Глава 11. Холод

Полдень, наступивший после ночи, когда стихли все шорохи, а солнце медленно пробралось сквозь шторы. Сакура сидела, прислонившись спиной к холодной стене. В теле еще пульсировала память — томительная, обжигающе-сладкая боль. На шее, словно клеймо, горели следы его зубов. На запястьях, невидимые оковы, ощущались прикосновения его пальцев. На губах, несмотря ни на что, застыл привкус его губ. На столе, рядом с опрокинутым флаконом и рассыпанными фотографиями, лежала записка. Короткая, безжалостная: «Теперь возьму всё». Она почти поверила в это. Почти поддалась отчаянию. Дверь распахнулась без единого стука, нарушив тишину, как треснувшее стекло. Он вошёл без стука. Как всегда. Дверь осталась приоткрытой — словно нарочно оставил ей лазейку, зная, что она не воспользуется. Чёрный халат, словно опалённые крылья ворона, струился за спиной. Лицо — невозмутимое. Глаза — бездонные омуты, в которых тонула надежда. Он замер в двух шагах. Окинул её взглядом сверху вниз — медленно, хищно, словно сдирая последнюю, живую кожу. Увидел всё: багровые синяки, расползшиеся по шее, припухшие, искусанные губы, спутанные пряди уставших волос, глаза, в которых ещё тлели угольки вчерашней ярости. Тонкая, змеиная усмешка тронула его губы. Почти ласковая. — Ты стала его ахиллесовой пятой, — прошептал он, обволакивая её словами, словно ядом. — Спасибо, — выплюнула она в ответ. Сакура сорвалась с места. Голос дрожал от первобытной ненависти, но звучал твёрдо, как сталь. — Ты всё подстроил?! Он кивнул — медленно, с явным наслаждением, смакуя каждое мгновение. — С той самой ночи, когда я «умер». Я знал, что ты вернёшься. Знал, что он не посмеет поднять на тебя руку. Знал, что ты станешь его погибелью. И я ждал. Годы. Как паук, терпеливо плетущий свою смертоносную сеть. Она шагнула к нему навстречу — глаза в глаза. Взгляд, полный презрения. — Ты чудовище. Он склонился — так близко, что ледяное дыхание коснулось её щеки. Холодное. Безжизненное. — Нет, Сакура. Я просто одержал победу. А ты потерпела поражение в тот миг, когда позволила ему прикоснуться к себе. Он разжал ладонь. На ней — прядь розовых волос. Точно такая же, как на тех фотографиях. Точно такая же, которую она нашла в его руке на крыше. — Он никогда не прикасался к ней. Это я подбрасывал их. Каждый раз. Чтобы ты уверовала в его безумие. Чтобы ты возненавидела его. Чтобы ты сломалась. И мир внутри неё взорвался. Она ударила. Не кулаком. Раскрытой ладонью. Со всей силой. По лицу. Звук пощёчины эхом прокатился по мёртвой тишине. Голова Итачи дёрнулась в сторону. Тонкая струйка крови прочертила уголок его губы — яркая, алая, почти болезненно красивая. Он не шелохнулся. Не прикрылся. Не отступил. Лишь медленно повернул голову обратно. И улыбнулся — шире прежнего. В глазах на мгновение вспыхнули багровые искры. — Бей, — прошептал он, словно предлагая последний шанс. — Бей сильнее. Всё равно уже слишком поздно. Она ударила снова — второй рукой, по другой щеке. Затем сжала кулак и вонзила его в грудь. Подняла колено и ударила в живот. Он принял каждый удар. Не защищался. Лишь смотрел в её глаза. Кровь стекала по подбородку, окрашивая его кожу в зловещий оттенок. Капала на пол. Кап. Кап. Кап. Она била, пока руки не онемели. Пока слезы не застилали взор. Пока голос не сорвался в безумный крик: — Я ненавижу тебя! — Ненавижу! — За то, что ты сделал с ним! — За то, что ты сделал со мной! — За то, что ты сделал с нами! Он перехватил её запястья — легко, словно она была хрупкой куклой. Прижал к стене. Лицо в лицо. Кровь с его губы упала ей на щеку, опаляя, словно кислота. — Ненавидь, — прошептал он ей в самые губы. — Ненависть — это тоже оковы. И ты уже в них. Она плюнула ему в лицо — кровью и слезами. Он отпустил её. Отступил на шаг. Вытер кровь тыльной стороной ладони. — Ты всё ещё веришь, что можешь его спасти? Она не ответила. Лишь смотрела — глаза в глаза, дыхание в дыхание. Он кивнул — словно получил свой ответ. — Тогда попробуй. Я подожду. Он ушёл. Дверь осталась распахнутой. Кровь на полу — его кровь и её слезы — смешались в одну мрачную лужу. Сакура рухнула на колени. Не от слабости. От осознания, что мир, который она знала, рухнул. И в этой зияющей пустоте осталась лишь одна мысль, выжженная клеймом на её сердце: Я убью тебя, Итачи. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

