Глава 10. Поцелуй

После боя площадь дымилась, словно исчадие ада. Факелы, оплёванные кровью, догорали, роняя искры в багровые лужи. Тела — безмолвные свидетели недавней ярости — устилали землю в неестественных позах. Тишина, густая и зловещая, обрушивалась на уши, оглушая своей всепоглощающей пустотой. Она была страшнее предсмертных криков. Сакура, босая, не чувствуя холода камней, бежала по искореженной площади, переступая через обломки, через скрюченные руки, через лица, которые ещё утром дышали жизнью. Она не видела их — лишь пелена отчаяния застилала глаза. Она искала только одно лицо, единственное, что имело значение. Нашла его под рухнувшей стеной храма, среди обломков былой святыни. Саске, распростертый на спине, половиной тела погребен под грудой камней. Глаза сомкнуты, будто навеки. Мангекё Шаринган еще тлел — багряные узоры пульсировали под веками, как смертельно раненое сердце, из последних сил борющееся за жизнь. Кровь сочилась из глаз, из ушей, из приоткрытого рта, алея на бледном, словно высеченном из мрамора, лице. Он был холоден, как сама смерть. Сакура рухнула рядом на колени, не замечая, как острые камни пронзают кожу. — Саске… — выдохнула она, и голос ее сорвался, точно оборванная струна. В отчаянии она вцепилась в обломок стены, собрав всю свою волю, всю свою чакру. Зеленый свет вспыхнул, освещая руины. Руки дрожали от напряжения, кровь багряными ручьями стекала по запястьям, но она поднимала. И камень, покорившись её неистовой решимости, с глухим грохотом рухнул в сторону. Он не шевелился. Сакура прижала ладони к его груди, и зелёное сияние окутало руины, прогоняя тьму. Вся её чакра, всё её тепло, вся жизненная сила, что еще оставалась в ней, устремилась к нему. — Не смей… Не смей умирать, — шептала она, не отрывая взгляда от его неподвижного лица. — Не сейчас. Не после всего, что мы пережили. Не после того, как я, наконец, снова почувствовала тебя живым… Слёзы, обжигающие и горячие, капали ему на лицо, смешиваясь с его кровью, создавая причудливый багряный узор. Она не замечала ничего вокруг. И вдруг — он вдохнул. Резко, с хрипом, словно выныривая из бездны. Глаза медленно открылись.

