Глава 12. Разлом

Крыша резиденции, 03:41 Луна, багровая и огромная, нависла над кварталом, словно вот-вот сорвется и раздавит его в лепешку. Предчувствие катастрофы висело в морозном воздухе, пронизывая все вокруг. Ветер, словно обезумевший зверь, терзал лицо, пытаясь содрать кожу, обнажить кости и багряную правду, скрытую под ней. Саске застыл у края, вцепившись побелевшими пальцами в шершавый бетон перил. Крошка, словно пепел его надежд, сыпалась вниз, в зияющую тьму, в ненасытную бездну, куда его манило отчаяние. Мангекё Шаринган. Кровь, густая и тягучая, медленно стекала по щекам, напоминая слезы, которые он так и не смог пролить. Багряные капли, словно жертва, падали на мертвый бетон и мгновенно впитывались, будто земля жадно пила его боль. Он не моргал, словно боясь упустить хоть мгновение надвигающейся бури. Он ждал, затаив дыхание, в предчувствии неотвратимого. Внутри бушевало пламя. Ярость, обжигающая и всепоглощающая. Боль, режущая осколками воспоминаний. Ненависть, черная и безжалостная. И где-то в самой глубине, под слоем пепла и отчаяния, — ее имя, как росток надежды, пробивающийся сквозь мертвую землю. Ее губы, шепчущие слова, заставляющие содрогаться вселенную. Ее слезы, обжигающие его лицо прошлой ночью, словно кислота. Ее тело, податливое и нежное, когда она молила «останься», а он не мог, потому что был сломан, изуродован прошлым, недостоин ее света. Я убью его. Даже если это будет последним вздохом моей истерзанной души. Даже если после этого не останется ничего, способного вернуть ее доверие. Даже если после этого от меня останется лишь горстка пепла, и ее имя, застывшее на обожженных губах. Он ощутил приближение брата, не услышав ни единого шага, ни малейшего звука. Лишь воздух вокруг стал плотным и вязким, словно сама ночь сгустилась, концентрируясь в одной зловещей точке. Итачи возник из тени, бесшумно и плавно, как ночной кошмар. Руки, как всегда, спрятаны в широких рукавах. Лицо застыло в непроницаемой маске. Глаза — два алых уголька, зловеще мерцающих в ночной тьме, лишенных даже намека на тепло. — Ты пришел, — прозвучал его тихий, почти ласковый голос, будто он приветствовал давно потерявшегося ребенка. — Я знал, что ты придешь. Саске сделал шаг вперед. Голос, дрожащий от безудержной ярости, звенел, как сталь, раскаленная добела в горниле ненависти. — Ты использовал ее. Все это время. Каждый ее день, отравленный ложью. Каждую ее ночь, пропитанную горечью предательства. Каждый ее крик боли, когда она верила, что я бросил ее. Каждую ее слезу отчаяния, когда она ненавидела меня всей душой. Каждый раз, когда она просыпалась одна, в холодном поту, убежденная, что я разлюбил ее. Итачи усмехнулся, медленно и снисходительно, будто гладил непослушного ребенка по голове. — Я лишь дал тебе возможность осознать, что такое истинная слабость. Любовь — это оковы, Саске. Я просто указал тебе на звенья этой цепи. Тонкие, хрупкие, кажущиеся невесомыми… Но такие тягостные, способные потопить в пучине отчаяния. Саске вскинул руку. Черное пламя Аматерасу, неуправляемое и жадное, вырвалось из его ладони, готовое пожрать все на своем пути, даже самого заклинателя. — Ты осмеливаешься называть ее оковами?! Итачи оставался непоколебим. Его улыбка лишь стала шире, и в этой улыбке читалось торжество, холодное и безжалостное. — Я называю ее предвестницей твоей смерти. Саске бросился в атаку, ведомый слепой яростью. Черное пламя, словно стена обжигающей тьмы, ринулось вперед, поглощая все на своем пути. Оно должно было стереть Итачи с лица земли, превратить в