***

Саске чувствовал. Тренировочная площадка стала его личной ареной боли. Он обрушивал удары на столб, раз за разом, пока костяшки не обагрились кровью, пока не заныли суставы, пока не заскрипел сам камень, моля о пощаде. Каждый удар — эхом отдавалось её имя. Каждый удар — призрачный стон, терзающий слух. Каждый удар — невыплаканные слёзы, затопившие его душу. И вдруг — замер. Ледяной ужас скользнул по позвоночнику. Он видел. Всё видел. Камеры. Всюду. Их невидимые глаза, следящие за каждым его движением. В ярости он обрушил кулак на стену — камень поддался, раскололся с оглушительным треском, а багряные брызги окропили серую поверхность. Шаринган вспыхнул в глазах адским пламенем. Тонкая струйка крови прочертила след от уголка глаза. Он знал. Всегда знал, где-то в глубине души, но отказывался признавать. Он взревел — впервые за долгие, мучительные годы. Крик сорвался с губ, раздирая горло в клочья. Крик, полный боли и ярости, разорвал ночную тишину, словно небесный свод.

***

Сакура вышла в коридор — призрачно бледная, с воспаленными от слёз глазами, искусанными до крови губами. Каждый её шаг — медленный и мучительный — звучал как неумолимый приговор. Саске двинулся навстречу — глаза уже пылали алым огнем шарингана, горячая кровь стекала по щеке, обжигая кожу. Они остановились в шаге друг от друга. — Он был у тебя. Снова, — прорычал Саске, и в его голосе сквозила звериная ярость. — Он всё знал. С самого начала, — тихо ответила Сакура, и в её голосе звучала обречённость. Саске резко схватил её за ворот, пальцы впились в нежную кожу, причиняя боль. — Я убью его. Сакура, не дрогнув, перехватила его запястья — с такой же силой, с такой же отчаянной решимостью. — Тогда ты сделаешь именно то, чего он хочет! Он этого ждёт! Саске с силой прижал её к холодной стене, лбом ко лбу, дыхание в дыхание. — Я устал быть его пешкой! Я устал плясать под его дудку! — Тогда перестань ею быть! Разорви эти нити! Саске смотрел на неё — долго, пристально, словно видел впервые. — Я не знаю, как… Я не знаю, как освободиться… Сакура осторожно положила ладонь ему на грудь — прямо над бьющимся сердцем. — Тогда… Я научу. Я покажу тебе путь. Саске резко оттолкнул её. Но на мгновение, всего на одно мгновение, он прижался лбом к её лбу — в последний раз, как ему казалось тогда. — Я убью его, — прошептал он одними губами, словно давал клятву. — Даже если это будет последнее, что я сделаю… Крыша. Ночь, полная предчувствий. Холодный ветер, свистящий между обломками надежд. Саске нашёл Итачи — тот стоял у самого края, спиной к нему, и смотрел на раскинувшийся внизу город. — Ты использовал её. Ты играл ею, как марионеткой. Итачи не шелохнулся, не обернулся. — Я использовал вас обоих. Вы оба — лишь инструменты в моей игре. И ты всё ещё танцуешь. Ты продолжаешь подыгрывать мне. Саске активировал Мангекё Шаринган — новые струи крови прочертили болезненные дорожки по щекам. — Я убью тебя. Я уничтожу тебя. Итачи медленно повернулся лицом к брату. В его глазах не было ни сожаления, ни страха. — Попробуй. Дерзай. Только теперь, убив меня, ты убьёшь и её. Ты уничтожишь всё, что тебе дорого. Саске замер, словно поражённый громом — рука дрожала, не в силах сомкнуться в смертельном жесте. Чёрное пламя Аматерасу клубилось в его ладони, готовое вырваться на свободу. Но он не ударил. Не смог.

***

Комната Сакуры. Она одна. В тишине комнаты особенно громко тикают часы, отсчитывая секунды до неизбежного. На столе — лишь две вещи: старая, пожелтевшая фотография детства (на ней — они вдвоём, счастливые и беззаботные, но силуэт Итачи грубо вырезан); и небольшой флакон с наклеенной этикеткой: «противоядие». Сакура взяла флакон дрожащими пальцами. Открыла. И вылила содержимое на пол — едкая жидкость зашипела, разъедая дерево, словно змеиный яд. Это был яд. Она подошла к окну и посмотрела на горящий квартал вдалеке, где бушевало пламя ненависти. Ты хотел, чтобы мы сгорели вместе, Итачи. Мы сгорим. Но ты сгоришь первым. Ты заплатишь за все свои злодеяния. Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Лёгкий ветерок ворвался в комнату и затрепал лежащую на столе фотографию. Двое маленьких детей. Рука в руке. Улыбаются. Начинается пожар.