Глава 16. Побег

Рассвет окрасил пепелище в бледно-розовый — цвет стыда, цвет раскаяния, цвет надежды, пробивающейся сквозь мрак отчаяния, как робкий луч сквозь завесу пепла и слез. Саске поднялся, словно древний дух, пробудившийся от вековой спячки. Тело его ныло, каждая клеточка кричала о боли, кровь запеклась на лице зловещей маской, волосы слиплись, обратившись в подобие траурной вуали. Он протянул руку Итачи — дрожащую, окровавленную, но полную решимости, словно мост, перекинутый через пропасть ненависти. Итачи принял ее — медленно, с осторожностью, будто боялся спугнуть хрупкое примирение, будто касался ускользающей мечты. Они поднялись вместе — два брата, две тени прошлого, две души, израненные войной, но внезапно обретшие способность видеть друг друга без искажающих зеркал обид. Саске смотрел на него — долго, пристально, без прежней злобы, без слепой привязанности, лишь с всепоглощающей усталостью, накопившейся за века вражды, с невыразимой тоской, от которой сжималось сердце. Затем он отвернулся, словно сбрасывая с плеч бремя прошлого. И ушел — в ту сторону, где его ждала Сакура, как маяк в бушующем море. Итачи остался один среди обугленных руин. Впервые — без маски непроницаемости, без натянутой улыбки. Впервые — с ощущением горечи во рту и бездонной пустотой в глазах, отражающей пепел его мира. Мы оба проиграли. Но впервые, возможно, оба свободны. Сакуру рассвет застал у остова храма — там, где они условились встретиться в случае краха, в момент, когда рухнет все. Она стояла, прислонившись спиной к обломку колонны, словно раненная птица, истерзанная бурей. Руки ее были покрыты кровью — не ее собственной, а его кровью, свидетельством вчерашней битвы, символом всех их бесконечных сражений. Глаза покраснели от слез, нескончаемым потоком лившихся всю ночь, пока она ждала, молилась безмолвно, умирая внутри тысячи раз, в каждой украденной мгновением надежды. Сумка медика висела на плече — последняя опора, наполненная бинтами, целебными травами и угасающей надеждой. Воздух был густым, обжигающим легкие, пропитанный едким дымом, горьким пеплом и тошнотворным запахом тлеющего дерева. Ветер подхватывал искры, словно эфемерные бабочки, окрашенные в цвет осенних кленов, в цвет запекшейся крови, в цвет их любви, обгоревшей, но не уничтоженной. Она увидела его издалека — призрачный силуэт, растворяющийся в дымке, хромающий, но двигающийся вперед, к ней. Ткань рубашки пропиталась кровью — свежей, пульсирующей, и старой, запекшейся коркой. На лице — черные полосы, словно слезы самой ночи, оплакивающие гибель их мира. Но он был жив. Жив! Сердце ее сжалось от невыносимой боли, пронзившей все тело, словно удар молнии. Ей казалось, что если он сейчас упадет, то она рухнет вместе с ним, погребенная под обломками его страданий. Она побежала — босиком по раскаленному пеплу, по острым камням, по тлеющим углям, не чувствуя боли, не замечая преград. Он двигался навстречу, из последних сил, но ноги его подкосились на последнем шагу. Она успела — в самое мгновение, когда он начал падать. Поймала его — руками, наполненными любовью, сердцем, разорванным состраданием, всем своим существом. Он рухнул в ее объятия — тяжелый, обжигающе горячий, но живой. Голова его упала на ее плечо, дыхание — прерывистое, обжигающее — опалило ее шею. — Саске… Голос ее сорвался, перешел в рыдание, которое она так долго сдерживала, погребая в глубине души. Он открыл глаза — медленно, с трудом. Шаринган угас, оставив лишь черные, бездонные омуты, полные боли, отчаяния и чего-то нового, зарождающегося — проблеска света. — Ты должна уйти. Сейчас же. Голос его был хриплым, едва слышным, но в нем звучала та нежность, которую он скрывал за стеной безразличия всю свою жизнь. Она покачала головой, отказываясь верить услышанному. Слезы текли по ее щекам, орошая его лицо, смывая запекшуюся кровь. — Нет. Если ты останешься — я останусь. Я больше не оставлю тебя. Никогда. Даже если весь мир будет против нас. Он смотрел на нее — долго, пристально, словно видел впервые, словно только сейчас позволил себе увидеть истинную глубину ее души. Затем, почти незаметно, кивнул. Это было все. Они пошли — сквозь горящий лабиринт квартала, опираясь друг на друга. Он — на нее, слабую, но непоколебимую, вцепившись пальцами в ее плечо, словно боялся, что, отпустив, она исчезнет, растворится в дыму. Она — тащила его, маленькая, хрупкая, но сильная, как никогда