пепел и развеять по ветру. Но Итачи исчез в мгновение ока. Сусаноо вспыхнуло лазурным сиянием, поглотило пламя без следа, словно его никогда и не было. Саске замер, задыхаясь от напряжения. Кровь продолжала струиться по его щекам, орошая мертвый бетон. — Ты все еще танцуешь, — прозвучал голос Итачи из-за непробиваемого щита Сусаноо, голос мягкий и скользкий, как шелк по обнаженной коже. — Даже сейчас. Даже осознавая, что уже проиграл. Она ворвалась на крышу, словно вихрь ярости, с растрепанными волосами, красными от слез и гнева глазами, ее грудь судорожно вздымалась после бешеного бега. Она слышала каждое слово, каждое обвинение, каждое признание, каждое проклятие. Каждое слово отзывалось в ее сердце ударом ножа, разрывающим ее душу на части. Она встала между ними, спиной к Саске, лицом к Итачи, словно готовая принять любой удар. Руки ее дрожали, но кулаки были сжаты до побеления костяшек. — Ты смеешь называть любовь слабостью?! — ее голос дрожал, но не от страха. От ненависти к циничной лжи. От невыносимой боли. От любви, которую он пытался уничтожить, растоптать, превратить в прах. — Тогда не удивляйся, что живешь в ледяной пустоте, Итачи. Потому что ты никогда не поймешь, за что стоит отдать жизнь. Впервые на лице Итачи дрогнула маска непроницаемости. Лишь на долю секунды. Но Сакура заметила это. И этого было достаточно. Саске смотрел на нее, потрясенный. В его глазах больше не было безумия ярости. Там было что-то другое, что-то непонятное и давно забытое. Что-то живое, пульсирующее, дающее надежду. Что-то, что он считал давно похороненным под обломками прошлого. Он опустил руку. Черное пламя Аматерасу начало гаснуть, медленно и неохотно, словно само не желало умирать. Он повернулся к Итачи. — Ты ошибся, брат, — произнес он тихо, но так, что его слова эхом разнеслись по крыше, по кварталу, по всему миру. — Она не моя слабость. Она — причина, по которой я еще не стал тобой. Он повернулся к Сакуре. Протянул к ней руку, дрожащую, окровавленную, истерзанную болью, но настоящую. Самую настоящую за всю его жизнь. Она приняла его руку, не колеблясь ни мгновения. Их пальцы переплелись, сжимаясь до боли, до крови, до самой вечности. Они двинулись к краю крыши, спиной к спине с Итачи, словно бросая вызов его злобному молчанию. Рука в руке, пальцы сплетены в неразрывном узле. Ни единого слова. Лишь приглушенные шаги. Лишь дыхание, слившееся воедино, одно на двоих. Итачи остался один, погруженный в тишину. Впервые — без привычной улыбки на лице. Впервые — с трещиной в безупречной броне, которую он не сумел вовремя заметить. Пустынная улица квартала, залитая первыми лучами рассвета. Они шли по опустевшим улицам, рука в руке, с пятнами крови на одежде, но их поступь была твердой и уверенной. За их спинами резиденция клана Учиха пожиралась неукротимым пламенем. Языки пламени вздымались к небу, окрашивая его в багряные тона: цвет осенних кленов, цвет пролитой крови, цвет их возрождающейся любви. Сакура посмотрела на него, ища спасения в его глазах. — Куда теперь? Он взглянул на нее, долго и пристально, словно запоминая каждую черточку ее лица, каждую слезинку, каждый багряный след на ее щеках. — Куда угодно. Только не назад. Она кивнула, без тени сомнения. Впереди — неизведанный мир, полный опасностей и надежд. Позади — пепелище прошлого, символ разрушенных иллюзий. В их сомкнутых руках — единственное, что осталось настоящим, единственное, ради чего стоит жить. Они ушли, не оглядываясь. Вместе, против всего мира. Впервые за всю историю. И никто не посмел их остановить.