***

Они лежали под руинами храма. Одинокая балка, словно надломленная кость, подпирала жалкие остатки крыши, и сквозь провал зиял лунный свет — холодный, серебряный, неземной. Каменная пыль, словно траурная вуаль, медленно оседала на их коже, в спутанных волосах, на запекшейся крови. Сакура склонилась над ним, его голова покоилась у нее на коленях. Она вцепилась в его руку, держала так отчаянно, словно боялась, что он развеется дымкой, стоит ей лишь ослабить хватку. Ее ладонь слабо светилась изумрудным — последние искры чакры, что она отчаянно пыталась ему отдать. Он лежал неподвижно. Грудь вздымалась едва заметно. Лицо — белое, словно источенный временем мрамор. Кровь больше не сочилась из глаз, лишь две темные дорожки застыли на щеках, словно слезы, которых он никогда не позволяя себе пролить. Она молчала. Просто смотрела. И дышала в унисон с ним — вдох за вдохом, словно пытаясь вдохнуть в него ускользающую жизнь. Он судорожно вздохнул — резко, с хрипом, словно вынырнул из пучины небытия. Глаза открылись — медленно, мучительно. Сначала в них была лишь пустота. Потом взгляд сфокусировался на ней. Он смотрел долго. Так долго, что её сердце болезненно сжалось от невысказанной тоски. Он дрожал. Не от боли. От осознания того, что едва не уничтожил всё. От того, что чуть не погубил себя. От того, что она стояла перед ним — и это остановило его безумие. — Ты… жива… — прошептал он, голос сорвался, словно горло изрезано осколками стекла. Она безмолвно кивнула. Слезы безудержно текли по щекам, орошали его лицо, смывая засохшую кровь. — Ты тоже. Он не улыбнулся. Только смотрел — словно впервые за долгие годы увидел её истинную. Словно впервые позволил себе эту роскошь — видеть. Он медленно поднял руку, дрожащую и слабую. Пальцы — в крови, в пыли, в слезах. Коснулся её щеки — едва заметно, кончиками пальцев, словно боялся, что она растворится в воздухе. Она прижала его ладонь к своей щеке — крепче, чтобы он ощутил тепло, чтобы поверил в реальность происходящего. — Ты здесь, — прошептала она. — Я здесь. Он на мгновение закрыл глаза. А потом открыл снова — и в них больше не было зловещего отблеска шарингана. Только он. Тот, кого она помнила и любила. Его дрожащие пальцы скользнули к её губам, измазанным кровью. Нежно коснулись нижней губы — едва ощутимо, словно опасаясь разрушить хрупкое видение. Она подалась вперед. Он — навстречу. Их губы слились в поцелуе. Он был иным, не похожим ни на один из тех, что были прежде. Не тот яростный, жадный поцелуй на крыше. Не тот отчаянный, когда они боялись умереть, не коснувшись друг друга еще раз. Этот был другим. Он был тихим. Почти извиняющимся. Соленым от крови и слез. Медленным, словно впереди у них была целая вечность. Словно это не последнее прикосновение. Он лишь коснулся её губ — едва, кончиками губ. Она замерла. Он тоже. Лишь горячее, прерывистое дыхание металось между ними. Потом он прижался сильнее. Не грубо. Нежно. Словно боялся разбить её, словно она была единственным хрупким сокровищем, что у него осталось. Она ответила — так же тихо, так же осторожно. Губы к губам. Дыхание в дыхание. Ее слезы — на его щеках. Его кровь — на её губах. Он не отрывал от неё взгляда. Смотрел неотрывно. Словно боялся моргнуть и потерять ее навсегда. Она тоже не закрывала глаз. Смотрела в его бездонные, чёрные омуты, полные боли и любви, которую он так тщательно скрывал всю жизнь. Этот поцелуй длился вечность. Или всего лишь мгновение. Не имело значения. Он отстранился на миллиметр. И выдохнул ей в губы: — Прости меня. Она отрицательно покачала головой. — Не за что. — За всё. Она прижалась лбом к его лбу. — Я прощаю. Всегда прощала. Даже когда ты не просил о прощении. Он больше не сдерживался. Слезы хлынули из его глаз впервые за долгие годы. Горячие. Настоящие. Она нежно поцеловала каждую слезинку. Соленые. Живые. Он взял её руку — ту, что была измазана в его крови — и прижал к своей щеке. Как тогда. В пещере. Когда он был собой. — Спасибо… что не оставила, — прошептал он едва слышно. Она улыбнулась сквозь слезы. — Я никогда не оставлю. Он не ответил. Только сильнее прижал её ладонь к своей щеке. И закрыл глаза. Они лежали так — в тишине, в крови, в лунном свете. Два человека, которые любили друг друга настолько сильно, что это убивало. И все-таки спасало. Пока еще. Саске, словно ища спасения, прильнул головой к её груди, над самым сердцем, будто жаждал услышать, как оно отчаянно стучит, живет ради него. Его ладонь нашла её руку, пальцы сплелись в отчаянном объятии, кости едва слышно хрустнули от нестерпимой боли, но никто не осмелился разорвать эту связь. Он прижал её ладонь к щеке, израненной, измученной, точно так же, как когда-то, в той сырой пещере под бесконечным дождем. Словно это был единственный якорь, удерживающий его на шаткой границе между жизнью и бездной. Она нежно гладила его волосы, слипшиеся от крови, пота и её горьких слез, но все еще мягкие, все еще его родные волосы. Дрожащие пальцы скользили по вискам, по измученному лбу, по тому месту, где когда-то рос непокорный мальчишеский чуб. — Я чуть не убил их всех, — прошептал он, и голос, дрогнувший впервые за долгое время, словно хрупкий лед, раскололся в его израненной душе. — Но не убил. — Только потому, что ты стояла передо мной… как щит. Затянувшееся молчание повисло между ними, густое и тяжелое. Потом она выдохнула, едва слышно: — Я всегда буду стоять. Даже если ты будешь держать в руке черное пламя Аматерасу. Даже если направишь его прямо на меня. Он медленно повернул к ней голову. Лицо, озаренное лунным светом, казалось бледным и неживым, измазанное кровью, но в глазах больше не пылал зловещий Мангекё. Только бездонная усталость. И что-то еще, пугающее, что она боялась назвать по имени. Он прижался дрожащими губами к её ладони, долго, закрыв глаза. Пытался вдохнуть её запах — терпкий аромат крови и пота, смешанный с запахом жизни — её жизни. — Я не заслуживаю тебя, — выдохнул он, и в его голосе звучала такая всепоглощающая боль, что ей захотелось закричать, чтобы заглушить ее. — Заслуживаешь. Просто ты еще этого не понял. Он не ответил, лишь сильнее сжал её руку в своей, словно боялся, что, отпустив, она растает в призрачном лунном свете, исчезнет навсегда. Она провела большим пальцем по его распухшим, окровавленным губам, все еще теплым. Он поцеловал её палец — медленно, бережно, словно это было самое драгоценное, что у него осталось в этом мире. Словно это был последний раз, когда он мог позволить себе быть человеком, позволить себе любовь. — Я устал, — прошептал он, и в этом слове — вся его жизнь, вся непроглядная тьма, вся пролитая кровь. — Я знаю. — Я не хочу просыпаться. — Тогда не просыпайся. Останься здесь. Он закрыл глаза. Прижался еще ближе лицом к её груди, как маленький ребенок, ищущий защиты в материнских объятиях. Дыхание постепенно выровнялось, стало тяжелым, но спокойным. Он заснул — впервые за долгие годы спал без кошмаров, без терзающих душу видений. Она чувствовала, как бьется его сердце, в унисон с её сердцем. Два сердца. Одно — разбитое на осколки. Другое — готовое разбиться за него, чтобы хоть как-то облегчить его боль. Она смотрела на него, спящего, и знала: это последний раз, когда он спит, не видя ужасных кошмаров. Это последний раз, когда он спит рядом с ней, под защитой её любви.

