почти нежно, словно любящий брат. — Я предлагаю справедливость, брат. Разве не этого ты всегда хотел? Ты же не хочешь, чтобы кровь лилась по-настоящему… правда? Саске почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной комок страха и отчаяния. Он знал этот тон, эту интонацию. Тот же самый, каким Итачи говорил «спи» перед той ужасной резнёй, навсегда изменившей их жизни. — Ты сам поджигаешь квартал, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово эхом разнеслось по залу, достигая каждого присутствующего. Итачи наклонился ближе, словно делясь сокровенной тайной, только для него: — Я даю тебе выбор, брат. Единственный выбор, который у тебя остался. Стань тем, кем должен быть, прими свою судьбу. Или сгори в пламени ненависти и отчаяния. Ты всё равно будешь моим, Саске. Всегда был и всегда будешь. Толпа собралась мгновенно, словно по взмаху руки невидимого дирижёра. Рюта против Хироши. Молодость против старости. Ярость против опыта. Скрестились клинки, засверкали шаринганы, готовые обрушить всю свою мощь. Саске, словно вихрь, ворвался между ними, пытаясь остановить неминуемое кровопролитие. — Остановитесь! Безумцы! Рюта резко повернулся к нему, изрыгая слова, полные ненависти и презрения: — Ты предал нас! Опозорил клан! Ты спишь с этой розоволосой шлюхой, предатель! Кунай, выпущенный чьей-то рукой, вонзился Саске в спину — неглубоко, но точно, словно змеиный укус. Кровь брызнула, горячая, алая, оставив уродливое пятно на белой стене. Он медленно развернулся, его лицо исказила гримаса боли и ярости. Шаринган вспыхнул, словно адское пламя, опаляя всё вокруг. Глаза налились кровью, словно он выплакивал всю боль этого мира. Сакура прибежала, задыхаясь от страха — увидела кровь, заливающую его рубашку, увидела его лицо, искажённое страданием. И увидела Итачи в тени — он улыбался, едва заметно, но в этой улыбке читалось удовлетворение, словно он добился желаемого. Тонко. Удовлетворённо. Как будто смотрел на собственное отражение в зеркале ада, наслаждаясь своей властью над чужой судьбой. Она снова всё поняла, словно её озарило внезапное прозрение. Он хочет, чтобы Саске сломался, чтобы переступил черту, за которой нет возврата. И делает это с изощрённой жестокостью, играя на его чувствах, словно на струнах скрипки, извлекая из них самые мучительные звуки. День: сад за резиденцией Клёны роняли последние листья, оплакивая уходящее лето. Сакура нашла Итачи среди обнажённых ветвей, словно он был частью этого умирающего пейзажа. Она, не в силах сдерживать гнев, схватила его за рукав, словно за последнюю надежду. — Ты намеренно подталкиваешь его к срыву! Зачем тебе это? Он поймал падающий лист, словно это было самое дорогое сокровище в мире. Поднёс к свету, рассматривая его хрупкую красоту. — Чтобы он стал тем, кем должен быть. Чтобы познал свою истинную сущность. Монстром или героем — не имеет значения. Главное — чтобы он был моим, всецело и безраздельно. Она не отпускала его, словно пытаясь удержать от совершения непоправимого. — Ты хочешь, чтобы он убил своих? Предал свой клан? — Я хочу, чтобы он сделал выбор. Чтобы сам решил свою судьбу. И чтобы выбор был только один, чтобы он не сомневался ни секунды. Он посмотрел ей прямо в глаза, словно заглядывал в самую душу, пытаясь найти там слабость. — Уходи сейчас, пока ещё не поздно, — прозвучал его приговор. — Тогда он останется жив. Но сломан, раздавлен, опустошён. Навсегда. Останься — и вы умрёте оба. Она не отпустила. В её глазах читалась решимость, словно она приняла свою судьбу. — Я останусь. Он кивнул, принимая её выбор. — Тогда готовься. Сегодня вечером всё решится. Сегодня наступит точка невозврата. Лист в его руке рассыпался пеплом, словно предзнаменование неминуемой трагедии. Вечер: точка невозврата Площадь перед храмом была заполнена обезумевшей толпой. Сотни Учиха, ослеплённые гневом, жаждущие крови. Факелы пылали, освещая их искажённые лица. Крик, полный ненависти, разрывал ночную тишину. — Саске Учиха — предатель! Он должен умереть! Он вышел один, словно идя на эшафот. Кровь запеклась на рубашке, напоминая о предательстве. Глаза горели шаринганом, а по щекам текли кровавые слёзы, оплакивая утраченную надежду. — Если хотите моей смерти — идите и возьмите её. Они пошли, словно ведомые невидимой силой. Он дрался, защищая свою жизнь. Не убивал, стараясь не проливать кровь своих соклановцев. Но кровь всё равно текла, окрашивая землю в багровый цвет. Сакура, словно ангел-хранитель, ворвалась в круг огня, заслоняя его собой. — Вам придётся пройти через меня! Толпа замерла в нерешительности, словно поражённая громом. Он посмотрел на неё, утонул в её глазах, полных любви и самопожертвования. Глаза — Мангекё пробуждался, открывая в нём бездну отчаяния. Кровь — слёзы, оплакивающие их общую судьбу. — Уходи, Сакура. Спасай свою жизнь. — Никогда. Я буду с тобой до конца.

***

Крыша. Дым, поднимающийся от горящего квартала. Саске стоит у края, словно готовясь шагнуть в бездну. Итачи стоит сзади, словно тень, поджидающая свою жертву. — Убей её — и ты свободен, Саске. Ты будешь прощён и принят кланом. Или умри сам, как предатель и изгой. Саске медленно повернулся, его лицо исказила гримаса отчаяния. Мангекё сиял во всей своей зловещей красе, словно предвестник гибели. Кровь — слёзы, омывающие его лицо, словно исповедь. Чёрное пламя Аматерасу вспыхнуло в его ладони, словно сгусток тьмы, готовый поглотить всё вокруг. В кого он ударит? Кого принесёт в жертву? Неизвестно. Падение началось.