прежде, сильнее стали. Сквозь прорехи ткани на боку сочилась кровь — рана, нанесенная Итачи, вновь открылась, алея, горячая, липкая. Она остановилась в тени рухнувшей стены, одиноко возвышающейся среди хаоса. Разорвала рукав рубашки — свой последний, белый, чистый. Зеленым сиянием вспыхнула чакра — ее магия, ее любовь, ее слезы, исцеляющие его раны. Он не отрывал от нее глаз, словно боялся, что это всего лишь сон. В его взгляде читалась боль, любовь, бесконечная благодарность. Закончив перевязку, она почувствовала, как его пальцы, испачканные кровью, но такие теплые, сжали ее запястье. — Ты дрожишь… Голос его был хриплым, но в нем сквозила та нежность, которую он отчаянно пытался скрыть. — Я боюсь… что ты сейчас скажешь: «Уйди». Он прижал ее ладонь к своей щеке — крепко, до боли, чтобы убедиться, что это реальность, а не мираж. — Никогда. Слышишь? Никогда. Она прильнула к его груди, рыдая, позволяя себе эту слабость, потому что он был жив, потому что он был рядом. Он обнял ее одной рукой, второй все еще придерживая повязку на ране. Прижал к себе, словно боялся, что она исчезнет, как призрак. Они стояли так — в дыму, в огне, в тишине, создавая свой собственный островок надежды. Два сердца, бьющихся в унисон. Два дыхания, сплетающихся в одно. Они стояли на границе горящего квартала. Пламя, пожирающее все вокруг, вздымалось к небу, окрашивая его в багровые тона, цвет осенних кленов, цвет крови, цвет их любви, прошедшей сквозь огонь и не сломленной. Саске обернулся, бросив последний взгляд на то, что когда-то было его домом. Он увидел лишь пепел на месте резиденции, руины храма, угли и обугленные тела на площади, где когда-то кипела жизнь. Он прошептал, едва слышно, но она услышала: — Прости, Итачи. В этих словах не было ненависти, лишь боль, осознание, что сломанный брат — это часть него самого. И любовь, которую он долго подавлял, любовь к брату, сломавшему его, чтобы спасти. Сакура положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, чувствуя, как оно бешено колотится, отчаянно цепляясь за жизнь. — Ты свободен. Он кивнул, не отрывая взгляда от пепелища. Слезы текли по его щекам, но он не пытался их вытереть. Это были слезы освобождения, слезы новой жизни, дарованной ему ею. Они выбрались за пределы квартала, в лес, где когда-то прошлое, наполненное надеждой, Команда 7 тренировалась вместе. Деревья стояли голые, ожидая прихода зимы. Земля, влажная от росы, пахла увяданием, дождем и едва уловимой, призрачной надеждой. Он упал на землю — больше не мог идти. Она подхватила его, опустила на землю, устроив его голову у себя на коленях. Воцарилась тишина. Лишь их прерывистое дыхание нарушало покой леса да ее пальцы, медленно и нежно перебирающие его волосы, словно стараясь запомнить каждую прядь. Он открыл глаза, опасаясь, что это все — лишь сон. — Ты была моим напарником… Теперь — мое сердце. Голос его дрогнул от боли, от любви, от всего, что он так долго держал в себе, скрывая от мира. Слезы, его слезы, текли по щекам, смешиваясь с ее слезами. Она наклонилась и поцеловала его в лоб — долго, словно давала священную клятву. Слезы ее падали ему на лицо. — А ты — мое. И они лежали так — в тишине, в крови, в тусклых лучах восходящего солнца. Два человека, потерявших все, но нашедших друг друга. Настоящих. Позади послышались крики, отблески факелов замаячили сквозь деревья. Клан искал их. Саске попытался встать, но тело отказывалось подчиняться. — Они идут. Сакура ответила уверенно: — Пусть. Мы уйдем дальше. Он посмотрел на нее, словно пытаясь запомнить каждую черту лица, каждую слезинку, каждую каплю крови. — Ты уверена? — Я уверена в тебе. Он кивнул, принимая ее веру как свою собственную. Встал, опираясь на ее руку. Рука в руке, сквозь боль, сквозь кровь, сквозь вечность. Они шли по лесу, медленно, но вместе. Позади оставался дым, поднимающийся от горящего квартала. Впереди ждала неизвестность. Саске остановился, повернулся к ней и поцеловал. Медленно, словно это был их первый и последний поцелуй. Губы в губы, слезы в слезы, кровь в кровь. — Куда теперь? — Куда угодно. Лишь бы вместе. Они ушли, два силуэта, растворяющихся в лучах восходящего солнца, два человека, обретших друг друга на пепелище прошлого. Впереди — целый мир. Позади — лишь обугленные руины. И в руках друг друга — единственное, что осталось по-настоящему живым. Даже если весь мир обратится в пепел, мы будем держаться за руки в этом пепле.