***

Луна, словно надменный глаз, вздымалась в зенит. Свет её, холодный и безжалостный, затопил комнату, выбеливая кровь серебром. Словно небеса, пораженные зрелищем, пытались отмыть грехи, въевшиеся в эти стены. Камера, ведомая невидимой рукой, скользит вверх. По шершавой стене. По острым осколкам былого. К зияющей ране разбитого окна, в самой вышине. И там, в проеме, чернеет силуэт. Высокий, как призрак. Волосы, темные водопады, ниспадают на плечи. Чёрный, как сама ночь, халат. Итачи. Неподвижный, словно изваяние скорби. Лицо скрыто тенью, непроницаемой маской. Но глаза… Два хищных огонька, два багровых уголька, пылающих в темноте. Он видел всё. Он запечатлел каждое мгновение. И в его душе уже созрело решение.

***

Первые, робкие лучи рассвета коснулись земли. Саске, укрытый теплом её колен, спал. Впервые за долгие годы — без кошмаров, без борьбы. Дыхание его — ровное, тихое. Лицо — почти детское, невинное. Она смотрела на него, не отрываясь. Гладила шелковистые волосы на виске. Целовала в висок — с горькой нежностью, прощально. Это последний раз. Она знала это всем сердцем. Она подняла глаза к окну. Тень исчезла, растворилась в утренней дымке. Но она чувствовала его присутствие — он там, всегда там. Она провела дрожащим пальцем по его приоткрытым губам. И он, во сне, прижался щекой к её руке — доверчиво, как ребенок. Она улыбнулась сквозь слезы, светлую и печальную улыбку. Я спасу тебя. Даже если ради этого мне придётся убить его. Даже если ради этого мне придется убить себя. Мрачный кабинет Итачи. Стена мониторов, мерцающих тусклым светом. На главном экране — запись. Они. Поцелуй, полный отчаяния и надежды. Ее слезы, падающие на его лицо, словно роса на лепестки. Его губы, трепетно касающиеся ее ладони. Итачи смотрит, не отрываясь. Пальцы его, мертвенно бледные, переплетены в замок. Улыбка — тонкая, холодная, точная, как лезвие бритвы. — Теперь ты точно мой, Саске, — шепчет он, и в голосе его звенит сталь. Но он не нажимает кнопку. Он просто закрывает глаза, отворачиваясь от экрана. И улыбается шире, предвкушая триумф. Охота началась. И никто не услышит сигнал к войне.